Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Методические указания'
Настоящие методические указания по проведению практических занятий по дисциплине «Стратегический менеджмент» предназначены для студентов по специальн...полностью>>
'Документ'
по пропаганде эффективного использования топливно-энергетических ресурсов, замещения импортируемых энергоресурсов местными энергоресурсами, использов...полностью>>
'Рассказ'
© Публикуемые материалы являются достоянием Русской культуры, по какой причине никто не обладает в отношении них персональными авторскими правами. В ...полностью>>
'Документ'
Управление государственного морского и речного надзора (Госморречнадзор) в соответствии с полномочиями, возложенными постановлением Правительства Рос...полностью>>

Николай Фёдорович Фёдоров письма н. Ф. Федорова печатается по

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Николай Фёдорович
Фёдоров

ПИСЬМА Н. Ф. ФЕДОРОВА

Печатается по:
Н.Ф. Федоров., Собрание сочинений в четырех томах.
Том 4-й, Дополнения и комментарии к 4 т.
Составление, комментарии и научная подготовка текста
А.Г. Гачевой и С.Г. Семеновой.
Издательство «evidentis»,
Москва, 2005

г. Москва – 2005г.
Редакция сайта
БОЛЕСМИР

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПИСЬМА Н. Ф. ФЕДОРОВА 3

1873 3

1874 6

1875 10

1876 13

1878 17

1879 22

1880 23

1882 25

1884 27

1887 28

1888 29

1889 35

1890 39

1891 44

1892 55

1893 64

1894 74

1895 95

1896 109

1897 121

1898 129

1899 174

1900 213

1901 237

1902 255

1903 279

ПИСЬМА НЕ ПОДДАЮЩИЕСЯ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКЕ 286

ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ 287

ДОПОЛНЕНИЯ 299

КОММЕНТАРИИ 305

КОММЕНТАРИИ К РАЗДЕЛУ «ДОПОЛНЕНИЯ» 598

ПИСЬМА Н. Ф. ФЕДОРОВА

1873

1.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 августа 1873. Москва

Ваше дружеское предложение1, добрейший Николай Павлович, я не могу иначе принять, как с большою благодарностью. Вам однако известно, что я в настоящее время не могу выехать из Москвы. До сих пор прочитано 55 листов, всех же листов 140!2 Даже приблизительно трудно сказать, когда будет все окончено. Впрочем, если я не ошибаюсь, учитель земской школы не без удовольствия примет на себя, хотя бы и временно, обязанность архивариуса. При этом только условии, мне кажется, и может осуществиться Ваше прекрасное предложение относительно учеников. Во всяком случае я еще не теряю надежды поселиться у Вас, в Керенске. Свидетельствую мое почтение Фаине Ивановне, Никол<аю> Ивановичу3.

Не забудьте написать: занимают ли детей игрушки, которые Вы купили в Москве?

До свидания. Искренно любящий Вас

Николай Федоров.

М<осква> 19 авг<уста> 1873.

Адресуйте Ваши письма: Большая Грузинская улица, дом Морозова, в кварт<иру> чинов<ника> Иванова.

Как только найду квартиру, тотчас извещу Вас.

2.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 сентября 1873. Москва

Предположение, о котором Вы говорите в письме своем от 29 го августа1, мне кажется, встретит множество едва ли преодолимых в настоящее время затруднений, если даже ограничиться на первый раз введением наблюдений в одной только школе. Упомяну о некоторых. Для барометрических наблюдений нужно определить предварительно высоту места над уровн<ем> мор<я>; инструменты должны быть выверенные; со стороны учителей требуются некоторые познания в физике и физичес<кой> геогр<афии>. Кроме того, дороговизна инструментов может возбудить неудовольствие в Зем<ском> собрании, для которого все это будет казаться излишнею роскошью*. (Эти затруднения главным образом зависят от недостатка в наших городах специалистов (землемеров, врачей и пр.), которые и хотели и могли бы принять участие в этом деле.)

В виду таких затруднений, мне кажется, следовало бы, отложив на время представление этого предположения земскому собранию, заняться подготовительною работою и прежде всего приобресть для учителей, желающих ознакомиться с этим делом, какое-нибудь руководство к метеорологии (лучшее из руководств, известных мне [часть текста оторвана]). Желая, сколько могу, содействовать Вам в этом предприятии, я постараюсь не пропустить ни одного сочинения, выходящего по этому предмету, и извещать Вас о них своевременно. О всем прочем надеюсь переговорить с Вами лично. 64 листа кончены.

Искренно любящий Вас

Н. Федоров

Если можно, пришлите мне записку Вашу о зимних промыслах в Керенском уезде, составленную Вами для Губернс<ких> Ведомостей2. Не забудьте также выслать адрес г<оспо>жи, которая занимается шелководством3.

10 сентября 1873.

3.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 сентября 1873. Москва

Обращаюсь к Вам, добрейший Николай Павлович, с просьбою. В одном из Ваших писем Вы предлагали мне место архивариуса... По известным Вам обстоятельствам я не мог тогда окончательно воспользоваться Вашим предложением1. В настоящее же время — если, конечно, это место остается вакантным и не имеется других каких-либо препятствий — я охотно принял бы его. Но усерднейше прошу Вас не стесняться отказом, если есть хотя малейшие затруднения к осуществлению Вашего тогдашнего предложения. Подумайте хорошенько! — Относительно условий одно только я нахожу несколько неудобным: опасаюсь стеснить Вас, принимая Ваше обязательное предложение поместиться в Вашем доме. Нельзя ли будет приискать очень небольшую, дешевенькую каморку? Вероятно, в Керенске квартиры недороги. Впрочем, полагаясь на Ваше благоусмотрение, остаюсь в ожидании ответа

любящий Вас Николай Федоров.

На проезд, полагаю, не потребуется более 15 и руб.

М<осква>. 20 сентября 1873.

1874

4.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 января 1874. Москва

Оканчивал я последний корректурный лист, когда получил Ваше письмо1, добрейший друг, Николай Павлович. Предложение Ваше, как видите, пришло как нельзя более кстати. Только в условиях Вашего наиделикатнейшего предложения нужно сделать некоторые перемены: плату необходимо уменьшить, а к незначительным занятиям по библиотеке2 присоединить какую-нибудь работу, например, переписку3. Прошу Вас усерднейше обратить внимание на этот, по моему мнению, очень важный пункт. Только, т<ак> ск<азать>, осязательный труд может быть оплачиваем, все же прочее, по Вашему справедливому замечанию, не подлежит денежной оценке.

До 16 го января я останусь на теперешней своей квартире и к этому числу надеюсь получить от Вас ответ. В ожидании ответа я начал собирать различные сведения, относящиеся к Керенскому краю. Из этих материалов можно составить местн<ый> историческ<ий> учебник, который мог бы заинтересовать не одних только учащихся изображением того участия, которое принимал любимый Вами Керенск, как и всякий другой уголок России, в делах Русской земли и какую службу сослужил этому делу4. Об этом предмете надо говорить или очень много, или уже ничего не говорить. При свидании будем говорить много, и тогда, я надеюсь, Вы пожелаете принять деятельное участие в сей работе.

Любящий Вас Ник. Федоров.

М<осква>. 1874 г. 10 января.

5.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 июля 1874. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Выпись, данная Вешнякову на поместье Асайки Бекбулатова Карачурина, по словам Чаева и Соловьева, имеет немаловажное историческое значение1. По желанию Чаева, занимающегося специально этим временем, я убедительнейше прошу Вас переслать к нему помянутую выпись. Адрес его: В Москву, в Оружейную Палату, Помощнику Директора Николаю Александровичу Чаеву. По снятии копии рукопись будет возвращена к Вам в целости. Он же, Чаев, желал бы напечатать вполне всю выпись в приложении к своей книге, которая приготовляется им в настоящее время к печати2, и предлагает, сколько пожелаете, оттисков с этой выписи.

Данные к Истории Керенска, относящиеся ко времени Асайки, можно найти в «Материалах», изданных «Русскою Беседою» в Москве 1857 года3 на стр. 134, 135, 151, 163, 164 и мног<их> других.

---------------------

Свидетельствую мое почтение Фаине Ивановне4, детям, моим хозяйкам и вам.

Любящий Вас Николай Федоров.

Мой адрес: Марьина Слободка, Александров переулок, дом Дорофеева.

Москва, 1874 г. Июля 27.

6.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

12 августа 1874. Москва

Очень жаль, добрейший друг Николай Павлович, что Вы не побывали в Москве, я сообщил бы Вам небезынтересные сведения о Керенске XVII века. Те страницы, которые означены в прошлом письме1, переписаны и ждали Вас. Конечно Вы, по всей справедливости, можете мне заметить, что выпись2 не заставила себя ждать. Сознавая себя неправым, могу только благодарить Вас за ту дружескую поспешность, с которою Вы исполнили мою просьбу. Чаев не замедлил также письменно выразить Вам свою искреннюю признательность3. Еще в одной вине следует принести покаяние: поверьте, что на этот раз я весьма сожалею, что остался, как Вы говорите, верен себе, да неверен — прибавлю от себя — долгу благодарности. Следовало бы, по крайней мере, поблагодарить тех, по милости которых я очень скоро, без всяких задержек и остановок, доехал до Моршанска и кроме всевозможной предупредительности и внимательности ничего другого не видал и за все сие спешу принести мою запоздалую благодарность4. Рассказ о дальнейшем пути позвольте отложить до личного свидания и обратиться теперь к рассказу о Вашем, гораздо более занимательном, путешествии5. Сведения о Болычевке6 любопытны и были бы еще любопытнее, если бы Вы поискали хотя в тех обрывах, из которых Керенцы добывают камень, каких-либо окаменелостей, раковин и т. п. и вместе с образчиками самой каменной породы привезли бы их в Москву, если намерены пожаловать сюда. Ржавец7 ждет от Вас более подробного описания; точно так же и Медвежий угол: Вы, вероятно, помните, что есть в Керенском уезде другой Медв<ежий> угол. Он находится там, где развиляется Ушенка8. Что же касается до Чиуш-Каменки9, до обилия в ней камня, то об этом я слышал от Вас еще в Керенске. И тогда уже сделано было предположение о происхождении Каменки10 (без камня) от Чиуш-Каменки, богатой этим материалом. Предполагалось также для окончательного удостоверения в этом происхождении навести справку о прозвищах крестьян первой Каменки и сравнить их с известными уже Вам крестьянскими фамилиями последней, т. е. Чиуш-Каменки, очевидно, получившей свое название от самой местности, содержащей много камня, а не по наследству или происхождению, как первая Каменка11. Этот прием, кажется, можно употребить для разрешения Вашего недоумения относительно Баранчеевки12. Баранчеевка в XVII в. называлась Вадовскою, но такое же название носила Коповка13, а может быть, и другие селения, лежащие по течению Вада14. Вышеупомянутый способ сравнения прозвищ может дать некоторые указания на происхождение Баранчеевки, если только в ней самой или в ее окрестностях нет какого-нибудь ручья, носящего название «Вада», что, впрочем, мало вероятно.

Очень жаль, что, бывши в Ижморе, Вы не навестили священ<ника> Масловского15, от которого могли получить какие-нибудь сведения об этой интересной местности, принадлежавшей, как Вам известно, Московскому Благовещенскому Собору16. Если случится побывать Вам в сел<ении> Котле, не забудьте расспросить о Кудеяре и его дочери...17 Затем, пожелав Вам, всему Вашему семейству и всему Керенску, о пребывании в котором не забуду, всякого блага, ост<аюсь> любящий Вас

Ник. Федоров

День Ваших имянин мне будет теперь памятен18.

М<осква>. 1874 г. Августа 12.

7.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

25 сентября 1874. Москва

Друг мой Николай Павлович,

Вы, вероятно, уже получили «Рус<ский> Архив» нынешнего года. Этот журнал посылает к Вам П. И. Бартенев1. Обратите внимание в № 8 на статью «Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II», гл. 31 я (Депеша лорда Гарриса лорду Стормонту) и гл<ава> 27 на стр. 397. И<ван> Р<оманович> Рон<цов>, о котором говорится в означенных главах, по словам редактора «Рус<ского> Арх<ива>», был сыном англичанки Брокет2. Некоторые подробности о событиях, в которых участвовал И<ван> Р<оманович>, можно отыскать у Шлоссера в Истории XVIII го века3.

Сведения о Керенске, извлеченные мною из материалов, относящихся ко времени Разина, переданы Н. А. Чаеву для пересылки к Вам вместе с Вешняковскою выписью4. Надеюсь я также получить копию с Наказа, которым (уповательно) снабдило Керенское дворянство своего депутата Ломоносова5.

На письмо Ваше буду отвечать в следующий раз. Видели ли Вы архив Архангельской церкви?6

Пожелав Вам и всем Вашим всякого блага, остаюсь любящий Вас

Ник. Федоров

25 сентяб<ря>

8.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

17 ноября 1874. Москва

Друг мой Николай Павлович, Вы очень меня порадовали, уведомив, что у Вас все по-старому: председателем Ильин, и Вы, конечно, секретарем1. У меня тоже по-старому: Бартенева я оставил...2 В настоящее время нахожусь у Чижова. Он, Чижов, предложил мне заниматься постоянно его библиотекою, т. е. ставить вновь приобретаемые книги и составлять систематический каталог — плата помесячно3. Приняв же во внимание, что новых книг поступает не очень много, составление же систематического каталога не может быть постоянным, Вы увидите, что это занятие не только не может, но и не должно быть постоянным. Есть у меня и другие работы, но тоже временные. Все это, полагаю, может быть покончено к мес<яцу> февралю или марту. Если к тому времени Вам предложат составление отчетов по мировым участкам и Вы найдете возможным передать мне эту работу, то этим доставите Вашему покорнейшему слуге удовольствие прожить хотя некоторое время в Керенске. Что касается до Керенской моей квартиры, по-прежнему остающейся за Вами, признаюсь, это последнее обстоятельство приводит меня в немалое смущение. Я не могу не ценить в нем истинно дружеского расположения с Вашей стороны, но желаю, чтобы оно обходилось Вам не так дорого, и льщу себя надеждою, что Вы устроите это дело согласно моему желанию.

Любящий Вас Н. Федоров.

Поклон мой Фаине Ивановне, вашим чадам и домочадцам и моим хозяйкам.

Относительно Керенской старины могу сообщить Вам очень немногое: сделана мною краткая выписка из Шлоссера т. IV стр. 227—233 о событиях, в которых принимал участие И. Р. Ронцов4.

Отдаленность квартиры (адрес Вам известен: я надеюсь в непродолжительном времени переменить квар<тиру>, о чем не премину известить Вас) препятствовала мне посещать публ<ичную> библиотеку5; к тому же она была закрыта до последних чисел октября. Не теряю надежды приобрести Пахта6 и еще кое-что в этом роде.

17 ноября

1874 г.

1875

9.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 февраля 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Я только что переехал на другую квартиру1 и собирался уже сообщить Вам адрес новой квартиры, как получил от Вас письмо2. Место, которое Вы предлагаете мне в Керенске, к сожалению, я не могу пока принять. То самое обстоятельство, которое дает мне возможность сообщать Вам некоторые данные о прошл<ом> Вашего края, не позволяет мне еще принять место в Керенске. Я нахожусь в настоящее время на службе в Публичной Библиотеке3. Но Вам, может быть, известно, что Библиотека закрывается на летнее время (от 15 июня до 15 го августа). Я желал бы провести это время у Вас в Керенске4. А Вы постараетесь к тому времени собрать сколько возможно более столбцев и друг<их> старинных бумаг. Еще лучше, если, не дожидая лета, Вы побываете в Москве5. Не забудьте притом захватить с собою: 1) тот столбец, в котором упоминается о новокрещенных буртасах; и 2) список Керенских воевод, писан<ный> мною карандашом в тетрадке из синей бумаги6. В Москве же Вы получите материалы для Истории Керенска. Адрес мой: Близ Триумфальной Тверской, в Оружейном переулке, дом Белянкина № 30. Этот дом Вам известен. Мой усерднейший поклон Фаине Ивановне, детям, всем Вашим домашним и моим хозяйкам.

Любящий Вас Н. Федоров.

10.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 апреля 1875. Москва

24 апреля 1875.

Друг мой Николай Павлович

Вчерашний день переехал я на новую квартиру, о чем и спешу Вас уведомить1. Ответа на письмо, отправленное к Вам еще в прошлом месяце2 (какого именно числа, не припомню), по сие время не получено. Хотел было послать к Вам «несколько заметок по поводу школы»3, но счел за лучшее отложить до личного свидания с Вами. Книги, о которых упоминалось в прошлом письме, до сих пор не получены из Петербурга.

Любящий Вас Никол. Федоров.

Адр<ес>: Дорогомилово, дом Мещанина Чижова, в квартире гармониста Соловьева.

В дополнение к прошлому письму нужно прибавить, что выражение «άποκατάστασις των πάντων» (восстановление всего) заимствовано из книги «Деян<ий> Апост<олов>» III, 21, по крайней мере встречено мною это самое выражение с таким указанием у одного из известных писателей.

11.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

15 июня 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Занятия у нас окончились, и я собираюсь к Вам1. 21 июня надеюсь выбраться из Москвы. В Калиновке (кажется так?), вероятно, можно нанять лошадей до Керенска, и Вы очень хорошо сделаете, если не исполните Вашего обещания выслать своих лошадей на станцию. Опасаюсь задержать их, если не удастся выехать в назначенный день.

До свидания

Любящий Вас Николай Федоров.

15 июня 1875.

12.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 сентября 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович

Письмо Ваше получил и очень благодарен за память. Спешу сообщить Вам свой адрес: Малая Бронная, дом Фальковского, в квартире Федора Петровича Петрова1.

С нетерпением ожидаю Вашего приезда в Москву2.

Любящий Вас Ник. Федоров.

24 сентября 1875

13.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

25 ноября 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович

На всякий случай уведомляю Вас, что на нынешней, известной Вам квартире1 я пробуду только до 5 го декабря, да и в библиотеке пробуду недолго: на этих днях подано в отставку2. По переезде на новую квартиру уведомлю Вас. — Писем от Вас со дня Вашего отъезда3 не получал.

Любящий Вас Ник. Федоров.

25 ноября.

14.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

21 декабря 1875. Москва

Друг мой добрейший
Николай Павлович

Месяца через два только мне можно будет принять Ваше дружеское предложение1, за которое приношу Вам свою искреннюю благодарность. Если Вы приедете в конце февраля или в начале марта в Москву, как предполагали2, то мы могли бы вместе отправиться в Керенск. У Вас мне можно будет пробыть месяца два, или даже три. Пока еще я остаюсь при прежней своей службе и на прежней, известной Вам, квартире3 (до 5 го января), поспешите прислать проповедь Вашего священ<ника>4. Написал было я Вам длинное письмо5, но послать не решился. Оно будет ждать личного свидания с Вами в Москве или в Керенске.

Любящий Вас Николай Федоров

21 декабря

1876

15.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 января 1876. Москва

Спешу сообщить Вам адрес новой моей квартиры. Близ Пречистенки, по Хрущовскому переулку, дом Селезнева1. Благодарю Вас за присылку проповеди2. Очень сожалею, что Вы по изменившимся обстоятельствам не можете приехать в Москву в феврале месяце, но я не теряю надежды быть у Вас в марте3. До свидания.

Любящий Вас Ник. Федоров.

6 января 1876.

16.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Не позднее 10 февраля 1876. Москва
Черновое

Больница есть также одно из средств к объединению прихода в общей заботе и к воспитанию прихожан. Только доставляя возможность делать пожертвования для больницы, Вы сделаете истинное благодеяние приходу. Не одни богатые, но и бедные не должны быть лишены этой святой возможности: достаточно нарубить или принести охапку дров, привезти воды в больницу, чтобы послужить «приходу и больнице на пользу», а себе на душ<евное> образование. Следует, мне кажется, избегать, сколько только возможно, денежных пожертвований, ибо деньгами откупаются от сердечного участия в деле. Тряпка, принесенная в больницу, имеет больше образовательного значения, чем денежное пожертвование. В тряпку может быть много вложено души, а только от такого вклада «вещь» получает истинную «ценность». (Политич<еская> экономия не знает такой ценности, ибо эта бездушная наука, считая личную выгоду за единственный двигатель человеческих действий, не только принимает порочное состояние человека за нормальное, но и узаконяет его, т. е. порок возводит в добродетель. Приходская же больница, как неотделимая часть церкви, как «осуществленная молитва о больных», экономическую свою сторону не отделяет от воспитательной.) Через тряпки и бабы могут сделаться попечительницами больницы. Кроме того, они могут принимать и личное участие в больничном деле: почему бы вместо одной постоянной сиделки не предоставить исполнение этой должности усердию всех прихожанок, когда и сколько времени каждая из них пожелает. Таким путем все прихожане без различия пола, от мала до велика могут быть соединены в общем служении больнице и иго этой службы будет благо и бремя содержания ее будет легко. Только тогда прихожане будут считать больницу «своею» и будут дорожить ею, когда она будет поддерживаться усилиями и попечением всех, ибо только то любит человек, на что положил он свой труд и свою заботу.

Как ни важны пособия сами по себе, но еще важнее то воспитание, та привычка, которая усвояется этими действиями. Пособие — это доход, воспитание — капитализация дохода. Первое — жатва, последнее — земля, почва, приносящая постоянные урожаи. Желательно, чтобы пособия делались руками детей. Для них это будет превосходная школа, лучший урок, образование, словом, общение. Только внутри души прихожан может быть положено прочное основание больнице, способное к беспредельному совершенствованию. Сочувствие, расширяясь более и более, отдаст самих <себя> и всю природу обратит в средство лечения, восстановления. Тогда медицина, врачебное искусство, отождествится с Религиею, сделается орудием сей последней.

Относительно денежных пожертвований нужно особенно быть осторожным в приеме их. Не только не просить о таких пожертвованиях, но даже отказываться, если будут их предлагать; благодарить, но не принимать, если будут даже просить о приеме их; тогда только нельзя будет отказать, когда усиленно будут умолять о приеме, как о благодеянии для них, дающих. (Малое пожертвование предпочитать большему.) Такое даяние будет идти от души и потому не может быть отвергаемо. Все сказанное есть только слабый комментарий на притчу о двух лептах.

Приношение, очищенное от всякого принуждения, от самой тени духовного насилия, даст начало настоящей больнице, а не тем призракам больниц, которых довольно много в настоящее время. Отсутствием всякой принудительности, расчета и выгод «Приход» резко отличается от всяких обществ, построенных на юридических или экономических началах. Экономическое общество тем отличается от церковного, или психического, что в первом «вещь» служит не выражением сочувствия, а яблоком раздора — молитва Спасителя представляется в извращенном виде: Ты не во мне и я не в тебе...

Счастливы Вы, занимая место без власти в беднейшем приходе беднейшего из городов России, также небогатой сравнительно с другими государствами. Должность Церковного старосты есть совершенно новая должность: ибо были Храмовые старосты, называвшиеся только Церковными.

17.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 февраля 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович

Спешу отвечать на Ваше письмо. Вчера только (9 февр<аля>) его получил. «Чем занять учеников при посещении ими больницы»1, — спрашиваете Вы. Ответ, по моему мнению, должен заключаться в самом вопросе, если вопрос поставлен надлежащим образом. Из письма Вашего видно, что больница, по недоверию ли прихожан к новому для них делу, или по иным каким причинам, не могла начать своей деятельности2. Следовательно, и занятия детей, при посещении ими больницы, должны заключаться пока в приготовлении только к уходу за больными. В настоящее время приготовляется ко 2 му изданию, изменен<ному> и дополнен<ному>, книга докт<ора> Залуговского под таким именно названием: «Уход за больными»3. Судя по рассказам г. Залуговского (он иногда бывает в библиотеке), книга его может служить некоторым пособием при занятиях с детьми в больнице. Само собою разумеется, занятия не исключают и знакомство с анатомичес<ким> устройством челов<еческого> тела и с гигиеною, как желаете Вы и Ваш брат4. Если вышеупомянутая книга 1 го издания5 еще находится в продаже, то я не замедлю прислать ее к Вам к празднику Пасхи, а может быть и ранее. Надеюсь увидеть Вас в Керенске.

Любящий Вас Ник. Федоров.

18.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

2 апреля 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович.

По некоторым обстоятельствам нахожусь вынужденным отложить свою поездку в Керенск до начала мая, а может быть даже до половины июня. С большим сожалением я решился на такую отсрочку. Ранее не мог Вас уведомить, так как и сам не знал, что должен буду принять такое решение. В ожидании личного свидания, не могу не напомнить Вам об одном намерении Вашем, которое Вы, вероятно, не привели еще в исполнение. Помнится, Вы хотели в качестве Церковного Старосты, вместе с Священником, обойти весь приход в видах ближайшего ознакомления с прихожанами. Желая принять хоть какое-нибудь участие в этом деле, прилагаю при сем 8 рублей на случай, если встретятся при Вашем обходе нуждающиеся в небольшом денежном пособии. Впрочем, представляю Вам употребить их, как Вам заблагорассудится. Что касается до семян шелковичного червя, то кроме Маслова добыть их негде1. Если найдете возможность довольствоваться масловскими, то напишите, и я пришлю их по почте.

Любящий Вас Ник. Федоров.

2 апреля 1876.

19.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 мая 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович

Семена шелковичного червя отправлены к Вам еще 28 апреля и, вероятно, уже получены Вами1. Хлопоты по этому делу принял на себя, по моей просьбе, П. Егор. Гусев2. Что касается присылки мастера3, то дело это такой важности, что не мешает об нем крепко подумать. Расходы по содержанию мастера, устройству кузницы будут лежать, конечно, на тех же плечах, которые уже обременены больницей, школою? Не слишком ли?

Любящий Вас Ник. Федоров

8 мая 1876.

20.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

1 июня 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович,

Из последнего Вашего письма видно, что Вы намерены приехать в Москву в начале июля, я же собирался в Керенск в июне (не ранее 21 июня). Стало быть, если Вам нельзя будет перенести Вашу поездку с июля на начало или середину июня, то и мне не придется быть в Керенске. Прошу Вас не замедлить ответом, можете ли Вы изменить время Вашей поездки в Москву. Впрочем, я ни в каком случае не останусь в Москве на вакационное время. Есть еще у меня просьба к Вам: на случай, если может состояться моя поездка в Керенск, то я бы просил Вас отложить Вашу полемику1 до этого времени. Буду надеяться, что Вы сделаете эту уступку.

Любящий Вас Николай Федоров.

1 июня 1876.

21.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

15 июня 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Спешу уведомить Вас, что я намерен выехать из Москвы 19 июня1, а может быть и раньше.

Любящий Вас Ник. Федоров.

15 июня 1876 года.

1878

22.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 30 марта и 6 апреля 1978. Москва

Добрейший и многоуважаемый
Николай Павлович,

Сейчас получил Ваше письмо и спешу отвечать. Из этой поспешности Вы можете видеть, как обрадовало меня Ваше желание возобновить переписку. Надеюсь, что Вы не ограничитесь перепискою и не оставите меня своим посещением, когда будете в Москве, или же, если Вы найдете это более удобным, я готов побывать у Вас в Керенске. Желательно бы было получить от Вас несколько подробностей о Керенской школе и о Ваших частных делах. Мой адрес: Большой Козицкой переулок, дом Свешниковой № 377. Арбатской части 5 кварт<ала>. Посылаю адрес на случай приезда Вашего в Москву, писать же гораздо удобнее чрез Музей, когда Вы уже это и сделали1.

Подробный ответ на Ваше письмо надеюсь доставить Вам чрез несколько дней2.

Любящий Вас Н. Федоров.

23.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

25 апреля 1878. Москва

Ожидания мои, добрейший и уважаемый друг Николай Павлович, к величайшему сожалению, не сбылись. Сегодня я получил Ваше письмо от 19 апреля. До половины июня, как видно, нельзя надеяться на свидание. А до того времени, как бы ни было мне желательно побеседовать с Вами письменно о вопросах, затронутых в рукописи1, но я должен отказать себе в этом удовольствии. На рукопись пришлось сделать столько замечаний, что ни в каком письме их уместить невозможно. Всякое же сокращение может повести только к большим недоразумениям. Ответ на Ваше первое письмо2 хотя и был готов при получении рукописи, но по тем же причинам я послать его теперь не могу, а сохраню до личного свидания с Вами, в ожидании коего остаюсь

любящий Вас Ник. Федоров.

Что касается до руководства для занимающихся фотографией, то употреблю все усилия, чтобы отыскать и выслать к Вам.

Забыл Вас спросить, обратили ли Вы внимание на статью Мечникова «Воззрение на человеческую природу», помещенную в Вестнике Европы 1877 № 43. Статья замечательная, прочтите, если не читали.

25 апр<еля> 1878.

24.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 мая 1878. Москва

Рукопись Ваша1, многоуважаемый друг мой Николай Павлович, далеко не произвела на меня такого неприятного впечатления, как Вы полагаете. Недостатки, кои в ней, по моему мнению, заключаются, могут только послужить к вящему уяснению самой сути дела. Мне кажется, достаточно трех или четырех дней личного свидания, чтобы придать ей надлежащий вид. Если Вам нельзя будет побывать в Москве, то не забудьте, что я буду свободен от занятий по библиотеке от 15 или даже 14 июня.

Живу я в настоящее время в слободке Потылихе у Воробьевых гор (Серпуховской части, 5 го квартала, дом Прохора Герасимова). Письмо, которое Вы просите прислать к Вам, решительно не может служить для той цели, для коей Вы желаете его иметь, потому что оно написано до получения рукописи2. Что касается руководства по фотографии, то поиски мои по сие время были безуспешны. Обращался я к фотографу, но эти господа сами не занимаются приготовлением пироксилина, а покупают его. В химических руководствах, кои я просматривал, приготовление этого препарата описывается так же неудовлетворительно, как и в известном Вам руководстве Ольхина3.

До свидания

любящий Вас Николай Федоров.

20 мая 1878.

25.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

14 июля 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Премного благодарен Вам за высылку 4 х листов рукописи, полученных мною при двух письмах, первое от 4 и второе 8 го июля1. Ответ на Ваши письма не мог доставить к Вам тотчас по получении их: дождь, грязь и холод помешали мне быть в Москве, откуда только и можно отправить письмо2. Кроме того, спешу окончить к Вашему приезду в Москву работу, начатую в Керенске, — приготовлено 8 листов, кои составляют, как мне кажется, необходимое и продолжение, и объяснение, и дополнение к находящимся у Вас листам. Поправки, сделанные Вами, мне кажутся и совершенно уместными, и необходимыми. Вообще вся рукопись требует и пересмотра, и исправления. С нетерпением жду Вашего приезда.

Любящий Вас Никол. Федоров

14 июля 1878.

26.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

23 июля 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Очень благодарен Вам за высылку еще 3 х листов (9—11)1. Мне совестно, что я Вас так утруждаю. В прошлом письме я уже предлагал Вам не торопиться высылкою и еще лучше привезти их с собою. Настоящее письмо есть уже четвертое. Первое послано 14 июля, а третье 20 го2. Уведомления же о получении их я до сих пор не имею. Вероятно, Вы их не получили. Нынешнее письмо опущу в какой-нибудь другой почт<овый> ящик.

Любящий Вас Ник. Федоров

23 июля 1878.

27.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

29 июля 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Четыре письма к Вам послано1, а уведомления о получении их я до сих пор не имею. Настоящее, пятое, письмо пошлю заказным. От Вас получено 2 листа введения и 11 листов текста2.

Жду Вашего приезда3.

Любящий Вас Никол. Федоров.

29 июля 1878

28.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

22 августа 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

На днях Вы должны получить из книжного магазина Соловьева: Систему Астрономии Хандрикова 1 й том; Славянскую книгу для чтения Толстого (4 я книжка). Из магазина Вольфа: Славянскую грамматику Классовского1. Был во всех известных книжных магазинах в Москве и ни в одном из них не нашел ни астрономии Бруннова, которая считается лучшею, ни астрономии Савича2. В Центральном Магазине и у Вольфа надеются отыскать эти книги, и если для Вас не окажется годным сочинение Хандрикова, то тогда можно будет выслать одно из этих руководств, или даже и оба, если, конечно, найдутся. Славянских же и Русско-Славянских грамматик очень много, я затрудняюсь в выборе: специалистов же, с коими можно бы было посоветоваться, в настоящее время еще нет в Москве.

---------------------

Станислав Осипович Василевский значится, по адрес-календарю на 1878 год, врачом для бедных по Мясницкой части — адрес его: Мясницкой части, 3 го квартала, Армянский переулок, дом Торонова3. Что касается до шубы, то она оставлена у И. С. Половцева4; оценена <в> 10—15 рублей. Оставить за собою я еще не решился.

Любящий Вас Никол. Федор<ов>.

Свидетельствую мое почтение Юлии Владимировне5.

Москва

22 августа 1878.

29.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

12 сентября 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Замечания Ваши, высказанные в письме от 21 августа,1 мне кажутся совершенно справедливыми, конспект предисловия2 составлен, по моему мнению, весьма хорошо; о самом же предисловии нельзя сказать того же: оно очень неудовлетворительно.

Ответ на Вашу заметку о «долге»3 хотя и готов, но я подожду его посылать.

Из Книж<ного> Магазина Вольфа Вы должны получить 2 е Грамматики: Буслаева и Смирновского4. Что касается астрономии Брюннова, то она выписана из С<анкт>-П<етер>б<ур>га Вольфом, но еще не получена. К Вам были посланы от Соловьева и Вольфа книги: грамм<атика> Классовского, Аст<рономия> Хандрикова и славянс<кая> книжка для чтения Толстого5, но получили ли Вы их, мне неизвестно.

Любящий Вас Ник. Федоров.

Передайте мой поклон Юлии Владимировне.

Москва

12 сентября 1878 г.

30.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

21 ноября 1878. Москва

Многоуважаемый друг мой Николай Павлович,

Приношу Вам глубочайшую благодарность за доставление рукописи1. При поспешности, с коею она была составляема, в нее вкралось так много недостатков разного рода и оказалось так мало порядку, что чтение этой рукописи произвело на меня не очень приятное впечатление, особенно последние листы. Исправления начаты, и я постараюсь окончить их к Вашему приезду. Я очень нуждаюсь в Вашем совете и помощи. Отправляя последнее письмо2, очень опасался я, чтобы Вы не прочли в нем нежелание с моей стороны выслушивать замечания. Могу Вас уверить, что именно страдаю от того, что ни от кого не слышу их. Шубу Вашу у Ив<ана> Серг<еевича>3 я взял, хотя и не пользовался ею, так как погода стоит очень теплая. Итак, я Вам должен состою 15 рублей, кроме оставшихся 4 х, если не ошибаюсь. У Вольфа давно не наводил справок относительно астрономии Брюннова4, да и не знаю, нужна ли она Вам в настоящее время; если нужна, напишите, или еще что другое нужно. Впрочем, вышеозначенный капитал я не могу уплатить вдруг, а с некоторою рассрочкою. Такой громадной суммы я еще никогда не был должен.

Вашей супруге, Юлии Владимировне, свидетельствую мое глубочайшее почтение.

В ожидании Вашего приезда остаюсь любящий Вас Ник. Федоров.

21 ноября 1878.

1879

31.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 мая 1879. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Книжку «О метеорологических наблюдениях», изданную в Николаеве1, я привезу с собою, если найду в Москве, что однако весьма сомнительно. Нынешний день я был уже в двух или трех книжных магазинах, но поиски мои окончились безуспешно. Приехать к Вам я постараюсь числа 5 го или 6 го июня2. Чай или привезу с собою, или же вышлю к Вам чрез чайный магазин. Живу я в настоящее время: в слободке Потылихе, дом Герасимова, у Воробьевых гор. (Серпуховской части, 5 квартала.)

До свидания. Кланяюсь Юлии Владимировне и детям.

Любящий Вас Ник. Федоров.

24 мая 1879.

О дне выезда извещу Вас в непродолжительном времени.

32.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

31 мая 1879. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович. Не получив еще ответа на письмо свое от 23 мая1, я не знаю, застану ли Вас в Керенске, если выеду прежде 15 июня2. Буду надеяться, что настоящее мое письмо Вы получите еще до 6 го июня, когда я думаю выехать из Москвы к Вам. Музей будет закрыт, по случаю перестроек, с 1 го июня3. Кланяюсь Юлии Владимировне и детям.

До свидания

любящий Вас Н. Федоров

31 мая 1879 г.

Чай к Вам отправлен из Магазина Генералова на Арбате.

1880

33.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 января 1880. Москва

Многоуважаемый Николай Павлович!

Приведенное Вами место из Пос<лания> Ап. Павла, допускающее и мистическое толкование, решительно не может быть поставлено эпиграфом к рукописи явно антимистического содержания1.

Мало того, нужно выбрать такой эпиграф, который бы прямо говорил против метафор, против уединенных мечтаний, спасений в одиночку, причем мечта принимается за действительность, — вообще против мистицизма. Правда, мистицизм принимает иногда повальный характер... но, говоря вообще, он развивается преимущественно у людей, любящих [уединение] или склонных к уединению. У тех же, кои находятся в невольном уединении и бездействии, мистицизм едва ли может встретить хороший прием. Прелести изолированного положения мне хорошо известны, и никак нельзя сказать, чтобы я благословлял одиночество и бездействие, — прошу извинить за эгоистическое отступление.

Рукопись, о коей Вы упоминаете в своем письме, вся, можно сказать, пропитана ненавистью, даже злобою против одиночества, следовательно, не лишена и человеколюбия. Мистический эпиграф тут вовсе неуместен. Если бы обстоятельства не помешали Вам побывать в Москве, Вы еще более убедились бы в этой истине, и я весьма сожалею, что предполагаемая поездка не состоялась. Все дополнения, все вновь составленное имеет целью разъяснить учение об истинном долге. Только не ознакомясь с этим, Вы могли придумать негодный эпиграф.

Уважающий Вас Николай Федоров.

8 января 1880.

34.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

23 октября 1880. Москва

Многоуважаемый Николай Павлович,

Словацкая сказка, о которой Вы пишете1, не имеет большой важности и может, мне кажется, быть опущена. Статью2, указанную в Вашем письме, я пересмотрел и нашел там несколько замечательных разъяснений первоначального значения слов, напр<имер>: солнце — родитель, смертный — одно из древнейших названий человека, тело — труп... Выражение: «человек научился понимать» и пр. чрезвычайно знаменательно, хотя и применено только к [1 слово неразб.] свастике. Мне кажется, сообразно этому правилу слова «отец, мать» должны были первоначально иметь смысл не того, или тех, которые дают жизнь, а наоборот, тех, которым дают жизнь, принося на их могилу пищу, питье. Впрочем, всей статьи я не читал.

---------------------

Обещание Ваше приехать в Москву меня очень обрадовало. Музей закрывается на праздник Р<ождества> Х<ристо>ва только на 3 и дня. Гораздо лучше, если Вы приедете в самом начале января, тогда у меня, может быть, найдется рублей 15 или даже 20 лишних.

Постарайтесь же исполнить Ваше обещание.

Уважающий Вас Ник. Федоров

23 октября

1880.

Юлии и Ольге Владимировне3 кланяюсь, а также и всем детям4.

1882

35.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

12 января 1882. Москва

Многоуважаемый Николай Павлович,

Недели чрез две, по всей вероятности, я положительно напишу Вам: будет ли у меня возможность побывать у Вас в Керенске зимою, или придется отложить поездку до лета1. Благодарю Вас за присылку рукописи2. Сегодня я получил письмо от Влад<имира> Сер<геевича>, которому сообщил эту часть рукописи для прочтения. Вот начало этого письма: «Прочел я Вашу рукопись с жадностью и наслаждением духа, посвятив этому чтению всю ночь и часть утра, а следующие два дня много думал о прочитанном». Далее заявляется безусловное согласие с прочитанным3. Говоря беспристрастно, в рукописи много недостатков, и самый существенный состоит в том, что у этого, если можно так выразиться, здания нет входа и хотя он строится, но еще не окончен. Желание Ваше относительно Н. Н. Страхова отчасти исполнилось. Он читал начало рукописи (предисловие). В споре, возникшем по этому поводу, сторону рукописи держали Л<ев> Н<иколаевич> и Вл<адимир> Сер<геевич>, а Н. Н. Ст<рахов> был против рукописи4. Меня при этом не было.

Затем остается только пожалеть, что я не могу теперь же приехать к Вам. Передайте мой поклон Юлии и Ольге Владимировнам5, Григорию Павловичу6, детям.

Уважающий Вас Ник. Федоров.

От Мамонтова Вы должны получить окончание Истории Греции Герцберга7

В Петербурге есть Петерсон, который пишет в «Новом времени»8 и пишет, хотя весьма смутно, — так мне говорил Вл<адимир> Сер<геевич> — то самое, что есть и в рукописи. — Не родственник ли Вам?

12 января 1882.

36.

А. Е. ВИКТОРОВУ

16 мая 1882. Керенск

Глубокоуважаемый Алексей Егорович,

Обращаясь к Вам с покорнейшею просьбою, надеюсь, что Вы не откажетесь получить по прилагаемой при сем доверенности жалованье и переслать его ко мне, по нижеозначенному адресу. Чувствую, что «согреших на небо и пред Музеем»1 и поступаю как наемник, но никак не могу приехать ранее начала июня. Вы премного обяжете меня, если уведомите, нужно ли будет приехать к этому времени или нет; полагаюсь на Ваше решение. Прошу передать мой поклон Дмитр<ию> Петровичу, Юрию Дмитр<иеви>чу, Евг<ению> Фед<орови>чу, Елп<идифору> Васильевичу, Адол<ьфу> Петр<ови>чу, Егору Иван<ови>чу, Ник<олаю> Ник<олаеви>чу2.

Готовый к услугам Н. Федоров.

Адрес: Керенск, Пензенской губ. Николаю Павловичу Петерсону.

Керенск 1882. Мая 16.

1884

37.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

После 22 апреля 1884. Москва

Черновое

Ваше замечание совершенно справедливо, что статья о местной Истории1 имеет очень большое значение, потому-то на нее нужно обратить большое внимание. Прежде всего самое название статьи — «О местной Истории», — как очень отвлеченное, нужно изменить. Участие местности во всеобщей жизни, Истор[ии], выраженное живописно, архитектурно, есть Музей, храм, составляющий только проект участия в естественной жизни природы. Разница большая: Музей или храм есть что-то [1 слово неразб.], что можно вообразить, и если он будет представлен в истинном виде, как выражение Царства Божия, то он может увлекать, может сделаться предметом не мечты только и даже постоянной думы, но и действия2.

1887

38.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 августа 1887. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович.

Прежде всего приношу мою искреннюю благодарность Вам, Вашей супруге и всему Вашему семейству за все время моего пребывания в Керенске1, оставившего во мне очень отрадное впечатление. С величайшею благодарностью возвращаю Вам часть долга (8 рублей), на 2 руб. прошу Вас купить, что заблагорассудите, для подарка крестнице в день ее имянин и имяниннику 30 августа2. Сообщите, при случае, Григорию Павловичу прилагаемый при сем перевод нескольких слов, взятых из списка населенных мест Инсарского уезда3: Ускляй — сплавная река; Сиялейка — серебряная; Акшанес — беленькая; Широкоис или Шерькаис — волнистая. Эти 4 е слова, по мнению сообщившего мне этот перевод, несомненно мордовского происхождения. Следующие же 4 е слова он считает сомнительными: Костыляй — источник, буквально — откуда река; Пелетьма — страшная или опасная; Вязера — высокая вода; Потишь — река, поросшая травою, буквально — полу и трава.

Еще раз благодарю Вас и Юлию Владимировну и желаю Вам всего лучшего

Уважающий и любящий Вас

Ник. Федоров

20 августа 1887.

1 го сентября постараюсь выслать Вам Персидс<кий> [1 слово неразб.] и все прочее.

1888

39.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 января 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович,

В Вашем письме1 больше всего поразило меня известие о предстоящей продаже дома*. Судя по Вашему молчанию, я считал это дело благополучно оконченным. Незадолго до получения Вашего письма видел я Л. Н. Толстого2. Спрашивал он об Вас, говорил о бабушке Юлии Владимировны3. Тут был удобный случай сказать ему о Вашем настоящем положении, что, конечно, было бы равносильно просьбе**. Что такой случай может повториться — это весьма вероятно. Но не забудьте: у Толстого есть непоколебимое убеждение, что он может располагать лишь теми деньгами, которые он выручает от ручного труда...

---------------------

Случай на этот раз не заставил себя ждать. Сегодня ([1]9 янв<аря>) опять видел Толстого и сказал ему о Вашем деле***. Хотя рассказ мой об этом и не был так убедителен, как бы я желал, но тем не менее нужно быть совершенно лишенным проницательности, чтобы не заметить в моих словах просьбы. Я же с своей стороны желал бы быть уличенным в грубейшей ошибке, полагая, что слова мои никаких последствий иметь не будут. Припомните толкование графа на текст: «а Сын Человеческий не имеет, где главы преклонити». Что сказал бы Не имевший пристанища, выслушав, «что только животные имеют дома»?4 Очевидно, под видом толкования кроется возражение...

Но иногда люди бывают лучше своих теорий.

Остается еще один человек, который мог бы оказать свое содействие, если бы захотел. Один из моих знакомых обещал поговорить с ним5. Но и тут надежды очень мало. Поэтому, если г. Логвин<ов> предложит Вам нужную для Вас сумму6, то, по моему мнению, Вы не должны своим отказом лишить свою семью очага и дома*.

Поздравляю Вас, Юлию Владимировну и все Ваше семейство с Новым годом и желаю всем Вам оставаться на старом месте. За присылку 2 х посл<едних> листов благодарю.

Любящ<ий> и уваж<ающий> Вас Н. Федоров.

19 янв<аря> 1888

40.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

11 февраля 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Обрадованный благополучным окончанием дела о доме1, я откладывал ответ на Ваше письмо со дня на день, желая познакомить Вас с одним произведением, которое прошло незаметно у нас, да и не у нас только. Автор** назвал свое произведение романом, но такое название лишь совершеннейшая клевета относительно первой половины сочинения; что же касается второй половины и особенно последней страницы, то эта часть заслуживает того, чтобы ее заклеймить именем романа, даже самого пошлого романа, впрочем, не столько за то, что в нем написано, сколько за то, что в нем не дописано. Даже 2 е или 3 и строки в конце могли бы поправить дело. «В Мареммах» — так названо это сочинение***. По прочтении оказывается, что «В Мареммах» означает «над Кладбищем». Миазмы же, висящие над этою местностью, служат наилучшею защитою, крепостью для этих старых могил, могил самого загадочного народа — этрусков4. Этрурия — это европейский Египет, но более таинственный, чем африканский. Язык этрусков, несмотря на все усилия лингвистов, остается непроницаемою тайною. Вопрос о родстве и смерти, по моему мнению, положен в основу этого произведения, которое потому уже нельзя назвать романом, что героиня этой повести узнает, что такое любовь, вместе с мыслию о смерти своей воспитательницы, так что любить означает для нее — не пережить умерших (стр. 104 и 108). 1 я глава этого произведения начинается взятием в плен или арестом Сатурнино Мастарны, разбойника, руки которого низвели многих в мрачный аид. Такое начало показывает, что героем этой поэмы будет не бандит, хотя народ и считает его героем (чем-то в роде Карла Моора), хотя и по самому имени он — один из потомков того рода, который дал Риму царей. 2 х летнюю дочь этого потомка лукумонов5 автор отдает на воспитание старухе — последн<ей> отрасли мирных вальденсов6, — старухе, утратившей сыновей, дочь, внука и «живущей воспоминаниями об умерших». Берет эту воспитательницу автор у самой высокой вершины высочайших гор Западн<ой> Европы, полагая, конечно, что цивилизация не коснулась еще этих высот. Мудрая, несмотря на свою простоту, воспитательница, утаив от своей воспитанницы ее происхождение, образует из нее дочь человеческую. Объявив же родителей ее умершими, она (сама того не подозревая) направляет любовь дочернюю к миру умерших. Благочестивая старуха нарекает ее Мариею, по имени Магдалины, которую она смешивает с египетскою ее соплеменницею. «Таким образом не совершившая еще греха, — гов<орит> авт<ор>, — получила имя раскаявшейся грешницы», т. е. в этом имени выражается идея первородн<ого> греха в религиозн<ом> смысле и наследствен<ного> порока в секулярном смысле. Народ зовет ее чайкою, Музою. Имя Марии забыто, но при чтении 12 ой главы нужно вспомнить об этом имени7. Я постараюсь приобрести этот роман и прислать Вам (самое любопытное оставляю до следующего письма). Юлии Владимировне и всему Вашему семейству шлю мое глубочайшее почтение.

Бабушка Юлии Владимировны говорила Л. Н. Толстому, что отец его был влюблен в нее, и я, сказал мне Толстой, верю в это8.

Глубоко уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

11 февраля 1888.

41.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

9 сентября 1888. Москва

Премного благодарен Вам, глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович, за присылку 3 х листов1, и тем более благодарен, что очень хорошо понимаю, что последние 2 листа стоили Вам немалого труда. Недоконченную фразу в одном из этих листов надеюсь окончить вместе с Вами, так как я питаю некоторую надежду, что Вы сами приедете с отцом2 в Москву. Клиника уже открыта, о чем послана Вам телеграмма.

Хотел я Вам послать несколько листков из сочинения Л. Уорда, переведенных Кожев<никовым>, в которых говорится об контроле над природою, т. е. о чем<-то> в роде регуляции3, но в той же надежде на Ваш приезд я отложил посылку. Есть у меня книга — служба на Успение Пр<есвятой> Б<огоро>д<и>цы, составленная по образцу вечерни Вел<икого> Пятка и утрени Вел<икой> Субботы4. Эту книгу могу также Вам передать. Продолжаю заниматься статьею, которая начиналась, если не забыли, словами: «История есть всегда воскрешение, только для ученых оно есть метафорическое, т. е. знание только, а для народа действие, но только мифическое»5. Читаю при этом Кареева6, который находит, что История не будет иметь смысла, если счастие будет принадлежать только будущим поколениям; нужно, чтобы и прошедшие не были несчастливы, т. е. не были приносимы в жертву будущим, и тем не менее в прогрессе он находит удовлетворительное решение этого вопроса, и притом относит это решение не к Историософистике, а к Историософии7. Об этом вопросе можно было бы побеседовать, если приедете в Москву. Принося еще раз искрен<нюю> благодарность, остаюсь любящий и уважающий Вас

Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

9 сент<ября>

1888

42.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 9 сентября и началом октября 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович В то время, как я получал от Вас начальные листы «Вопр<оса> о прич<инах> небратст<ва>» — этого неученого произведения, — у меня были под руками Тезисы докторской диссертации и самая диссертация профес<сора> Кар<еева> под названием «Основные вопросы философии Истории»1. И хотя в докторской диссертации и неученом произведении предмет один и тот же, т. е. жизнь человеческого рода, — но для бесстрастного взора философа небратство не составляет глубочайшего извращения жизни нашего рода, а потому и не входит в основные вопросы, и даже, как далее будет видно, противуотеческое движение делается для него руководящею идеею, а небратство — целью. Полное заглавие диссертации: «Основные вопросы фил<ософии> Истории. Критика историософических идей и опыт научной теории историософического прогресса», т. е. критика различных мнений о смысле жизни и попытка создать свое собственное мнение об этом предмете. Чтобы дать понятие о последнем, выписываю вполне определение, которое он <(Кареев)> дает прогрессу, сожалея, что по многословию нельзя сделать из него эпиграфа. «Прогресс, — говорит он, — есть постепенное возвышение уровня человеческого развития. В этом смысле прототипом прогресса является индивидуальное психическое развитие»2 [дальнейший текст представляет собой черновой набросок фрагмента 1 части «Записки» со слов «Прогресс, — говорит один известный профессор» до слов «и вся деятельность человеческая, умственная и физическая, есть проявление этой цели» и 8 примечания к 1 части «Записки» (см. Т. I наст, изд., с. 50—53, 64-66).]

43.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

14 октября 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Принося Вам искреннюю мою благодарность за присылку 2 х листов рукописи1, я удивляюсь не медленности высылки, а тому, что Вы находите возможным, при всех Ваших делах, уделять время и на это еще занятие. Я же с своей стороны не мог ничего сделать, а взялся еще передать Вам, вместе с поклоном от Ф. И. Буслаева2, следующую его просьбу: ему нужно экземпляров 20 или 25 того номера «Пензенских Губернских Ведомостей», в котором напечатана статья Селиванова под заглавием: «Юбилей Ф. И. Буслаева»3. Он, т. е. Ф. И. Буслаев, желает, чтобы Вы попросили Редакцию «Пенз<енских> Ведом<остей>» о высылке ему этого № а в сказанном количестве (или даже чем больше, тем лучше) экземпляров по следующему адресу: Большая Молчановка, дом Бернова... Для чего он выбирает окольный путь, когда можно идти прямою дорогою, т. е. обратиться прямо с своею просьбою в редакцию, — для меня совсем непонятно.

Еще раз благодарю Вас за присылку, остаюсь

любящий и уважающий

Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

14 окт<ября>

1888

44.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

22 декабря 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович. Премного благодарен Вам за присылку еще двух листов, так что теперь у меня имеется 10 листов первой и столько же листов второй рукописей1.

Кроме тех сочинений о сторожевых линиях, о которых было сообщено Вам в прошлом письме2, есть еще и другие, но отыскать их в Вашей библиотеке нельзя, конечно, потому, что их и нет там. Что касается до обещанных извлечений из сочинения Георгиевского «Анализ иероглифической письменности, как отражающей в себе Историю жизни китайского народа»3, то делать эти извлечения, не рисуя самых букв, бесполезно, а рисуя буквы по памяти, легко впасть в ошибку. Приведу Вам мнение одного из синологов (Абель-Ремюза) о китайских буквах. «Ни на одном языке, — говорит он, — невозможно передать энергию этих (т. е. китайских) живописных букв. На место наших условных, произносимых, бесплодных (stériles) знаков китайское письмо представляет глазу самые предметы, и в этих предметах оно изображает только то, что в них есть самого существенного, так что нужно несколько фраз, чтобы исчерпать значения одного только (китайского) слова»4. Оно как будто имеет целью превзойти и живопись, отбрасывая от нее излишнее, и фонетическую грамоту, восстановляя исчезнувшую в сей последней жизненность. А иероглифическая письменность Китая отражает в себе историю не китайского только народа, как сказано в заглавии книжки, а первобытную Историю всего человеч<еского> рода, и не первобытную только, а и настоящую у всех нецивилизованных народов, не исчезнувшую совершенно и у цивилизованных. В анализе китайс<кой> письменности находится много такого, что подтверждает сказанное в рукописи о культе предков, о происхождении искусств, даже о санитарном вопросе5. В будущем месяце надеюсь я приобрести эту книжку и прислать Вам. Гораздо труднее будет отыскать соч<инение> Лядского «Новое объяснение грозы», потому что оно издано в Ковенской Губ<ернии>6.

Поздравляю с праздником Рождества Христова и Новым годом Вас, Юлию Владимировну и Все Ваше семейство.

Глубокоуважающий и любящий

Н. Федоров

22 декабря

1888

1889

45.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

1 января 1889. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович.

(Вместе с этим письмом) посылаю в гранках статью о Л. Уорде1. Насколько можно судить из краткого изложения этой статьи, Л. Уорд отвергает естественный прогресс и признает только прикладное знание, т. е. требует, чтобы наука служила пользам и выгодам человека, т. е. наука жива только в мертвых произведениях мануфактуры. Он присвоивает себе право делить науки на живые и мертвые, подобно языкам. При этом он забывает, а может быть и не понимает, что наши языки, состоящие из слов, утративших смысл, не могут быть названы живыми и только при помощи мертвых языков могут возвратить жизненность. Очень может быть, что он и признает, что наука не должна быть знанием причин вообще, но едва ли этот американский кулак и эпикуреец в состоянии понять, что наука должна быть вопросом о причинах небратства, или такой розни, которая делает нас орудиями слепой силы природы, орудиями стеснения и вытеснения, т. е. смерти. Точно так же он, конечно, не понимает братства, или объединения человеческого рода для регуляции слепой силы природы, или обращения ее в орудие сыновнего чувства, как всеобщечеловеческого. На природу он смотрит как на предмет не регуляции, а эксплуатации, потому-то и заслуживает наименование кулака. Он вовсе и не желает, чтобы слепая сила природы стала выражением общей воли и разума, а хочет наложить на нее произвол искусственных потребностей, к которым он, погрязший в тине городской жизни, — не может отнестись критически. Хотя Л. Уорд противник теории невмешательства, но он вовсе, по-видимому, и не думает об обращении ученого сословия, школы, в комиссию, т. е. полном обращении знания в действие (а без этого превращения наука останется схоластикою, хотя и позитивною), в выработку проекта обращения слепой силы в нравственно разумную.

«Генетический прогресс, — по Л. Уорду, — имеет результатом рост». Конечно, под понятием рост тут разумеется*, по крайней мере, должно разуметься и рождение, как его <(роста)> продолжение в измененной форме. Рождение же есть отделение, распадение, которое и делает нас орудиями естественного, генетич<еского> прогресса со всеми вышесказанными следствиями. «Росту в телеологическом прогрессе соответствует, — по Уорду же, — мануфактура». Но разве можно росту, если даже и не понимать его в таком обширном смысле, противополагать мануфактуру как будто выражение всего творчества человеческого рода, рода, понимающего притом истинное значение рождения. Если рожденных (т. е. сынов) снабдить предведением и знанием слепой силы природы, то нужно будет лишить их совершенно совести, чтобы деятельность их превратилась в производство мануфакт<урных> игрушек, а не в регуляцию. Только субъективное чувство (не американское даже, а собственно уордовское) может находить счастие в мануфактуре.

Во всяком случае система, которая хочет разумную силу человека обратить на производство игрушек, а в природе видит материал для этих игрушек, должна быть отнесена к детскому возрасту человеческого рода.

Поздравляю Вас, Юлию Владимировну и все Ваше семейство с новым годом.

Уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

1 января 1889 г.

46.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

5 марта 1889. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович. Не знаю, как и выразить Вам свою признательность за Ваше предложение приехать на Пасху в Москву; но было бы непростительным эгоизмом с моей стороны принять Ваше предложение. Если будет возможно, я сам постараюсь приехать в Керенск к Празднику Пасхи.

---------------------

Возражение на сочинение Лядского было помещено в 12 № 1886 года «Русской мысли». Это возражение, к сожалению, заключает в себе голословное отрицание, приправленное порицаниями, а также и похвалами, которые хуже прямой брани. Возмутительно издевательство столичного ученого над скудостию ученых пособий, которыми может пользоваться обитатель глуши1. Но как ни велики средства первого сравнительно со средствами второго, разница эта пред таким явлением, как гроза, совершенно ничтожна, а потому и превосходство, которое не умеет скрыть рецензент, вовсе не так велико, как он думает.

Если же г. Лядский в своих наблюдениях одушевлен тою мыслию, о которой говорится в заключении его статьи, то его нравственное превосходство над всеми учеными, которые сами не знают, для чего они занимаются своими науками, не уменьшится и в том случае, если теория его окажется ошибочною или нуждающеюся в поправках. Я не читал ответа г. Лядс<кого>2 и очень опасаюсь, что он не в том видит свое преимущество, в чем оно действительно заключается. Быть может, он не придает большого значения тем практическим последствиям, о которых говорит в конце своей книжки (ученый рецензент не обратил на них внимания), но во имя последних исследование становится нравственною обязанностью, так же всеобщею, как и воинск<ая> повинность, а не занятием на досуге, от безделья... Это первое преимущество. В Вашем письме указано и другое преимущество, так же важное, как и первое... Наблюдатель, принявший в руководство книжку г. Лядс<кого>, будет понимать, говорите Вы, «что и для чего он делает, тогда как Гл<авная> физ<ическая> обсерв<атория>», так же как и рецензент московский, «желают иметь автоматических наблюдателей»3. Это значит, что в книжке Ляд<ского> есть свет, она просвещает, а Петер<бургская> и Московс<кая> наука оставляет во тьме своих самых усердных слуг. Но много ли найдется и вне столицы таких ограниченных людей, которые ради чистой науки согласятся пожертвовать своим разумом, принять такие оскорбительные, безнравственные условия. Тогда как мысль г. Лядс<кого>, перенесенная из конца книги в ее начало, была бы требованием, обращенным ко всем, принять участие в великом деле, при сознательном участии в великой мысли.

---------------------

14 лист пред<исловия> и листы 15, 16 и 174 получил и приношу Вам глубочайшую благодарность. Прилагаю при сем: краткий обзор оглавлений предисловия5 с некоторыми пояснениями.

Пожелав Вам, Юлии Владимировне и всему Вашему семейству всяческих благ, остаюсь

глубокоуваж<ающий> и искр<енне> любящ<ий> Вас

Н. Федоров

5 марта

1889.

Очень бы желал побывать у Вас на Пасху6.

47.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

26 апреля 1889. Москва

Мой совет Вам, глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович, держаться на своем посту до последней возможности. Правда, Ваше положение очень тяжелое, даже в высшей степени тяжелое, но держаться еще можно, ибо, по собственным Вашим словам, Л<огвинов> тогда только поступит с Вами как с судебным прис<т>авом, когда увидит возможность обойтись без Вас1, но пока этого нет, да и будет ли, тоже еще неизвестно. Допустим однако, что эта возможность наступит, то и тогда нужно еще будет решить вопрос, что лучше, самому ли удалиться или ждать увольнения? В последнем случае переход Ваш к неприятному для Вас занятию адвокатурою — т. е. лишь на счет ссор людей между собою — будет вынужденным, а не по собственной воле и выбору принятым. Давая совет держаться до крайности, полагаю, что он не противоречит и Вашему собственному желанию, не противоречит желанию и Юлии Владимировны и всего Вашего семейства, коим и свидетельствую при сем мое глубочайшее и нижайшее почтение. Мне кажется, что Логв<инов> и сам чувствует, что он не прав против судебного прис<т>ава, и самый искренний друг его, т. е. Логв<инова>, не мог бы дать ему лучшего совета, как отказаться от требования залога теперь, когда не требовали его в течение 11и лет. Я почти уверен, что он не будет настаивать на своем требовании, если только ему не будут напоминать о его несправедливости.

---------------------

За присылку 11и листов приношу Вам мою искреннейшую благодарность.

Надежды мои на поездку в Керенск в мае месяце не оправдались; приходится отложить ее до половины июня2.

Глубокоуважающий и любящий Вас

Н. Федоров.

26 апреля

1889.

48.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

18 сентября 1889. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Письма мои от 8 и 10 сентября, вероятно, Вы уже получили и убедились, что предположения Ваши, высказанные в Вашем письме от 10 сентября1, были неосновательны. Вопрос, затронутый Вами в первом Вашем письме, легкий по-видимому, оказался настолько для меня трудным, что ответ на него, вместо того, чтобы быть посланным тотчас после получения первого Вашего письма, мог быть отправлен лишь 10 сентября. Этим и объясняется долгое мое молчание.

Из письма Вашего (10 сентября) видно, что Вы приступили к писанию Исторического очерка, пропустив прибавление к 2 му предисловию2, вероятно потому, что не нашли его — при моем отъезде нескольких листов этого прибавления не было найдено, — я же кроме той статьи, о которой Вы пишете (о воин<ской> пов<инности>), никакой другой не брал.

5 й лист — окончание статьи о трудолюбии3 — получил и приношу Вам мою искреннейшую благодарность.

Юлии Владимировне и всему Вашему семейству свидетельствую мое глубочайшее почтение

Глубоко уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

18 сент<ября>

1889.

1890

49.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

22 марта 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

За присылку трех листов1 приношу Вам мою глубочайшую благодарность. Небольшую поправку к 1 му листу Вы найдете на следующей странице. Эта поправка может, мне кажется, заменить и самое заглавие. Теперешнее же заглавие нужно перенести к концу этой статьи: там оно будет понятнее. Если же нужно заглавие, то можно поставить вопрос: «Чем должна быть История для неученых?» Или «Что такое История для неученых? (и для ученых)». В конце 1 го листа вместо «в лице Христа» нужно сказать: «во имя Христа объединяются все живущие для об<щего дела воскрешения»>2. «Крейцерова соната» не была напечатана и, кажется, и не будет напечатана3. Читал я эту повесть в рукописи. Постараюсь достать для Вас, если будет можно. «Смысл жизни»4 не был переведен, сколько мне известно. Можно ли будет купить в оригинале, не знаю. Больше всего меня порадовало в Вашем письме известие, сообщенное Вами, о решении Сенатом «Городского дела» в Вашу пользу, т. е. в пользу города, а также и улучшение Ваших отношений с Логвин<овым>5, который, как видно из Вашего письма, благополучно возвратился на родину, что меня тоже радует. Еще раз благодарю Вас за посылку.

Искрен<не> любящ<ий> и глубоко уважающий Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

22 марта

1890

50.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

28 мая 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Благодарю Вас за присылку 6 и 7 го листов1. Предыдущие листы помечены Вами, как и следует, 4 и 5 м, в моем же письме по ошибке эти листы названы 4 и 5 м. Число всех листов будет 7, если не считать краткого предисловия, в коем 4 е листа. Пока могу сделать только небольшую прибавку к 9 параграфу последнего из присланных Вами листов... «Культ Отцов и есть История», ибо что такое т<ак> н<азываемый> поход аргонавтов? Пелеринаж ли к горе, на которой был распят их предок Прометей (Япетович), и паломничество к гробу их предшественника по плаванию Фрикса и памятнику Геллы на реке Фазизе (м<ожет> б<ыть> Фисону, омывающему страну, богатую золотом?), или же плавание аргонавтов есть искание золотого руна, т. е. просто золота? Вероятно, и походы аргонавтов, подобно крестовым, из священных стали торговыми2 — это небольшое извлечение из довольно большой статьи, которую едва ли стоит помещать.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и любящий Вас

Ник. Федоров.

28 мая 1890 г.

О Л. Н. Толстом я слышал только, что он болен; отчет же или извлечение из отчета Обер-прок<урора> Св. Синода 18873 у нас еще не получен.

51.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 сентября 1890. Москва

Вы очень порадовали меня, глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович, присылкою 3 х листов1. Ваши неудачи с первого раза меня очень поразили. То, что более всего Вас страшило, то самое и случилось относительно Мити2 и его экзаменов. Что же касается Володи3, то вышло то, что и ожидать было нельзя!

Но рассудив, что Вы хотели сделать, м<ожет> б<ыть>, и очень хорошее для них, но невозможное для Вас, надо будет помириться с этими неудачами.

В этом письме могу сделать одно только замечание к последней статье4. «История для неученых — как факт, — есть...» Такое определение Истории для неученых, как факта, есть определение ее по Гомеру и по «Слову о полку Игореве», а Гомер тогда только был понят, когда произведения его были признаны неучеными, т. е. народными, хотя и переработанными учеными. В этом признании великая заслуга ученых немцев. Но признав произведения народные, общие выше произведений личной розни, они (ученые) остались, однако, при последних. Признавая, что кабинетные произведения могут быть лишь подделками под народные, они, ученые, не считают, однако, кабинеты, кельи только временными пребываниями, местом сокрушения об отделении, одиночестве, местом создания плана выхода из одиночества, плана воссоединения.

«Слово о полку Игореве» и есть, м<ожет> б<ыть>, произведение дружинной поэзии, но произведение таких дружинников, которые жили одною жизнию с народом, или по крайней мере отделение от народа считали самым великим злом. Но ни Гомер, ни «Слово...» не дают полного определения Истории (неученой). Гомер оканчивает свое произведение погребением5, а «Слово...» не признает возможности «кресити», потому эти произведения еще языческие. История же для неученых христиан должна быть расширена до вселенского синодика, плача, прелагаемого в дело, в радость воскрешения.

Такое определение Истории совершенно согласно с двумя правилами критерия6. Как факт, она языческая, а как проект, она христианская.

Благодарю Вас за присылку 3 х листов.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение и благодарность Юлии Владимировне и всему Вашему семейству7.

Глубоко уважающий и любящий Вас Н. Федоров.

P.S. Ноги мои поправляются.

19 сент<ября> 1890.

52.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 сентября 1890. Москва

[начало письма утрачено]

...<отли>чие этой повинности от сельской, имеющей целью перевод городского сословия в сельское в видах регуляции необузданной слепой силы природы и превращения ее в живоносную. Сельская воинская повинность ставит себе целью достижение совершеннолетия. Власть при этом получает значение лишь временное, — наместника, соединяющего в себе и душеприказчика, и учителя, знание и воспитание. Эта власть необходимо кончается вместе с исполнением долга, т. е. воскрешением.

В промышленной повинности власть, ради улучшения комфорта, получает значение вечного опекуна или попечителя, а не временного наместника, ибо промышленность, как и искусство, есть лишь подделка под живое (игрушки), а потому в промышленной повинности или долге не может заключаться требования воскрешения или совершеннолетия, только при сопоставлении промышленной повинности с сельскою первая получает надлежащую оценку. Без этого сопоставления обращение военной армии в промышленную (это не устранение, а усиление причин войны), обещание всем дать высшее образование, т. е. всех сделать учеными, но в деле знания не участвующими, может действовать обольстительно на тех, кои ученых считают высшим сословием, лучшими людьми и которые из промышленности сделали себе идола, не подозревая в ней источника вражды.

Сельская же воинс<кая> повинность, по причине усиления бедствий и смертоносности со стороны слепой силы, переходит от борьбы с себе подобными в регуляцию этой силы и этим самым заменяет подделку под жизнь, т. е. мануфактуру и искусство, действительным воскрешением, а лжебратство, нуждающееся в надзоре и понуждении, [обращает] в действительное братство, ибо только в деле отеческом, т. е. воскрешения, сыны становятся братьями.

Продолжение этой безобразной нескладицы приходится отложить до следующего письма.

Глубоко уважающий и люб<ящий>

Н. Федоров

27 сентября 1890.

Свидетельствую мое почтен<ие> Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

53.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 октября 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

Чугунный образ найден и отправлен по указанному Вами адресу. Выписки Ваши из книги Рода1 обещал перевести В. А. Кожевников, насколько это возможно, так как указания Ваши на страницы книги, которой ни у нас, ни у кого нет, совершенно бесполезны. По получении переводов не замедлю доставить их к Вам. Для наполнения же письма помещаю несколько заметишек на II, III и IV параграфы присланных Вами листов2 (о 1 м же параграфе, составляющем продолжение предыдущего письма3, будет сказано ниже). II-я статья4 м<ожет> б<ыть> названа оглавлением или кратким изложением содержания 2 го предисловия. Предисловие же это говорит об испытании вер Запада и Востока (ближнего) или ставит вопрос о том, к какому убеждению мы должны прийти, если на нашу борьбу с Исламом, поддерживаемым всем Западом, будем смотреть как на опыт или испытание. Результат этого 1000-<летн>его испытания или опыта есть вопрос о Троице как заповеди, данной сынам по отношению к Отцам. Для ученых это вопрос еще о признании догмата заповедью, для неученых же это вопрос об исполнении5. III-я статья — О критерии при испытании вер6. Этот критерий есть не отрицание, а двойная поправка той заповеди, на которой держится ученое сословие. Два правила неученого критерия7, поставляемые взамен одного («познай самого себя», говорящего о знании и умалчивающего о деле, указывающего на самого себя и забывающего о всех других), не должны быть отделяемы, должны быть одним правилом. Этим правилом отвергаются ученые как сословие, а требуется всеобщее обязательное образование, чтобы «все» стало предметом знания «всех» и не осталось бы знанием, а обратилось во всеобщее дело. Критерий есть только путь, приводящий нас к такому делу, в коем могут объединиться все и для коего необходимо всеобщее знание. Критерий учит нас не отличать только Истину от лжи, не познавать лишь благое и злое, а, отрекаясь от последнего, быть орудием осуществления первого. Этот критерий связан с началом, продолжением и всею будущностью нашей Истории. Он связан с призывом к народу, в родовом быту живущему, князей, устроителей обязательной воинской повинности, и призывом печалующегося о войне и розни христианства. Этот критерий разрешает противоречие между военно-гражданским и родственно-христианским. Но разрешение этого противоречия легко может быть понято только народом, в родовом быту живущим, ибо дело, которое требует соединения решительно всех и требует глубочайшего знания вселенной, есть дело людей, сознающих себя сынами всех умирающих и умерших отцов. Только в признании людей сынами критерий получит полную определенность. Познайте себя в отцах и отцов в себе и будете братьями, а не отделяя знания от дела, будете орудиями воскрешения отцов. Но и отрекшиеся от родового быта (т. е. цивилизованные, культурные народы и сословия) не могут отречься от сказанного решения, ибо в критерии заключается обличение и цивилизации и культуры, которая нашла свое высшее выражение в последней, юбилейной выставке Парижа8, показавшей все, что сделано было для розни и вражды. В этом критерии заключается обличение и социализму, который показанное на выставке стремится сделать достоянием всех, т. е. объединить во имя комфорта живущих, забывая умерших; в нем же заключается обличение пессимизму, который не только хочет уничтожить (искренно или лицемерно) все показанное на той же выставке, т. е. роскошь, но и самое бытие, т. е. хочет объединить людей во имя «Ничто». Иначе сказать, издевается над объединением и отвергает дело, не ведая сам того, что творит. Но от всеобщего уничтожения один только исход — всеобщ<ее> воскрешение.

Свидетельствую глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубо<ко> уважа<ющий> и любя<щий>

Н. Федоров.

6 октября

1890

1891

54.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

5 июня 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович,

Судя по Вашему письму от 28 мая1, надо полагать, что Вы ожидаете в непродолжительном времени решения вопроса о том, оставаться ли Вам в Керенске, или же переезжать в Чембар. От всей души желаю последнего, желаю и для Вас и для себя. Но что делать, если замедлится решение этого вопроса, а мне нужно бы иметь к 15 июню определенный ответ2. Конечно, не от Вас зависит решение вопроса, но я буду ждать от Вас к 15 му июню уведомления о том, состоялось ли Ваше определение в Чембар, или нет3. Дал бы Бог получить утвердительный ответ. В ожидании такого ответа остаюсь

Глубокоуважающий и любящий Вас

Н. Федоров

5 июня 1891.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

P.S. Купался только еще один раз.

55.

Ю. В. ПЕТЕРСОН

19 июля 1891. Подольск

Глубокоуважаемая

Юлия Владимировна

Посылаю моей крестнице Наташе1 5 руб. Свидетельствую глубочайшее почтение Вам и всему Вашему семейству.

Глубокоуважа<ющий>

Н. Федоров

56.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 августа 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Занявшись в прошлом письме* вопросом об эпиграфе, так прескверно изложенном, что его и посылать не следовало, я ничего не сказал о дневнике, который Вы начали писать, хотите продолжать, но не хотите мне прислать, находя его малосодержательным. Но если бы это было и так, то очень важно решить или хотя поставить вопрос о том, почему дневники бывают малосодержательны и что нужно, чтобы сделать их содержательными. Не наведет ли Ваш дневник хотя на некоторое решение этих вопросов.

К Записке от неученых к ученым:

В настоящее время задумал я осмотреть Московские кладбища**, т. е. синодики, писанные на самой земле, писанные барельефом и горельефом2, и нашел, что истину, смысл кладбищ нужно искать в барельефах, т. е. в могилах невежд и бедняков; в горельефах истина кладбищ искажена, но и искажение имеет интерес, как имеет интерес, и чрезвычайно большой, Французская выставка, которую я также навестил3, если на нее смотреть как на искажение, как на злоупотребление силами, похищенными у кладбищ***. В чем состоит истина барельефов и ложь горельефов, я предоставляю Вашей собственной догадливости, в ожидании этой разгадки остаюсь глубокоуважающий и любящий Вас Ник. Федоров, свидетельствуя глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему Семейству.

8 августа 1891.

57.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 8 и 20 августа 1891. Москва

Кладбищенский, внегородный Музей

Глубокоуважаемый и дорогой Друг Николай Павлович

Я убедился, что без эпиграфа «Дать ли всем участие в комфорте или объединить всех в труде познания слепой силы» нельзя1.

Обходя кладбища, я увидел то, что должно быть уже после проповедания Евангелия всем народам, «когда приидет конец», видел «мерзость запустения на месте святе», где именно и не должно быть ей (Марк. XIII, 14), ибо недостаточно для кладбищ, как даже и для музеев, быть лишь хранилищем. А между тем, на этих святых местах, на кладбищах, не только гордые памятники богатых рушатся, но и самые могилы бедняков сравниваются с землею, уничтожаются, в чем, конечно, выражается нынешнее отношение сынов к отцам. Кладбищенские священники и левиты видят ежедневно это разрушение и проходят мимо; видел и я много камней распавшихся, падших, хотел даже поднять один из них, небольшой, стоявший на могиле младенцев, которых есть Царствие Божие, как гласит надпись на нем, но не смог поднять его и больше не покушался на такие подвиги, как, конечно, и священники и левиты. Что же нужно делать? Закон, вероятно, предоставляет родственникам заботу о сохранении памятников и не вменяет в обязанность священникам и вообще кладбищенскому начальству попечение о них.

Запустение есть естественное следствие упадка родства и превращения его в гражданство. Кто же должен заботиться о памятниках, заниматься ими; кто должен возвратить сердца сынов отцам? Восстановить смысл памятников, утраченный благодаря неравенству, проникшему даже в царство смерти, — <для этого> нужен, конечно, Музей со школою. Тут даже вопиющая и вместе самая естественная необходимость в нем. Но и археологи видели это разрушение и проходили мимо, и, по-видимому, и вопроса о кладбищах со стороны сохранения памятников не поднималось, ибо археология, как и всякая наука, бездушна и нуждается в оживлении, но Музею на кладбище без души нельзя быть.

Какой же враг разрушает эти памятники? Со стороны людей здесь только равнодушие: ни камней, ни крестов не уносят с кладбищ (это было бы святотатство). Разрушителем является там сила, которая носит в себе голод, язвы, смерть. Она же производит разрушение, гниение и тление, как слепая сила (т. е. она жизнию же наносит смерть по своей слепоте). Для спасения кладбищ нужен переворот радикальный, нужно центр тяжести перенести на кладбище, т. е. кладбище сделать местом собирания и без<воз>мездного попечения всей той части города, которая в нем хоронит своих умерших, зарывая <их>, как клад. Создавая Музей, ему надо предоставить не цензуру лишь памятников, а руководство при их построении, в видах сохранения смысла памятников. Могилы [продолжение утрачено.]

58.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 августа 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

(В настоящем письме я старался выразить мнение местного жителя по поводу известной Вам статьи о Лодыгине1.) Прочитав о пожертвовании, которое заслуживает быть известным и там, где есть библиотеки, и там, где их нет, я — обитатель безмузейного града — превратился весь во внимание, ожидая найти в этом пожертвовании тайну зарождения и роста этих учреждений, назначенных сохранять от бесследной гибели проявления умственной и душевной жизни и даже вызывать их в наших захолустьях, ибо где нет таких учреждений, там все имеющие один талант, не говоря уже о получивших 5 и 10 талантов (?), обречены топить его в вине, в картежной игре... если не успеют бежать из родины и сделаться блудными сынами. (Мнение, высказываемое местным обитателем безмузейного города, есть мнение язычника, не знающего, что Музей есть выражение посмертной любви к отцам... Задача же Музея дать приложение всем талантам (способностям) — это истинно христианское дело, ибо Христос был не только враг Субботы, бездействия и был чтителем Бога, не почившего от дел, а Того, который доселе делает и требует, чтобы и большие, и малые способности — таланты и лепты — имели свое приложение, что возможно только для Музея как союза всех сынов.)2 Что же я услышал? Услышал о человеке, который, занимаясь в Музее, выписывал для своей частной библиотеки то, что не находил в общественной. Правда, в таком отношении к учреждению нельзя не видеть не только сближения, а даже слияния, так сказать, частной библиотеки с обществен<ною> еще до пожертвования, если владелец дозволял, ограничивая свое право собственности, пользоваться <своею библиотекою> занимающимся в Музее еще при своей жизни*. Тем не менее в этом способе я ничего не усмотрел особенного, пока не узнал, что большие библиотеки придают очень важное значение удалению от себя дублетов и обмену их. Тогда я увидел, что тому, кто положил свою душу в составляемую им библиотеку, эта же душа подсказала и способ увековечить ее, ибо отсутствие дублетов, т. е. полезность охраняла ее, если, конечно, будущие жертвователи подражали бы ему. Тут я начал понимать, почему в его пожертвовании заключался способ повсеместного созидания библиотек. (См. в приложении 1 й пункт.) Мало того, я нашел в самой статье о пожертвовании даже умаление его заслуги. Сказавши, что он сделал для своего собрания уже все то, что обязаны делать служащие в Музее, прибавлено: «записал на особые карточки каждое отдельное сочинение и т. п.» Конечно, автор не хотел унизить или умалить заслуги Н. Д. <Лодыгина>, а вышло именно так: после «и т. п.» остается и даже нужно прибавить «и т<ому> подобный вздор». Однако, ознакомившись с устройством библиотек, я узнал, что во 1 х, не на всякой карточке можно писать; нужна карточка известной меры, нужно их заказать, а главное, необходимо писать с соблюдением некоторых правил, нарушение которых затрудняет или даже делает невозможным отыскивание книг, а жертвователь писал так, что облегчал отыскивание, обозначая главное слово цветными чернилами, писал старательно, благоговейно, т. е. религиозно, как в старые времена, когда господствовал «Устав», а не скоропись нашего времени, в которой заключается обличение для XIX века.

Жертвователь имеет детей, но он пожертвовал не своим только сынам, а всем сынам, всем занимающимся, как одному сыну, — это есть расширение родственности (продолжение будет в следующ<ем> [письме]).

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глуб<око> ува<жающий> и лю<бящий> Н. Федоров.

20 августа 1891.

Приложение3

«М<осковск>ие В<едомост>и», очевидно, не нашли заслуживающим известности* то пожертвование, которое, как мы полагали, может вызвать к существованию Музеи даже и там, где их еще не было, ибо должны они быть повсюду, где есть умирающие, где есть кладбища, как и школы должны быть повсюду, где есть рождающиеся, чтобы научить сих последних их обязанностям, их истинному долгу к умирающим**, т. е. примирить сынов с отцами, а не отделять их, потому что превозношение над отцами, осуждение их составляет отличительную черту века нашего, века восстания сынов на отцов, не только не обещающего обществу благоденствия, но грозящего ему близким падением, смертию.

Статья, описывающая это пожертвование, состоит из 5 и пунктов, содержание коих мы здесь выписываем, желая раскрыть, уяснить все значение завещанной жертвы, сознаваясь в своем бессилии сделать это достойным такого приношения образом.

1й пункт показывает, что в это пожертвование завещатель положил всю свою душу, что с его стороны это не было отдачею по смерти того, в чем не было нужды при жизни; это не денежный дар, даваемый без всякого участия души, которым покупается право на равнодушие и бездействие и коим откупаются от участия мыслию, чувством и делом в жертве. Жертва же, о которой мы говорим, была приношением человека, испытавшего предварительно нужды учреждения, недостатки его, познавшего самые причины оных, но не осудившего учреждение, а пополнившего своим завещанием недостатки, открытые в нем, сочинениями, к его специальности относящимися, и указавшего тем путь к пополнению их вообще. — Тогда как большинство, не входя в нужды учреждения, не давая ему ничего, казнит его за все. В настоящее время мы имеем целое сословие (ученое и интеллигентное), считающее своею великою, святою обязанностью судить живых и мертвых. Если это последнее отношение, осуждение наместо избавления от нужд, заслуживает названия антихристианского, то приношение Н. Д. Лодыгина будет точным подражанием самому Христу, вселившемуся в нашу кожу, испытавшему наши нужды, пришедшему спасти, а не судить мир, и тогда не осужденные тем, кто имел право судить, сами себя осудим.

2. Пожертвование собственным трудом. Он не только принес дар свой Музею, но он сам совершил предварительно весь — сколько это возможно — труд приема, явив в этом деле образец труда высшего, не по принуждению, из-за платы или награды совершаемого.

3. Пожертвование своими познаниями — это советы, даваемые им тем, которые занимались в Музее предметами, близкими к его специальности. Такая педагогическая деятельность, весьма полезная для большинства занимающихся в Музее, сделала бы Музей высшею школою, если бы успел он соединить в себе специалистов — советодателей по всем отраслям знания и дела.

4 пункт рассматривает пожертвование как выражение нравственного чувства, родственной любви, не ограничивающейся своими детьми, — пожертвование приносится всем сынам, как одному сыну. В этих четырех пунктах говорится о любви отцов завещающих.

5. Этот пункт говорит об обязанности сынов, об эвхаристии, не ограничивающейся ни изображениями умерших в храме, ни внесением их в синодик, ни портретами, ни биографиями в Музее, ибо религионизация есть такое выражение благодарности (евхаристии), или любви сынов, которое не может удовлетвориться идеальным выражением в храме и музее, удаленных от праха умерших, а требует реального выражения на кладбище, ибо Музей, созвдаемый любовью отцов завещающей и любовью сынов исполняющей (т. е. душеприказчеством), есть выражение любви посмертной, любви, не ограничиваемой смертью, любви, следовательно, наибольшей, которая была бы, однако, лицемерною, если бы ограничивалась памятником могильным и поминовением на нем и не дошла бы до всеобщего оживления.

59.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 сентября 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

До сих пор не мог прислать Вам окончания статьи о Н<иколае> Д<митриевиче> Л<одыгине>1, потому что был отвлечен другим делом, из которого, впрочем, ничего пока не вышло и, конечно, ничего и не выйдет. Осыпаемый требованиями таких книг (иностранных), каких у нас нет, я пришел к мысли, пользуясь нынешними дружескими отношениями Франции и России, затронуть вопрос об литературном обмене, состоящем в том, что Россия будет доставлять Франции (Национальной ее библиотеке) все выходящее в ней по одному экземпляру по части науки и литературы, а Франция то же самое будет делать для России, т. е. для Московского государства, как нас называют на Западе. И таким образом Россия в своем центре будет иметь произведения французских умов, а также и изображения их (т. е. портреты писателей и деятелей), так как первые (сочинения) для нас, православных, не мыслимы без последних (портретов). Что важнее для сближения народов, произведения ли их рук (выставка)2 или произведения умов (библиотека), понимая под последнею — согласно с мыслию первого собирателя на Руси всех чтомых книг — собрание книг как памятников людей умерших и неумерших, т. е. толковый синодик к лицевому?

Несколько человек обещали мне написать и в русских, даже во французских газетах по этому предмету, но пока еще ничего нет, кроме одной статейки, которую я не мог еще прочитать3. Вопрос об этом обмене очень сложен, хотя он может служить образчиком только начального объединения, завершением же его м<ожет> б<ыть> лишь объединение в деле регуляции голодоносной силы...

В Вашем письме разделение нового предисловия на 4 е параграфа кажется очень хорошо, только в 3 м параграфе слова «несовершеннолетие» и «малолетство» имеют не одинаковый смысл4, не должны иметь одинаковый смысл, как, по-видимому, они у Вас употреблены: мы хотя несовершеннолетни, но не малолетни. М<ожет> б<ыть>, я и ошибаюсь, забывши самый текст.

Болезнь моя, хотя и повторялась, но уже не в такой сильной степени, очень сожалею, что и Вы испытали нечто подобное.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и искренне любящий

Н. Федоров

6 сентября

1891.

60.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 5 и 15 октября 1891. Москва

Черновое

Проект подоходного налога двойного свойства, назначенный для спасения от последствий нынешнего метеорического погрома, нельзя отделять от проекта войска с двояким назначением, имеющего целью устранение этих погромов в их коренных причинах, и не потому только, что нельзя оставаться под гнетом постоянного ожидания такого радикального разорения сельского хозяйства, каким грозит нынешний погром.

Подоходный налог, требуя ограничения своих личных, хотя и искусственных потребностей, не устраняет, однако, антагонизма между личным интересом и общим благом. Поэтому добровольный maximum — возможен лишь как порыв, как временный подъем, а не как постоянное состояние. Военное же воспитание, отучающее от искусственных потребностей, и превращение мануфактурной городской промышленности, возбуждающей и поддерживающей искусственные потребности, в сельскую кустарную уничтожат антагонизм. Сельская же кус<тарная> промышленность и военное воспитание суть необходимые принадлежности войска с двояким назначением, ибо мирное назначение войска состоит в объединении всех (всеобщей повинности, неотделимой от всеобщего обязательного образования) в труде познания слепой силы и регуляции ею, т. е. в новом сельском знании и искусстве.

Если Западная Европа, не знающая другого единства, кроме господства, принуждена была в избежание такого единства сделать нейтральною страну горных проходов, горный узел, Центральные Альпы (Швейцарию) (почему полуостров розни и называется Альпийским), то при ином, высшем понимании единства Памир, также горный узел, по которому весь старый свет нужно назвать Памирским (т. е. назвать его по Отечеству), недостаточно нейтрализовать1, а следует сделать центром регуляции, как Константинополь — центром соединения для регуляции устроением постоянных ученых институтов всех народов. Сегодня получил от нашего молодого ориенталиста С. С. Слудского письмо, писанное к нему французским археологом Вауе, в котором этот ученый называет проект литер<атурного> обмена une grande et belle idée2.

61.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

16 октября 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Благодарю Вас за присылку 14 и листовой рукописи1 и за настоящее письмо от 10 го октября2. Я полагал, что и Вы, подобно и всей нашей интеллигенции, не обратили никакого внимания на американский опыт искусственного* дождя, произведенный так кстати во время нашего страшного неурожая от бездождия4. Бедствия, происходящие от слепой силы, вынуждают нас то самое оружие, которое назначалось против себе подобных, обратить против этой бесчувственной, неразумной силы и пригласить разумные силы к общему действию. Но разумные силы оказываются бесчувственнее самой стихийной силы. Слепая сила, поражая нас бедствиями, как бы напрашивается, навязывается, требует под страхом истребления руководительства. А ученое сословие остается глухо и слепо к этим вызываниям и продолжает ковать оружие для истребления себе подобных из-за мануфактурных игрушек. Даже духовенство, кажется, не замечает в этом совпадении американского опыта с нашим неурожаем указаний свыше и не предполагает, что он, этот опыт, может получить истинно христианское назначение**, и военная интеллигенция не хватается обеими руками за это средство, которое может сделать войско безусловно христолюбивым. Обращаемся ко всем, которые считают войско христоненавистным учреждением и думают бранью уничтожить войну, с вопросом: что лучше — не воевать только и бросить оружие или употребить его на спасение от неурожаев, от метеорических погромов, подобных нынешнему?*** Хуже всех других сословий отнеслись к этому опыту техники. На сообщение г. Старкова в одесском Техническом кагале или синедрионе «последовали прения пессимистического характера о целесообразности упомянутого средства против засухи» («Русск<ие> Вед<омости>» № 280)7. Может быть, они иначе взглянули бы на него, если бы эти орудия и снаряды назначались для поливания улиц, а не полей, если бы они назначались не для спасения от голода, а для увеличения комфорта. Для техников, привыкших к игрушечным экспериментам, недоступно, непонятно величие этого опыта. Техники сами себя осудили, когда, отвергнув целесообразность американского средства, они не заменили его другим средством, и даже не искали этого средства, притом отвергли данное опытом не другим же опытом, а лишь словами. А между тем наше положение таково, какого не было от начала русской Истории: ни татарский погром, который прошел лишь полосой, подобно градовой туче, ни ляхолетие не могут идти в сравнение с нынешним воздушным или Метеорическим погромом. Знойные ветры пустынной Азии, пожигая всякий злак, произвели большее опустошение, чем орды, которые она (Азия) на нас высылала; а влажные ветры Запада опустошили Крым, разорили Кавказскую дорогу... Океан и Пустыня, эти две слепые силы, вступили в союз против нас, но не победили нашего равнодушия, косности. Разнуздав эти силы, Г<оспо>дь указал и на средство... Если метеорический погром открывает Санитарно-продовольственный вопрос, то слух о подоходном налоге дает нам возможность поднять вопрос о переходе нашего общества от юридического к нравственному состоянию, ибо можно будет обратиться к правительству с просьбою, чтобы к требованию обязательного налога присоединить предложение добровольного взноса и соединить в одних руках и налог, и его пожертвование, а не раздроблять последнее между частными обществами, которые не только менее заслуживают доверия, но могут вести и не к единению...8 Этот антипарламентский способ действия будет началом нашего освобождения от влияния парламентской Европы и от подражания ей.

Если к вопросам продов<ольственно>-санит<арному> и к вопросу о переходе от юридико-экон<омического> к нравств<енному> или родственному присоединим открывающиеся вопросы: Дарданельский, или о проливах, и Памирский, или о горных проходах9, то легко уже понять, что нужно, чтобы соединить все эти вопросы в один и придать ему высшее значение? Борисов, которому я сообщил, по его настоятельной просьбе, заметки о современ<ном> положении, о подоход<ном> налоге, поступил тоже подло, но все не так подло и коварно, как Соловьев10.

Глубоко уважаю<щий> и иск<ренне любящий> Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

62.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 октября 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Ваша статья в «Пенз<енских> губе<рнских> Вед<омостях>» просто сразила меня. «Брошюра стоит только 50 копеек». Такой конец дает решительно всей статье Вашей вид рекламы в пользу залежавшейся брошюры г. Лядского1. Но если для меня Ваша статья имеет только вид рекламы, то для не знающих Вас она будет казаться спекуляциею, желанием воспользоваться нынешним бедствием для распродажи брошюры г. Ляд<ского>. Впрочем, Ваша статья Пенз<енских> Ведомостей заключает в себе совершенно другое дело и ничего общего не имеет с тем, что изложено в первом предисловии2, недавно присланном Вам*, и служить предварительною статьею не может.

Предисловие надеется, что голод и другие бедствия, на которые оно и указывает, вынудят ученое сословие изучать природу исключительно с точки зрения регуляции, управляемости ею, обращения слепой силы в сознаваемую. Неудачи Американского, Каразинского и какого бы то ни было способа остановить это изучение не могут.

Что же касается американского способа, как основанного на «данных, собранных на полях сражений»3, то он может быть испытан* без всяких пожертвований. Стоит только правительству вменить артиллерийским командам в обязанность ввести метеорические наблюдения пред стрельбою, во время стрельбы и после стрельбы, т. е. обратить артиллерию в средство, а артиллеристов в класс ученых, изучающих влияние взрывчатых веществ на атмосферные явления (что не изменит боевой ее силы в случае крайности). То же самое может быть, конечно, применено ко всем войскам, вооруженным огненным боем, конным и пешим. В этом обращении военного дела, военной работы в исследование, в изучение природы, выразится новое назначение войска, а вместе начало превращения или перехода от неестественной (в нравств<енном> или родственном смысле) борьбы к естественному действию. Если же огненный [бой], т.е. артиллерийский и ручной огонь, окажутся недостаточно сильными, чтобы произвести разрежение или уменьшение давления, чтобы так<им> обр<азом> изменить направление воздушных токов или ветров, то можно присоединить Каразинский способ и также без всяких пожертвований, ибо Каразинский снаряд сделался или делается военным орудием.

Что касается до обращения, помещенного в конце новой Вашей статьи, то я ничего не могу сказать ни за него, ни против ничего не могу сказать, так как это было, как сказано уже, совершенно другое и притом денежное5.

О Толстом говорить не советую, во 1 х потому, что не понимаю, как, говоря против Толстого, Вы будете иметь на своей стороне его приверженцев; во 2 х потому, что статья, подобная Вашей ненапечатанной, составлена Ивакиным и отправлена к Толстому, на которую он и отвечать, вероятно, не будет6. Ваша же статья будет Вам возвращена без всяких поправок и дополнений.

Уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

27 октября 1891.

63.

В. С. СОЛОВЬЕВУ

Конец октября — начало ноября 1891. Москва

Черновое

Я также сожалею и глубоко сожалею, что обстоятельства публичного свойства, которое есть злоупотребление общественного, которое тоже не есть еще благое употребление1, отнимают у Вас время, а это время могло бы быть употреблено на общее, в коем нет ничего суетного, всепримиряющее дело, которое не вызывало бы против Вас вражды, не лишенной, конечно, в настоящее время основания. Есть люди, которые в этом возбуждении вражды, намеренно вызываемой, видят пробуждение общества. Но это пробуждение — совершенно суетное, ибо пробужденные, переругавшись*, погружаются в еще более глубокую спячку. А между тем вопрос, который, по моему предложению, Вы могли бы вызвать, настоятелен во всяком смысле и не терпит отлагательства ни на минуту.

Он вызвал бы к жизни даже натуралистов, не говоря уже о духовном и военном сосло<вии>, ибо опыт, о котором было Вам сообщено, требует большого обсуждения или даже замены другими средствами, если только эти бесплодные пытатели природы пожелают сделаться из коммерц- и мануфактур-советников, каковыми они по сие время были, советниками народа в его беспримерном бедствии. Но если эти опыты имеют целью искоренение неурожаев в их коренных причинах, освобождение в будущем от метеорических погромов, то <они необходимы> и для избавления от последствий нынешнего погрома, более страшного, чем все монгольские и польско-литовские нашествия, ибо слепые силы Востока с их иссушающими ветрами и влажные ветры слепого Запада соединились против нас и требуют, вопиют** о соединении разумных сил, сил всех народов, восточных и западных, и возвышении в разумную силу темного, по его собственному названию, народа. Такое сознание*** нужно, оно необходимо, чтобы соединиться для общей помощи бедствующим от голода.

Книжный обмен, временный съезд и постоянные институты, подобные тем, которые имеет Франция в Риме и Афинах, только не для изучения <одного> прошедшего, но и настоящего состояния, для изучения человека и природы — все это составляет необходимые ступени соединения против слепой силы, носящей в себе голод, язву и смерть. <Все это должно быть прочно> связано, <а не> тонкими, как волосок, нитками.

Подоходный налог, обязательный в minimum и добровольный в maximum, есть самое простое и единственное средство для спасения всех голодающих. Успешность подоходного налога, особенно в его добровольной части, находится в прямой зависимости от сознания, что, с одной стороны, в будущем неурожаи будут усиливаться и расширяться, а с другой — что это расширение вынудит нас сделаться разумною волею, правящею слепою силою. Обязательно-добровольный налог есть в то же время средство перехода от общества юридического, держащегося надзором и наказанием, к обществу добровольному, составляющему полную противоположность конституционному государству, в котором урезывается и обязательный налог. Горячую мольбу к правительству и ко всем чающим спасения от голода хотели <мы> просить Вас составить, а Вы занялись средневековым мировоззрением... И я передал, точнее, вынужден был передать заметки об кн<ижном> обмене, вр<еменном> съезде, институтах Борисову2, который способен только исказить их. Тогда я еще не читал реферата 19 окт<ября> и не знал, что под средневековым мировоззрением разумеется нынешнее христианство, «которого упадок неизбежен»3, подразумевается — даже желателен.

1892

64.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

4 января 1892. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

О Мокшанских голодающих взялся довести до сведения г жи Толстой Ив<ан> Мих<айлович> Ивакин — бывший учитель ее детей1 — и получил полный отказ. Добыть сочинения Толстого, указанные Вами2, чрезвычайно трудно, а переслать тем путем, о котором Вы пишете, просто невозможно. Какой же Книжный магазин возьмется открыто переслать запрещенные сочинения по поручению совершенно незнакомого ему человека!! Постараюсь приобрести их, но за успех не ручаюсь.

В нынешний страшный год я надеялся, по крайней мере, что найдется один или два человека, которые заинтересуются вопросом о голоде... и не нашлось решительно никого.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

21 декабря 1891 года послано для голодающих 3 руб<ля> и 3 го января нынешнего года 5 руб<лей>.

Глубокоуважающий и искре<нне> любящий Вас Н. Федоров

4 января 1892 года.

65.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 января 1892. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Книги, о которых Вы писали1, мною приобретены, но никто не берется переслать их, не из страха ответственности, а из опасения прослыть толстовцем. Вас и особенно Вашего поклонника толстовщины, конечно, удивит, что есть еще люди, которые не считают лестною для себя эту кличку, но есть еще и такие... Я же буду иметь возможность отправить эти книги только 2 го февраля. Стоят они 3 рубля 50 коп. Эти деньги я прошу Вас взять с обожателя толстовщины, когда, конечно, получите книги, и обратить в пользу голодающих. Надеюсь, что он не сочтет дорогою эту цену, так как подобные ему любители, как говорят, платят и по 50 рублей за эти книжки.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и искр<енне> любящий Вас Н. Федоров.

Это письмо уже четвертое с 21 декабря, из них 2 денежные и два неценные2.

66.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

26 марта 1892. Москва

10 го октября я предложил, а Соловьев охотно принял на себя «литературную обработку» — как выразился Соловьев в позднейшем письме, назначив 12 ое октября для совместной работы, — идеи о том, что все выработанное знанием в орудие войны и, вообще, истребления, может быть употреблено на спасение от голода, что война может быть заменена регуляцией, которая способна не уровнять, а обратотворить сословия и народы, чего нельзя достигнуть никакими революциями; что нынешнее время, время сближения двух народов (России и Франции) указывает, что выработка плана этого святого общего дела может быть произведена всенаучным съездом ученых двух народов, совместно или предварительно с всенаучным книжным обменом, в котором одном всё-таки было более действительного сближения, чем в мнимом соединении церквей, в соединении только в догмате и даже не в обряде, не говоря уже о соединении в жизни. Но индивидуализм, в котором Соловьев обвиняет христианство, взял верх над первым добрым порывом и в самый день 12 го октября он отказался от общей работы, а результатом отдельного его труда и был реферат «О причинах упадка средневекового мировоззрения», читанный 19 октября. В этом реферате отведено было последнее место плану объединения в деле спасения от голода, который выражен в самых общих чертах, даже не как план, а как внешний факт; опасность должна соединить, говорит он, верующих и неверующих для спасения земли от омертвения и себя от смерти1. Только поставив на последнее место факт спасения от голода, стало возможным громить средневековое мировоззрение, т. е. прошедшее и настоящее христианство, за индивидуализм, или рознь, за догматизм и спиритуализм, когда оно (христианство), не имея орудия для соединения и обращения мысли (догмата) в действие, в действительное возвращение жизни, души праху умерших, и не могло, конечно, освободиться от догматизма, индивидуализма и спиритизма. По этой же причине реферат стал объявлением войны, а не приглашением к соединению. Возникшая вслед за чтением грызня в газетах названа Соловьевым в письме ко мне2 публичною жизнью, за отречение от которой он корит псевдо-христианский индивидуализм, а также и меня.

67.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 апреля 1892. Москва

К Церк<овному> распр<еделению> Чтений или Эст<етическому> Бог<ословию>.

К первым 2—5 неделям Поста1.

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Статья о будущности войска2 должна быть ответом и на вопрос о самом коренном средстве спасения от динамитных погромов или заговоров, от подпольных, сословных, внутренних гражданских войн или революций. Употребление городского пролетариата, как подлежащего воинской повинности, или военной службе, вооруженной или снабженной и снабжаемой всеми изобретениями цивилизации, — для испытания их (изобретений) как средств против засух и ливней, т. е. как орудий атмосферной регуляции, такое употребление городского населения на службу селу, т. е. на службу общую, и должно спасти от внутренних раздоров, усобиц. В таком употреблении заключается переход от городского язычества или духовного лишь христианства к сельскому христианскому делу, к культу Ильи громовника.

Рознь была причиною обоготворения слепой силы, носящей в себе голод, язву и смерть, т. е. Ваала, Индру, Зевса, Юпитера, Перуна.., потому что рознь же была причиною невежества, а следовательно и бессилия (грехи земли).

При разъединении человек мог знать себя только как члена отдельного народа или как только самого себя, а природу — в объеме отдельной местности, т. е. в очень ограниченных пределах места и времени. Эта ограниченность кругозора и заставила преклониться пред явлениями неизвестно откуда приходящих сухих и влажных токов (ливней и засух), обусловливающих голод и следующие за ними болезни. Но не все, однако, преклонились пред неведомою силою, потому что были люди, которые за слепыми явлениями провидели благую и разумную силу, орудиями которой и желали, и даже думали быть. Таков был Илия. Он был более, чем пророк, ибо был человеком не слова только, но и дела и главным образом дела. С одной стороны, он громил поклонников слепой силы, силы гроз и дождей, а с другой, сам низводил на землю огнь и дождь3, конечно показывая этим, что не поклоняться, а управлять этою силою должен человек.

Естественно, эта сила м<ожет> б<ыть> управляема только совокупными усилиями знания и труда всех людей. Какою же силою Илья действовал, или же он был мифом, т. е. в нем, в Илии, в сказании об Илии выражено желание стать орудиями всеблагого могущества в управлении слепою силою природы?

Но если окажется, что орудия, придуманные человеком для взаимного истребления, станут средством спасения от последствий другого зла, человеком же учиненного, т. е. расхищения природы, то такое превращение величайшего <зла> — полноты зла — в самое высшее благо не свидетельствует ли о существовании всеблагой причины. Отрицая телеологию знания, мы вынуждены признать телеологию действия. Это доказательство не от знания, а от действия. Человек, подчиняясь слепой силе, достиг, с одной стороны, в деле взаимного истребления (создавая и предметы и орудия вражды), а с другой стороны, в деле расхищения, истощения естественной силы и во внешнем мире и в себе самом, всевозможного совершенства, так что обеспечил свою погибель, убедившись, что и вне себя и вне мира нет ничего благого. А между тем оказывается, что эти самые орудия истребления могут стать при объединении не только средствами восстановления расхищенной силы, но и воскрешения истребленных существ, так что человек, лишаясь господства над себе подобными, получает власть над слепою силою.

Чем же тогда будет «вещь в себе», «непознаваемое»? Но только человеческому роду, объединенному в общем деле, откроется тайна всеблагого существа. В настоящее время вопрос, какою силою действовал Илия, неразрешим. Для нас Илия является протестом против поклонников слепой силы, к коим принадлежат все неверующие, все ученое сословие. Деятельность Илии начинается возвещением бездождия, разве по его слову? Такое наказание было естественным последствием для земледельческой страны, уклонившейся в городскую жизнь, по примеру своих соседей финикиян, или хананеев4. Но если наказание не привело к цели, то не нужно забывать, что Илия не считается умершим, а признается предтечею будущего пришествия. «Вот я пошлю к Вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он примирит сердца отцов с детьми и сердца детей с отцами, чтобы я, пришед, не поразил землю проклятием» (Малах. IV. 5 и 6). Это последние стихи последнего пророка ветхого Завета, которые не вполне приводятся в I гл. 17 стих<е> Евангелия Луки и которые взяты эпиграфом (3) во втором предисловии5. Очевидно, что проклятие в том только случае грозит, если примирение не состоится.

Я не знаю, почему бы опыты Каразина и т. п., осуществленные народами и сословиями всех стран, обращенными в армии, не признать явлениями «в духе и силе Илии»6, ибо эти опыты, обращая армию в орудие спасения от голода, от засух и ливней, не только уничтожают войну международную, но и войны сословные, т. е. действительно приносят примирение. Замечательно, что культ Илии получил особенную важность у славянских народов вообще, а в России в особенности. Первым храмом в Киеве еще до Владимира, до Ольги, до принятия веры князьями, как видно из договоров с греками, был храм Св. Илии, названный почему-то даже соборным. Даже в Константинополе культ Илии получил особенную важность при Императоре Василии Македон<янине>7 вместе с усилением славянства в империи и даже, как полагают, заимствован им у славян. У нас Илия был почитаем как громовник, как дождевик, как плододавец. Илия Сухой и Илия Мокрый. Так назывались две церкви в Новгороде — в одной молились о дожде, в другой испрашивали ведра8.

День празднования Илии (огнем повитого, пламенем вскормленного) отнесен ко времени наибольшего проявления грозовой силы9, пред жатвою и посевом <озимого>, к перелому в лете, когда не только Солнце идет на зиму, но и лето поворачивает к холоду, когда северные животные начинают подвигаться к югу.

Если славянское племя преимущественно усвоило себе культ Илии, то, конечно, потому что заняло самую глубь материка, суши. В этой стране и Архангелы Михаил и Гавриил и Св. Георгий стали громовниками, и даже Николаю Чудотворцу усвоено проименование Мокрого.

Иногда народное сказание соединяет этих громовников в общем деле борьбы с злыми духами континента: Юрий заряжает; зажигает и направляет Гавриил. А эти злые духи, конечно, ливни и засухи, или — полнее — голод, язва и смерть. Наконец, народное сказание заставляет и падших в боях на земле бороться на небе с сказанными врагами, т. е. делает и их громовниками. А нам остается пожелать, чтобы и живущие воины, по молитвам падших и всех святых громовников, вступили в борьбу и получили победу и одоление над воздушными супостатами.

Посылаю Вам эту статейку, хотя она нуждается в большой обработке и не в одном только языке.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

27 апреля

1892

68.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 июня 1892. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Мне кажется, Вы напрасно сократили статью о дожде1, потому что, если даже она (в урезанном виде) и будет напечатана, — что весьма мало вероятно, — то подобно статье «Русского Архива», тоже очень урезанной (в предисловии и послесловии), пройдет бесследно — и это даже лучшее, что может случиться, по крайней мере относительно статьи «Р<усского> Арх<ива>»2. 15 го июня надеюсь выехать из Москвы3 и думаю, что Вы не успеете еще окончить сокращения статьи «Рус<ского> Арх<ива>» к этому времени*.

Вам, конечно, известно, что в нынешнем году предполагается праздновать 500-летний юбилей Пр. Сергия. Хотел Вам изложить здесь свои предположения о праздновании юбилея Пр. Сергия5, но лучше будет отложить до личного свидания. Не отгадаете ли Вы их? (эти предположения?)

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Искренне предан<ный>

Глубо<ко> уважающий

Ник. Федоров

8 июня

1892.

69.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

3 сентября 1892. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Замеченное Вами влияние температуры на ход холеры было наблюдаемо и здесь1. Но если справедливо, что смертность или заболевание от холеры уменьшается вместе с понижением температуры и увеличивается с ее повышением, то очевидно, что то же средство, которое должно бы быть употребляемо для избавления от неурожаев, то же средство нужно принять и против моровых поветрий (холеры), — т. е. регуляция воздушных течений или ветров. Против моровых поветрий регуляция есть даже единственное средство, которое неученые могут предложить ученым изобретателям чудовищной «изоляции»2, потому что это средство (изоляция) хуже, злее того зла, против которого оно употребляется. Изоляция* в строгом смысле есть отделение заболевающих и умирающих отцов и матерей от сынов и дочерей в то время, когда первые наиболее нуждаются в помощи последних. Замена же родственного участия, какое бы оно ни было, лицемерным гуманизмом не уменьшает зла. Изоляция должна бы быть отделением и малых детей от матерей, но и медицинский кагал, гораздо худший технического, и тот не решился в этом случае быть последовательным. Средство это (изоляция) законно только для общества, по типу организма (заимствованному разумными существами от неразумной природы) устроенного, а не по образу Пресв. Троицы созидаемого. Это отъятие, живосечение предположили производить в год пятисотлетнего поминовения чтителя Св. Троицы3, в которой указывается на истинно нравственное средство, на объединение для регуляции взамен изоляции или отлучения.

Впрочем, если бы даже зависимость холеры от температуры не подтвердилась, то во всяком случае средство против нее нужно искать не в изоляции, а в регуляции других сил природы.

Дезинфекция — другое средство, придуманное учеными для борьбы с холерою. В этой борьбе холера принуждает ученых прибегнуть к сожиганию, как самому полному выражению дезинфекции4, — к сожиганию — если бы оно строго применялось — того, на что были употреблены все силы знания, ради чего была истощаема природа и т. д. Сожигать то, чему поклонялись! А между тем холера есть не случайное явление, а необходимое следствие нынешнего торгово-промышленного устройства мира с его двумя столицами: Калькуттою, стоящею у самого источника холеры, откуда она по сухопутным и морским путям разносится по всему миру, и другою столицею — Лондоном, который благодаря всемирно-торговым барышам создал себе исключительное санитарное положение, сделался неуязвимым для холеры.

Холера, как и голод, оказываются бессильными вывести человеч<еский> род на истинный путь-дорогу.

К статье о построении обыденного храма5 приготовлено (вчерне) продолжение «Об установлении особого праздника и о составлении особой службы Св. Троице, как напутственного молебна для внехрамового служения или регуляции»6. Эту статью можно отложить, а следовало бы окончить ту, которая помещена в предыдущем письме7, но я забыл, на чем остановилась она. Вместе с этим письмом послано и денежное с 12 ти руб.: 10 руб. за пальто, 1 рубль имяниннице 26 августа8, другой в [1 слово неразб.] детям.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству. Благодарю Грушу9 за память.

Глубокоуважающий и искренне любящий Вас Н. Федоров.

3 сентября 1892

Ю. П. Бартенев еще не возвратился10.

70.

С. С. СЛУЦКОМУ

Между 13 и 23 сентября 1892. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый Сергей Сергеевич!

Приношу Вам мою искреннюю благодарность за присылку «пропуска», сделанного «Моск<овскими> Вед<омостями>»1. Пропуск, сделанный этою недостойною газетою, свидетельствует лишь о достоинстве пропущенного места, и было бы желательно, чтобы статья Ваша в полном составе была напечатана в другой газете. Не могу не сделать небольшого замечания относительно одного места Вашей статьи, м<ожет> б<ыть>, впрочем, неверно мною понятого. Согласно с Вашей статьею, Москва имеет три органа памяти, по числу 3 х великих ее духовных деятелей, но отделять этих 3 х деятелей объединения, как и разделять самую память, — значит, конечно, действовать не согласно с учением Прес<вятой> Троицы. Русская Церковь соединила память сперва 3 х святителей, потом присоединила к лику их четвертого, а теперь было бы благовременно присоединить 5 го к собору 4 х Московских чудотворцев*3, которые были также чтителями Прес<вятой> Троицы, и день 5 го октября был бы днем памяти не 4, а 5 ти св<ятых> покровителей Московс<когo> государства.

Если не должно отделять Музеев от храмов, то не следует их совершенно сливать. Конечно, не те немногие рукописи и старопечатные книги, которые находятся при Успенс<ком> соборе и Чудов<ом> мон<асты>ре, называете Вы Музеем (и которые следовало бы передать в общий Музей, ибо нынешнее разделение Музеев есть лишь временное недоразумение), а самые Собор и Монастырь... Не желая удлинять письма, я прерываю его и спешу сообщить Вам, что Музей сегодня получил повестку с 1000 руб. храму Сергия при Музее, конечно, для построения храма Св. Троицы4. Филимонов5, который еще недавно советовал мне выдумать что-нибудь получше обыденных храмов (на что я отвечал, что обыденные храмы выдумал не я, а древняя Русь, а новая Русь даже в лице не всех археологов понимает значение этих храмов), а теперь тот же Филимонов предлагает мне чуть ли не в качестве пророка явиться к Дашкову6 и возвестить ему о необходимости построения храма, а я отвечал ему, что не лучше ли ему самому в качестве археолога явиться к Директору.

71.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Октябрь 1892. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Письмо к о. Антонию1 отправлено*. Очень может быть, что и оно, как и письмо к другой духовной особе3, останется без ответа. Но будет или не будет дан на него ответ, во всяком случае, оба письма могут быть соединены, чтобы составить общее письмо к духовенству, дополнив, конечно, то и другое, особенно первое**.

Это, дополненное т<аким> об<разом> письмо и будет первым предисловием к записке4 не только уже от неученых к ученым, но и от мирских, светских к духовным, т. е. записке и к верующим и неверующим или сомневающимся, предлагая тем и другим на место бесплодных споров «доказательство от общего, отеческого или сыновнего дела», как средства, примиряющего верующих с неверующими, делающего их верными отцам, и «доказательство от дела Божия к Его (Богу отцов) бытию».

В обращении к ученым от неученых, в последнем названии заключается укоризна и ученым, как не исполнившим своего долга. Существование двух классов, неученых и ученых, свидетельствует не только о невежестве первых, но и о слабости [знания последних].

72.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

18 декабря 1892. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Если бы Вы читали мое письмо, то в присланных Вами листах значилось бы «Записка от неученых к ученым духовного сана*** 1, а если бы Вы не забыли прежних моих писем, то и ко 2 му эпиграфу «Почему мiр не мир», прибавили бы: «Почему для одних мир возможен только вне мiра (спиритуалистов), а для других нет мира ни в мiре, ни вне мiра (материалистов)?»2 Духовенство же должно стоять выше и тех и других, не соглашаясь и с теми, которые «непознаваемое» для ученого сословия (для чистого теоретич<еского> разума и для знания вообще) считают таковым же, т.е. непознаваемым, и для всех в совокупности, в единении, т. е. не признают «непознаваемость» наказанием ученому сословию за отделение и не считают своею задачею соединение со всеми в труде познавания <слепой, смертоносной силы> и обращения ее в живоносную, как сказано в 3 м эпиграфе3.

У нас, т. е. в Музее, старый библиотекарь подал в отставку, и на его место назначен новый4, а вместе с тем в «Московских Ведомостях» появилась статья под названием «Замерзшая библиотека»5. Название заимствовано из отчетов старого библиотекаря6 и м<ожет> быть полезно для нового, хотя он и не участвовал наверное в этой жидовской проделке. Автору статьи, объявившему библиотеку замерзшею, т. е. умершею, эта мнимая смерть нужна для того, чтобы градского главу сделать воскресителем или новым создателем бнбл<иоте>ки7. Для оживления же библиотеки автор выпрашивает полмиллиона. Градский голова тоже, конечно, не причастен этой затее.

Семенкович обещал (но пока не исполнил и, вероятно, не исполнит) отвечать непрошенному ходатаю за Музей8 и сказать ему, что из всего появившегося в печати о Музее видно, что он не желает быть в тягость ни городу, ни государству и не на деньги возлагает свою надежду: так, недостаток иностранных книг желал он заменить международным обменом вместо покупки, обменом в видах сближения, и если обмен с Франциею не удался, благодаря крайнему тщеславию этого ненадежного союзника и мнимого друга России, то он должен удаться с другими народами, лучше понимающими нужды просвещения.

Недостаток личного состава Музей думал заменить введением печатанных карточек, сокращающих труд описания, или же этот недостаток пополнить добровольцами9. Вполне же заменить добровольцами нас, наемников, тогда только будет возможно, когда Музей получит священное значение. Если бы Семенкович написал надлежащим образом статью, то, м<ожет> б<ыть>, положено было бы начало вопросу о том, нужны ли миллионы для библиотек и музеев или же они могут создаваться доброю ненаемною волею. Автор «Замерзшей библиотеки» между прочим издевается над любезностью музейской администрации, на которую книг нельзя, говорит он, приобрести10. В виде ответа на эту насмешку я сообщил г. Семенковичу же статейку о Ник<олае> Дмит<риевиче> Лодыгине, как доказательство, что любезность есть сила, способная привлекать целые библиотеки и даже вызывать на труд каталогизации11.

Для наружной росписи храма, в которой должно бы выразиться теснейшее соединение Музея с храмом, знания с верою, Вячеслав Иванович предлагал написать 17 ть картин, а два любителя живописи предложили составить эскизы для этих картин, но будет ли все это исполнено — еще вопрос.

Благодарю за присылку 3 х листов, свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

(Нужно бы было переписать это письмо, но очень холодно, руки зябнут.)

Глубоко уважающий и любящий

Н. Федоров

18 декабря

1892

1893

73.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Март 1893. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович!

Письмо к от. Антонию еще не послано1. В нем нужно сделать небольшое изменение. Просьбу о позволении напечатать его письмо можно оставить, но угрозу принять молчание за разрешение нужно исключить, т. е. «Оставление без ответа этого письма ... на первое письмо», ибо в просьбе о позволении сделать публичным оскорбление, сделанное наедине, заключается твердая уверенность в своей правоте, а в предполагаемой к исключению фразе выражается желание мщения. Я не решился послать письмо к о. Антонию, между прочим, потому, что надеялся придать письму сколько-нибудь примирительный характер, более согласный с учением, которое в нем защищается. И. М. Ивакин, которому я читал письмо, нашел в словах «это понятно всякому ребенку» выражение, равносильное антониевскому «Приобретите учебник». Так, конечно, поймет это выражение и о. Антоний, хотя в нем, в этом выражении, заключается понятие о чистейшей простоте учения, доступного детям... «От них это самое именно требуется» и можно прибавить: «требуется людьми простыми сердцем, нищими духом». Эта прибавка, б<ыть> м<ожет>, несколько смягчит вышеприведенное выражение, так как можно быть уверенным, что о. ректор более дорожит, в душе конечно, званием ученого, чем званием христианина, и к нищим духом принадлежать не захочет. «Положа руку на сердце, — нужно прибавить в конце, — могу сказать, что я долго, очень долго обдумывал письмо, ради того только, чтобы избежать выражений, которые могли бы показаться оскорбительными, — что так трудно сделать в споре, а между тем самый уже спор есть великий грех пред лицем Триединого, потому что Триединство как образец должно и может сделаться первым бесспорным пунктом».

После слов: «писем больше от меня не получите» — «хотя не скрою, что с глубоким сожалением я убедился, что иерархи» и т. д. до конца2.

74.

АРХИМАНДРИТУ АНТОНИЮ (ХРАПОВИЦКОМУ)

30 марта 1893.

Спешу предупредить, что это мое последнее к Вам обращение; забывая об обиде, составляющей содержание Вашего письма, я не могу не выразить радости по поводу этого письма, потому что в нем Вы говорите, будто не находите никакой разницы между тем, что называете в своей речи нравственною идеею, и тем, что в моем письме названо планом (а не выводом, как ошибочно говорится в Вашем письме, ибо такого слова (слова вывод) у меня вовсе не было), — планом объединения всех во многоединстве по подобию Божественного Триединства. Если это действительно так, а не одно лишь недоразумение с моей стороны, то Вы, следовательно, соглашаетесь, что объединение не ограничится только теоретическим его признанием, одною идеею, но получит и внешнее выражение, и в Вашей речи было, следовательно, не то, что я в ней видел. Но что же непонятного в моем письме? Достигнет ли род человеческий такого состояния, при котором не будет нужды ни в надзоре, ни в наказании, т. е. состояния совершеннолетия? С требованием быть большим, совершеннолетним обращаются к каждому ребенку, ко всем детям, обращаются люди простые сердцем, нищие духом. Или же род человеческий, не достигнув совершеннолетия, навсегда останется в состоянии несовершеннолетия, т. е. под игом слепой силы, поражающей нас голодом, язвою и смертию? Можно сказать, что состояние совершеннолетия для рода человеческого невозможно, можно сказать даже, что оно и нежелательно, но что же в этом непонятного? И для выражения таких мыслей, пред важностью которых исчезает всякая разница между учеными и неучеными, между светскими и духовными, — для постановки таких вопросов, без разрешения коих сама жизнь обращается в ничто, мне нет надобности ни в какой другой терминологии, кроме общенародной, общепонятной. По-Вашему же выходит, что христианство, или понимание его, есть принадлежность только наших, доступ в среду которых открывает, или может лишь открыть, учебник философии, составленный для семинарий, ибо Вы говорите, будто без изучения этого учебника нам и говорить с Вами нельзя, мы не поймем друг друга. Но в таком случае какое же значение будет иметь учебник, предназначенный для всех, т. е. храм, иконопись, богослужение; разве все это христианству не учит, понимания о нем не дает?!.. Если бы для понимания христианства нужно было изучить учебник философии, т. е. если бы христианство было понятно только ученым, то это был бы уже не тот свет, который во тьме светит и тьма его не объяла, это не был бы свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир.

Судя по примерам, приводимым Вами в письме, можно усомниться впрочем, чтобы для Вас стало ясно — по моему изложению — значение плана, проекта: ибо в спасении верою только, а не делами, несомненно есть идея, но не план спасения действительного (не мысленного лишь или мнимого); в дневнике же отца Иоанна Кронштадтского, если в нем говорится о чудесах, которые он творит, и если эти чудеса действительны, излагается, очевидно, уже не идея, а самое дело1, хотя и не общее дело, не дело спасения всего рода человеческого. Но ужели же не очевидна разница между делом, как бы ограничено оно ни было, которому учит о. Иоанн, и идеею спасения одною верою?! В таком случае значение философской терминологии не служит ли препятствием к пониманию простого, общенародного языка?! Как бы ни было, прошу Вас, — скажите прямо: в том ли наше (т. е. всех людей, всего человеческого рода в совокупности, а не каждого в отдельности) дело, чтобы быть орудием Божественной воли в труде познания слепой, естественной силы для обращения ее из смертоносной в живоносную; или же не обречены ли мы на вечное противление Божественному велению, не обречены ли мы на то, чтобы, оставаясь в розни, вечно придумывать лишь орудия взаимного истребления и истощения природы ради чувственных прихотей? Усерднейше прошу Вас, отвечайте хотя кратко, — да или нет2. Или не позволите ли напечатать мое первое к Вам письмо с Вашим на него ответом? Считаю долгом еще раз успокоить Вас, что писем от меня больше не будет; к сожалению, я убедился, что иерархи наши не хотят, а может быть, и времени не имеют выслушивать обращающихся к ним с своими недоумениями, а потому и сердятся на вопрошающих, хотя бы они и спрашивали не о личном лишь спасении, а о спасении всеобщем.

Могу сказать, положа руку на сердце, что я долго, очень долго обдумывал это письмо ради того только, чтобы избежать выражений, которые могли бы показаться оскорбительными, что так трудно удается в споре; да и спор сам по себе есть уже грех пред лицем Триединого. Триединство, как образец, может и должно стать первым бесспорным пунктом, началом объединения.

1893 г. 30 марта, Мокшан3.

75.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

23 августа 1893. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович. То, что Вы видели во сне, Вы мне уже говорили наяву. Ничего особенного не случилось, хотя поезд опоздал на 4 е часа. Премного благодарен Вам за присылку 2 х листов1. Сочинение Бондарева2 прочитать еще не успел, а просматривал статьи Киреева и нашел в них краткое изложение задачи, которую ставят себе старокатолики3. Это изложение есть выписка из письма к нему (Кирееву) Овербека: «Нам (старокат<оликам>) предстоит примирить эти два направления (Катол<ицизм> и Протест<антизм>)... и с помощью Востока стать снова Православными... Не ограничиваясь восстановлением нашего единства с Востоком, мы должны привлечь к нему весь Запад...»4 Задачу эту находит Киреев «слишком широкою и непосильною для нашего индифферентного века»5. Вместо того, чтобы ограничивать, суживать задачу, не лучше ли было бы поискать такого средства, которое могло бы пробудить наше равнодушное поколение. Останется ли наш век индифферентным, если с вопросом о примирении Церквей соединить вопрос о примирении народов путем объединения их в таком деле, которое, спасая от голода, может избавить от войны. Воинскую повинность, обращенную в обязанность спасения от голода, и Католиц<изм> и Протес<тантизм> могут признать священным долгом. Это средство расширяет задачу, требуя соединения светского с духовным, знания с верою. Старокатоликов, т. е. их представителей, нельзя назвать учеными духовного сана, а светскими учеными, занимающимися духовными предметами, потому что большинство из них принадлежит к профессорам. Старокато<лициз>м произошел из протеста против догмата непогрешимости светских людей, собравшихся в Мюнхенском Музее под председательством камергера Баварского короля и подавших петицию, подписанную 8000 лиц. В этой петиции встречается в первый раз имя «Старокатоликов». Задача, которую Киреев находит очень широкою, есть та самая, которая приписывается им в 1 м предисловии6, потому, если нужно будет обратиться с письмом к А. А. Кирееву7, то в этом письме надо будет указать на попытку против самого индифферентизма, который теперь и является главным врагом соединения Церквей (как прежде этим врагом был фанатизм), как [на] необходимое условие всякого церковного соединения. Не одолев индифферентизма, нельзя рассчитывать даже на соединение со старокатоликами, хотя оно самое индифферентное соединение.

В числе брошюрок, изданных А. А. Киреевым, есть и разбор сочинения Вл. Соловьева «Славянофильство и Национализм». К славянофилам Солов<ьев> причисляет К. Аксакова и Каткова, находя в них общую черту: лжепатриотизм. Киреев также признает сходство между ними, только не в лжепатриотизме, а в истинном, и находит нужным во имя каких-то прежних заслуг Соловьева и в чаянии будущих сделать возражение8. Вернее было бы славянофилов причислить к западникам, не Каткова делать славянофилом, а К. Аксакова и его предшественников (Хомякова и д<р>.) отнести к западникам, как это сделано в 1 м предисловии, с чем, однако, не согласится Киреев. Все это нужно принять во внимание в случае обращения к нему.

На особом листке прилагается поправка к «Оглавлению»9, которую нужно было бы внести в нее.

Благодаря Вас и Юлию Владимировну за все время пребывания в Мокшане, остаюсь глубоко уважающий и искренно любящий

Н. Федоров.

Всем детям кланяюсь.

23 августа

1893

76.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 25 сентября и 30 октября 1893. Москва

Черновое

В день памяти Преп. Сергия послано к Вам предисловие к «сказанию о построении обыденного храма...»1 В этом предисловии заключается, или, лучше сказать, скрыт призыв к празднованию 1 го юбилейного акта2. Предисловие же помещено, или, точнее, погребено в «Чтениях Об<щества> И<стории> и Д<ревностей>»*, в «Чтениях», которые никто, кроме ученых (признающих лишь факты, иногда и идеи и никогда планы, или проекты), не читает, т. е. читают его те, в душах которых умер и Христос, и конечно не воскреснет Сергий с планом его прославления. Издатель сказания4 обещает напечатать в следующем году какой-либо памятник об открытии мощей Пр. Сергия, а в предисловии к нему помянуть все, что было сказано в нынешнем, и указать с особенною силою на то решительное преимущество, которое имеет празднование открытия мощей пред сокрушением о сокрытии их в землю по необходимости лишь физической. Затем повторить призыв к празднованию Пасхи <(т. е. открытия мощей)> Преп. Сергия сооружением храмов просвещения в смысле внутреннего объединения, указав еще на связь просвещения с всеобщею обязательностью защиты отечества, о чем не было упомянуто в нынешнем предисловии**. Лет через 10 или 12, — что будет уже в будущем ХХ м веке, — ввиду приближающейся пятисотлетней годовщины открытия мощей Пр. Сергия может быть открыта эта статья, как памятник XIX века***, если, конечно, план, в ней заключающийся, не выступит сам прежде этого срока. Такой путь во всяком случае предпочтительнее распространения чрез газеты. Хуже же всего искать покровительства Л. Н. Толстого, который пользуется действительно большою славою, но славою изобретателя всякого рода парадоксов. Его покровительство гораздо пагубнее всякой вражды. Этот мнимый противник войны есть враг всякого примирения и сеятель вражды.

Что м<ожет> б<ыть> хорошего в этом старании выдвинуться напоказ, да еще при помощи Толстого!

Если бы в статье, скрытой в предисловии к сказанию, ни для кого в настоящее время не нужной, погребенной в нечитаемых «Чтениях», если бы в этой статье была сила, она была бы, конечно, открыта. Но этого-то и нет в призыве к 1 му юбилейному акту, и потому полагаем, что в ней не высказано многого.

* * *

Хотя призыв к празднованию будущего юбилея, как я писал Вам, схоронен был от нечистых взоров фельетонистов, но я сам оказался виновником открытия. Причем был обруган тем же самым С. Слудским, которому Вы прошлого года отвечали...6

В предложении построить храмы-школы во имя Троицы при всех храмах, какому бы святому или празднику ни были они посвящены, он находит какой-то произвол. «Я хочу, — говорит он, — построить Покрову, а вы требуете Троице». Возражение нелепое и несправедливое, ибо никто не запрещает ему строить храм Покрову, а только требуется не забывать Триединого Бога, Который всегда подразумевается. — И выше Покрова, который охраняет чтителей Св. Троицы от стрел поклонников Аллаха, предполагается Триединый Бог, так же как за враждой магометан против христиан скрывает<ся> примирение во имя Триединого Бога, в чем, т. е. в примирении, и выражает<ся> почитание Св. Троицы.

77.

В. В. ВЕРЕЩАГИНУ

Не ранее осени 1893. Москва

Черновое

Принося искреннюю благодарность за брошюрку1, которую я нашел в возвращенной Вами книжке, не могу не принести вместе с тем и искреннего раскаяния в тех грубых и несправедливых словах, которые вырвались у меня в увлечении спора2. Мне казалось в эти минуты, когда Вы, великий художник, стали на сторону иконоборного Ислама, что я защищаю Ваши интересы против Вас самого. И тем прискорбнее было слышать <от Вас> эту защиту <Ислама>, что речь пред этим шла о Кремле. А Кремль имеет для Вас великое значение: мне кажется, что Вы всю жизнь трудились для Кремля (за небольшим исключением). Ибо ужасные сцены Туркестана3 поясняют нам, почему появилась на свет эта крепость, которую мы зовем Кремлем. Эти же сцены дают меру величия той цели, которую имел Кремль, проникая своими острожками, этими малыми кремлями, в глубь степи, т. е. умиротворение степей. И Ваши Индийские картины4 имеют очень близкое отношение к Кремлю. Не знаю, думали ли Вы, рисуя всю роскошь Индии, что эти богатства вызвали к существованию Тиры, Вавилоны, Лондоны, вообще город, который разрушает Кремль не в смысле Крепости, а в смысле священного его значения. Но больше всего Вы служили Кремлю, когда писали страшные картины войны5, ибо истинный праздник Кремля, по которому он и известен всему Западу, есть день Воскресения жизни, Пасха, а не уничтожения ее, не война. Приспособив эти картины к Кремлю, Вы обратили бы его в воспитательный Музей, который совершенно необходим для народа, призванного к всеобщей воинской повинности, чтобы эта повинность хотя в отдаленном будущем получила иное назначение.

Впрочем, я очень хорошо понимаю, что эта мечта, как Вы ее назовете, не только не извиняет, а даже усугубляет вину, в которой приношу искреннее раскаяние.

------------------------

По прочтении перевода брошюрки извинение становится лишним. Все сказанное ему <(В. В. Верещагину)> было, хотя и грубо, но совершенно справедливо: он, как любитель правды и простоты, должен благодарить нас за высказанную ему очень нелестную для него истину6.

78.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 15 ноября 1893 и 23 января 1894. Москва.

Черновое

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович

Надеясь, что Ваше здоровье поправляется, я решаюсь обратиться к Вам с моею покорнейшею просьбою: не примете ли на себя не тяжелый для Вас труд изобразить нижеследующую мысль, нескладно прозою изложенную, стихом, которым Вы владеете в совершенстве. Похвала Мордовскому Качиму за сооружение Церковной школы единодушным трудом многих1 и пожелание ему расширить и возвысить ее (школу) единодушным трудом всех без изъятия до школы-храма, посвященного высочайшему образцу мира и согласия Пресв<ятой> Троице, чтобы таким образом стать ему (Мордовскому Качиму) зерцалом для подражания всей России вообще и интеллигентной в особенности, в делании совокупном, общем всех отцов и сынов и дочерей (подразумевается: всех живущих для всех умерших), как образце величайшей добродетели.

Это — гимн единодушному деланию, а не бездушному деланию Зола и бессмысленному не-деланию Толстого и Дюма2, гимн, посвященный русскому и инородческому крестьянству, духовенству и дворянству и всем чающим избавления от голода, язв и войн, так как и сама Качимская школа «во избавление от голода» устроена3. На капитал общественных работ она начата, а бесплатным и добровольным трудом окончена. Этот гимн имеет очень близкое отношение к Вашему труду, в котором выражается не осуждение лишь бесцельному деланию и не-деланию, но и жажда Цельного дела или делания4. Недавно был в Музее автор «Страшного вопроса», разрешаемого недуманием и не-деланием. Он продолжает искать себе новых союзников на дальнем Востоке в Китае, для распространения «He-делания» на всем Западе5. Наделенный 10 ю талантами, он хуже с ними поступает, чем получивший один талант. Сам он не зарывает своих талантов, а употребляет их на то, чтобы убедить всех наделенных талантами зарыть их в землю, т. е. не-дела<ние>. Это уже не 16 и часовая праздность (8 и часовой рабочий день), <а> 24 часовая... Торжествующий автор «He-делания» и не подозревает, каких могучих противников он имеет в Качимских детях.

В то время, когда интеллигенция у нас занята была смертью Ренана, а народ ходил к Троице, в это время в Мордовской глуши совершилось (м<ожет> б<ыть>, по молитве московс<ких> паломников ко Пр. Троице) великое событие, которому недостает только искусного пера, чтобы стать (не удивляйтесь) всемирно-историческим событием, и думаю, что это событие найдет себе наконец достойного выразителя или дееписателя, и тогда явится не повесть, не поэма, а «Быль» о том, как дети, сыны и дочери крестьян-мордвинов построили школу с помощью своих отцов родных и духовных, особенно тех трех мужей, которых можно назвать крестными отцами школы, церковного сторожа, отставного унтер-офицера, и того великого мужика, который ходил по избам, напоминал, [1 слово неразб.], просил, умолял* и достиг наконец цели6 — да будет имя его благословенно отныне и до века. Событие это было описано и даже не однажды, но оценено не было ни разу.

Писатель Епархиальн<ых> Ведомостей, по-видимому, не предполагает, а м<ожет> б<ыть>, только не говорит, о том, какое великое значение, смысл заключается в совокупной, дружной работе отцов и детей, — тут начало примирения их, которое становится вполне понятным лишь в школе-храме, который воздвигается всеми живущими для молитвы за всех умерших, молитвы, неотделимой от труда. Хуже же всего, что автор унижает, конечно неумышленно, детскую работу, называя ее муравьиною7, и это в то время, когда натуралисты и даже не натуралисты стараются приравнять муравьев к человеку, но и они, сколько мне известно, не открыли школы в муравейниках; за малостью усилий, средств детских, он не замечает великости цели.

79.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 15 ноября 1893 и 23 января 1894. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Недавно был в Музее автор «Страшного вопроса», разрешаемого недуманием и не-деланием, по его, конечно, мнению. Он продолжает искать себе союзников на Дальнем Востоке для распространения «не-делания» на всем Западе и особенно у нас. Наделенный десятью талантами, он хуже с ними поступает, чем получивший один талант. Сам он не зарывает своих талантов в землю, а употребляет их на то, чтобы убедить всех имеющих 10, 5 талантов подражать получившему один талант. Очевидно, и здесь Толстой поступает согласно с Буддою и вопреки Христу. Это уже не 16 и часовая праздность (8 и часовой рабочий день), а 24 часовая.

Торжествующий автор «He-делания» и не подозревает, каких могучих противников имеет он в Ваших Качимских детях. Ваш Мордовский Качим у меня на первом плане. Великому событию конца сентября и 1 октября, в Вашем захолустье совершившемуся, недостает только искусного пера, чтобы стать ему (не удивляйтесь) всемирно-историческим событием. Оно, это событие, совершилось именно в то время, когда интеллигенция здесь, и особенно в провинции, озабочена была смертью Ренана, а народ ходил к Троице, и, быть может, по молитве паломников ко Пресв. Троице и совершилось это богоугодное, т. е. именно Триединому Богу угодное событие. И я надеюсь, что оно найдет наконец себе достойного выразителя или дееписателя. Тогда явится не повесть, не поэма, а быль о том, как Дети (т. е. сыны и дочери крестьян-мордвинов) построили школу с помощью своих отцов, родных и духовных, особенно тех трех мужей, коих можно назвать восприемниками, крестными отцами школы, т. е. церковного сторожа, запасного унтер-офицера и того великого мужика, который ходил по избам, напоминал, просил, умолял и достиг, наконец, цели. Да будет благословенно имя его отныне и до века. Событие это описано было не однажды*, и ни разу не было оценено достойным образом.

Писатель Епарх<иальных> Ведомостей, по-видимому, не предполагает, а м<ожет> б<ыть>, только не говорит, какое великое значение и смысл заключаются в совокупной, согласной работе отцов и детей. Тут начало примирения их, которое станет вполне понятным лишь в школе-храме, воздвигаемом всеми живущими для молитвы к Животворящей Троице о всех умерших, молитвы, не отделимой от труда общего, животворного.

Хуже же всего, что тот же писатель унижает, конечно, неумышленно, детскую работу, называя ее муравьиною, и это в то время, когда натуралисты, и не одни натуралисты, стараются приравнять муравьев к человеку, хотя они (т. е. натуралисты), сколько мне известно, еще не открыли школы в муравейниках. В слабых силах детей нельзя не видеть великой цели, соединившей их (и, конечно, чувствуемой ими) для добровольного труда. Здесь не бесцельный труд Золя и опровержение самим делом, вытекающим из искренних и чистых, в эти по крайней мере трудовые минуты, сердец детей, — опровержение самое сильное толстовскому не-деланию. Быль о построении школы детьми и может, и должна оканчиваться словами Христа: «Будьте же как дети», обращенными ко всей России, ко всему миру, — словами, которые, при построении школы-храма, получают особенно великий смысл.

Еще менее оценено это событие в «Богослов<ском> Вестнике» професс<ором> канонического права, хотя он и называет его маленьким по внешности, но очень знаменательным событием в жизни Русской Церкви, находя, что таких маленьких событий совершалось и совершается очень много на Святой Руси, и при этом указывает на учителей, трудящихся за очень незначительную плату, находя в этой скудной плате не физическое страдание, а нравственное якобы унижение, т. е. измеряя достоинство человека размером жалованья. Излагая событие, г. профессор не удостоивает даже главных деятелей, крестьянина и сторожа, назвать по имени, а обозначает лишь буквами, а между тем, кто знает, быть может, крестьянин М. В. и сторож М. Б. станут всюду известны, где только будут школы, а имя профессора будет забыто, и Быль-История о том, как дети построили школу, станет первою детскою книгою, которую будут читать и (взрослые), и старцы. Построение школы есть вместе с тем и самое сильное нарушение всех законов политичес<кой> и социальной экономии. На всем Западе нашу великую Быль назовут сказкою, баснею, которая научает неоплаченному труду.

80.

И.А. БОРИСОВУ

Между 22 и 25 декабря 1893. Москва.

Черновое

Глубокоуважаемый Иван Александрович!

Премного благодарен Вам за Вашу весьма искусно составленную статью с эпиграфом, как будто созданным для журнала, носящего название «Наука и жизнь», ибо повсеместное и постоянное наблюдение всеми всего заключает в себе разрешение вопроса о теснейшей связи науки и жизни, что и составляет, или должно составлять задачу этого органа печати, чтобы стать ему необходимым для всех вообще и для России в особенности.

Я тем более благодарен Вам за присланную статью, что — не заметить этого нельзя — предмет ее (чуждый для Вас) не очень Вам приятен, а вернее сказать, и совсем неприятен. Вы не признаете статьи своею; к сожалению, и я не могу признать ее моею и прошу Вас не давать ей хода, не пускать в печать.

Сожалея, что Ваш нелегкий труд пропадает напрасно, я считаю долгом объяснить, почему мне нежелательно видеть в печати статью, которая отделяет знание всеобщее от дела общего, натурального, родного для человеческого рода, простого, понятного, отделяет школы познавания от храмов, признавая их выражением не общего дела, а непознаваемого, агностицизма. Начав чрезвычайно смелою выходною (всех сделать познающими и все сделать предметом знания), оскорбив мимоходом (конечно, неумышленно) невинные кладбища сравнением с очень виновными Музеями, Вы кончаете справедливым заключением, что такие требования неосуществимы; <т. е. неосуществимы> требования всеобщего знания, требования всех засадить за книгу, как это особенно ясно выражено в первой Вашей статье... «всякая книга есть не более, как пособие к дальнейшему изучению познаваемого, к той великой еще не напечатанной (стало быть написанной?) книге, изучение которой (т. е. книги) должно составить задачу человеческого рода»1. Не значит ли это признание знания, да еще книжного, последнею целью человеческого рода? <Такие требования> — это глас вопиющего в пустыне, — т. е. они не найдут отзыва в сердцах современников, и нужно прибавить, и не могут и не должны быть встречены сочувствием у потомков. Мужиков сделать «учеными» не значит ли это привлечь всех к решению пустейшего вопроса — «почему сущее существует», т. е. вопроса знания, когда как не-книжных людей занимает и может занимать вопрос, «почему живущее умирает», умирает от голода, от язвы и от своих братий, т. е. от войны внешней, от войн внутренних, от домашних, <от> всякой медленно убивающей борьбы; иначе сказать, <людей не-книжных> занимает вопрос о том, почему вообще существует смерть, почему слепая, неразумная сила господствует над разумною. Если Господь создал разумную силу, а господствует неразумная, то очевидно, что от бездействия первой творит зло последняя. Не чувствовать же господства неразумной силы в себе и вне себя, во всякой болезни, недомогании, болезни своей и своих, близких и дальних, в ветрах, морозах, во всех капризах погоды, во всей природе, не сознавать себя орудием этой же силы при всяком столкновении с другими — это значило бы отказываться от сознания, от разума, не доходить до общей причины зла, в чем и состоит общее образование, живое, а не отвлеченное. Объединить всех, наделенных разумом, в труде познания слепой силы, носящей в себе голод, язву и смерть, для обращения этой силы из слепой в управляемую разумом и из смертоносной в живоносную, — это и составляет задачу школы, но не той, которая, отделив сынов живущих от отцов умерших, поставляя долгом первых забывать о последних, отделила школу от храма и тем лишила жизнь и смысла и цели. А вопрос о смысле и цели жизни стоит на очереди и составляет, м<ожно> с<казать>, даже вопрос дня. Только для сословного знания храм считается выражением «непознаваемого», агностицизма (а школа — знания), а потому и не м<ожет> б<ыть> соединен, <не может> составлять одно со школою. Не желание навязывать свои мнения [движет мной], а необходимость показать, почему я не могу Вашу заметку признать выражением того, что нужно было бы провести чрез печать, и тем делаю Ваш труд бесплодным. Согласиться с тем, что выражено в этой статье, — это значило бы [отрицать, что] в вопросе, поднятом в настоящее время, в вопросе о том, какое употребление должно сделать из жизни, <в> вопросе о смысле, или, вернее, о цели жизни, в вопросе, в котором решается судьба человечества (о котором пока высказались 3, 4 человека из пользующихся знаменитостью, но журнал, поднявший этот вопрос, надеется представить мнения о нем всех мыслящих людей и не в одной Европе), в этом величайшем вопросе жизни и знания — последняя цель.

1894

81.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

11 марта 1894

Глубокоуважаемый Владимир Александрович

На всякую критику можно и даже должно было не отвечать, но когда критика объявляет Вас приверженцем Толстого и врагом знания, приводя притом такие доказательства, которые опровергаются самим заглавием, тогда молчание становится преступлением. Кто враг человеч<еского> знания, можете спросить Вашего критика, не тот ли, кто для защиты его ссылается на незаконченность знания, на будущее, не замечая, что этим самым он признает его настоящую слабость. А ссылаться в видах защиты на множество мнений, из которых оно состоит, не имея единства, не значит ли уничтожать его, под видом обороны, готовить ему участь метафизики, которая потому дискредитирована, что давала множество ответов вместо одного, — не значит ли это быть убийцею знания, правда невинным, бессознательным!

Тот же, кто хочет неизвестное будущее заменить определенною целью и все знания объединить в одном общем деле, не есть ли истинный друг знания, который хочет возвести его на неслыханную высоту.

В подтверждение же необходимости объединения, в подтверждение же существования кризиса нужно, чтобы Вы привели из собранного Вами материала хотя частицу, что может составить небольшую брошюру, которую и должно, не медля, напечатать.

Глубокоуважающий,

готовый к услугам

Н. Федоров.

Брошюру можно озаглавить: Ответ «Московским Ведомостям» и «Вестнику Европы»1.

11 марта

1894.

Хорошо сделаете, если послушаетесь доброго совета.

82.

А. И. ВВЕДЕНСКОМУ

После 15 марта 1894. Москва.

Черновое

Горячо благодаря Вас за лестный отзыв о моем сочинении, я не могу не выразить глубокого отвращения к тем попыткам спасти христианство нехристианскими средствами, которые предлагает В. П. Федоров. Отказавшись от денежных выгод от продажи брошюры, пожертвовав их той школе, которая создана была почти безденежно1, я достаточно показал, что не могу разделять мнения, будто «Вера без денег мертва», мнения настолько распространенного, что оно перестало уже возбуждать отвращение. Полагаем, что христианство обладает достаточною внутреннею силою, чтобы привлечь к себе бескорыстных и самоотверженных защитников, если бы оно в них нуждалось. Припомните судьбу Киево-Печерской Лавры, созданной, как и Ваша Троиц<кая> Лавра, молитвою и трудом, и судьбы других монастырей, построенных на богатые пожертвования. Прочтите сказание о построении Качимской школы; загляните в предисловие к «Сказанию о построении обыденного храма в Вологде»2, там найдете целый план, хотя и кратко выраженный, объединения на почве церковно-религиозной, ничего общего не имеющий с апологиею словом, уже достаточно доказавшей свое бессилие... Эти примеры (случайно мне известные) доказывают, что есть и другие пути, которые далеко отстоят от путей, предлагаемых сынами века сего, к каковым принадлежит и В. П. Федоров, б<ыть> м<ожет>, очень дельный экономист и финансист; но чем же его «общество апологии христианства» отличается от ассоциации натуралистов, которые также ищут и почетных членов, не считая свое дело достаточно почетным, ищут богатых, чтобы иметь достаточные материальные средства3. Они считают свое дело приятным и даже полезным занятием, а не необходимым, не всеобщеобязательным, т. е. не признают грозной необходимости изучения той силы, которая носит в себе голод, язвы <и смерть>, и не видят в этом изучении нравственной священной обязанности для всех, чтобы человек мог всеми способн<остями> (науками) служить одному делу. Т<о> е<сть> христианство и натуралистов может сделать участниками общего дела, а автор «Общества апологии» и христианство хочет обратить в частное, партийное дело. Деньги есть сила, сила искусственная, пока мы не обладаем настоящей, естественною силою, которая не может уже сделаться частным достоянием, как деньги. Но деньги есть сила злая, более злая, чем «меч», господство этой силы приходится признать, но зачем же расширять это господство, как хочет автор «Общества апологии хри<стианст>ва», тогда как общее дело потребует освобождения, хотя и постепенного, от власти денег...

Апология словом, которая у нас не так мала, как полагает Балашевский инспектор4, а западная защита словом даже чрезвычайно велика, а между тем, что же она сделала для христианства? Число отступников, как видно из Ваших статей, все продолжает расти5, потому-то и нужно апологию словом заменить общим делом, а не защитою и паче всего избегать устроения кружков, обществ, потому что христианство не может быть партиею. Оно есть именно общее всех, и материалистов, и идеалистов, пессимистов и оптимистов, скептиков и догматиков, субъективистов и объективистов, дело. Христианство выше всех партий: у него нет и не может быть врагов. Вражда против христианства есть лишь недоразумение.

Так, в таком роде следовало бы написать письмо к А. Введенскому.

83.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

30 мая 1894. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

Рукопись к Вам послана1, и Вы можете удержать ее у себя, не прибегая к переписке. Вероятно, мне нельзя будет выехать к Вам ранее 15 июня2.

-------------------------

Недавно, как будто, открылась некоторая возможность напомнить о памятнике Каразина, т. е. о вышке Музея, обращенной в обсерваторию3, и о всем, что может Р<умянцевский> Муз<ей> сделать образцом для местных Музеев. В одном очень редком атласе гравюр, изданных в Лейпциге в 1811 и 12 году, т. е. пред походом Наполеона в Россию, оказалась картинка, изображающая нынешнее здание Музея в том виде, в каком оно было до пожара 1812 года4. Из этой картинки видно, что дом, занимаемый ныне Музеем, хотя принадлежал тогда частному лицу, но тем не менее по своей наружности гораздо более походил на Музей и даже именно Музей всенаучный, чем в настоящее время, когда этот дом стал достоянием общественным, когда в нем помещен Музей Румянцевский и Московский.

Вершина ныне обезглавленного Музея занята была тогда богинею Мудрости, и другие части здания, ныне лишенные украшений, были оживлены статуями: Цереры, Флоры... Средняя часть здания имела наружное сообщение с боковыми частями по террасам, уставленным древесными растениями, представлявшими как бы два ботанических сада. У подножия расстилался зоологический парк, наполненный не только земными, но и водными животными... Рихтер — издатель вышеупомянутого атласа — называет дом Пашкова красою Москвы, волшебным замком фей5.

Москве, готовящейся в настоящее время к празднованию коронации6, было бы своевременно подумать о реставрации здания Музея, носящего ее имя.

Линниченко, пишущий статью об этом предмете, обещал воспользоваться известною Вам статьею «Науки и Жизни» № 44 1893 года7, но, конечно, воспользуется не так, как бы это было желательно. Если же, как и нужно ожидать, реставрация не будет произведена, или вернее окончена, к Коронации, хотя прошло уже более 80 лет от пожара 12 го года, то остается еще одно побуждение к окончанию. В 1899 году исполнится 100 лет со дня кончины В. И. Баженова — строителя здания нынеш<него> Музея. Баженова же можно назвать отцом Новой Русской архитектуры: он первый задумал изучить все древние здания России и создать самобытный Русский стиль8. Само собой разумеется, что реставрация Музея не должна быть рабским подражанием тому, что было до пожара, потому что пожар истребил то самое, что было в старом здании подражанием французам. К реставрации Музея нужно еще присоединить и реставрацию храма Пр. Сергия, при Музее находящегося. Если Вы припомните, что пожертвование неизвестным 1000 рублей на построение храма Пр. Троицы при храме Пр. Сергия не было принято Музеем, потому что при нем нет храма Пр. Сергия, а есть придел9. Теперь же оказывается (если только это подтвердится), что Храм Пр. Сергия один из самых древних в Москве и первый, посвященный Сергию, а хр<ам> Николая к нему пристроен позднее10.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и искрен<не> любящ<ий>

Н. Федоров

30 е

мая

1894

84.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 30 мая и 15 июня 1894. Москва

Черновое

Статья: «В защиту Дела и Знания...» есть разбор сочинений двух родов: из них одни все читали или, как сочинение Кожев<никова> <«Бесцельный труд», «неделание» или «дело»>, многие, а другие никто не читал или <же>, как описание пост<роения> Качимской школы, <читали> очень немногие1. Содержанием записки2 служит забытый голод <1891 года,> т. е. метеорический погром, и не обратившее на себя внимание средство против него.

Вы пишете, «что (у нас) многие не слыхали об опытах искусственного дождя. Надо хотя в двух словах пояснить это»3. Но уже было пояснено, что у нас вся интеллигенция иностранцы и ничего не знает, а главное, знать не хочет о том, что наиболее нужно для мужицкой России. И до мужиков, как я от Вас же слышал, дошел слух об опытах, и они, принимая небо за твердь, опасаются, что когда в ней пушками пробиты будут отверстия (хляби), то произойдет потоп. Но и Вами самими было сказано, что голод, а следовательно и все, что может спасти от него, не имеет никакого значения для наших русских иностранцев (интеллигенция — только телом проживающая в России, а душею за границею), следовательно, пояснение может только оттолкнуть от статьи. Можно сказать, что пояснений американского опыта не будет сделано, а кто хочет узнать, пусть прочтет там-то, а кто не хочет, тот пусть и не читает статьи, она не для него писана.

Не слыхавшие об искусственном дожде интеллигенты и слышавшие от крестьян о пушечных выстрелах, вызывающих дождь, конечно, отнесут крестьянские рассказы не к своему незнанию, а к глубокому невежеству крестьян и будут взывать к необходимости школ, просвещения, которого сами не понимают. Просветители народа считают себя исполнившими долг просвещения, принесшими великую пользу народу, когда успеют детям внушить сомнение относительно крестьянского объяснения грома (и гроз) действием разумной силы (Илья-пророк). Впрочем, простодушные просветители и не подозревают, что они идут к отрицанию существования высшего Разума. Заменить пророка Илию электричеством — значит ли это сделать понятным грозы?

85.

В. И. СРЕЗНЕВСКОМУ

18 июня 1894. Воронеж

Глубокоуважаемый Всеволод Измайлович

Искренно признателен Вам за сообщение взглядов харьковцев на вопрос о памятнике Каразину и особенно благодарен за сообщение задуманного Сумцевым Литературн<о>-ученого Каразинс<кого> общества1. Но мне кажется, что такое общество уже существует и основано оно самим Каразиным: ибо что такое Харьковский Университет, как не ученовоспитательное учреждение, обязанное обсудить во всех подробностях планы Каразина и представить их другому учреждению, истинным основателем коего был также В. Н. Каразин, т. е. Мин<истерству> Нар<одного> Просвещ<ения>? Конечно, Университет в таком только случае мог бы заменить проектируемое Н. Ф. Сумцевым общество, если бы все профессора этого университета так же хорошо сознавали долг, налагаемый на них Историею, как понимает его Сумцев.

И не за одно только сообщение, но и за содействие самому делу глубоко Вам признателен. Благодаря Вам сам Багалей2 вынужден уже защищать памятник-статую, ссылаясь на Каразина. Но не может быть сомнения, что и сам Каразин предпочел бы осуществление мысли Потоцкого3 воспроизведению его лишь наружности, хотя нет также сомнения, что и восстановление наружности в виде ли бюста или портрета во весь рост имеет очень важное значение. Нужен даже целый Музей Каразинский, где собрано было бы все писанное им и о нем и все касающееся его прямо или косвенно.

В заключение я должен сказать, что только благодаря Вам статьи «Науки и Жизни», неудовлетворительные сами по себе, обратили на себя внимание Багалея и Сумцева4.

Не знаю, как высказать Вам свою благодарность.

Глубоко признательный

Н. Федоров

На всякий случай сообщаю мой адрес: Воронеж, квартира Городского Судьи 3 го участка5.

18 июня 1894

86.

Н. П. ПЕТЕРСОН, Н. Ф. ФЕДОРОВ — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

17 июля 1894. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Николай Федорович, к величайшему сожалению, заболел в Воронеже; здесь не редкость лихорадки; захватил лихорадку и Николай Федорович, купаясь, несмотря на недомогание, которое чувствовал... Поэтому он и не пишет Вам сам теперь же, а надеется написать вскоре; мне же поручил известить Вас, что статья, о которой Вы спрашиваете, вчерне, можно сказать, готова, и сегодня начнем переписывать ее1. Николай Федорович думает, что она должна быть напечатана в небольшом количестве экземпляров и даже с надписью — «Для немногих», в особенности если это может смягчить придирчивость цензуры. Что касается цены, то это вполне будет зависеть от Вас; на самом сочинении можно и совсем не выставлять цены, или же выставить очень высокую цену. Самым желательным для Николая Федоровича <было бы> напечатать на оболочке — «Не для продажи». Впрочем, в этом отношении он предоставляет распорядиться Вам, как Вы найдете удобнее. В цензуру статья пойдет за моим подписом и с моим адресом, но в печати она должна появиться анонимно.

Покорнейше просим Вас написать нам возможно скорее, как Вы думаете обо всем этом и когда нужно будет выслать Вам статью, — тотчас же по переписке, или же Вы назначите срок, к которому она должна быть у Вас.

Николай Федорович посылает Вам проект письма, при котором разослано в редакции Епархиальных Ведомостей «Сказание об обыденном храме в Вологде»2; то, что в этом проекте зачеркнуто карандашом, то в самое письмо не вошло.

Если цензура будет недоумевать о цели издания брошюры, то можно сказать, что цель заключается в собрании мнений по вопросу, о котором говорится в брошюре. Впрочем, во всем этом, что касается объяснений с цензурою, Н<иколай> Ф<едорович> полагается вполне на Вашу опытность и благоразумие.

Не могу не выразить Вам моей глубокой благодарности за предложение напечатать статью о великом деле... Я так давно томлюсь желанием, чтобы было поведано, наконец, миру, в чем его спасение; — и теперь, кажется, является надежда, что желание это осуществится. Впрочем, я так желаю этого, что боюсь верить в возможность осуществления его, и буду до конца бояться, что явится какое-нибудь препятствие, и больше всего боюсь препятствий со стороны самого Николая Федоровича.

Примите уверение в глубоком почтении и совершенной преданности всегда готового к услугам Вашим

Н. Петерсона.

1894 года

17 июля

Воронеж.

Н<иколай> Ф<едорович> обещает Вам еще раз поспешить ответом.

87

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

25 июля 1894. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович

Случайно или неслучайно, но письмо Ваше, в котором Вы мне делаете Ваше доброе и щедрое предложение, писано 15 июля1, в день памяти Св. равноапос<тольного> Кн<язя> Владимира, т. е. в день Вашего Ангела. Уже то одно, что эта подробность не ускользнула от моего внимания, свидетельствует о той глубокой признательности и искренней благодарности, с какою я прочитал Ваше предложение.

Полагаю, что письмо написано 15 го июля неслучайно, и это еще более усугубляет мою признательность.

Впрочем, я до сих пор еще не пришел ни к какому решению: сперва другие дела, а теперь болезнь отвлекают от этого вопроса. Очень благодарен Вам за сообщение сведений из Каменец-Подольска2. Но как объяснить существование храма под названием «обыденного» в соседней с Подольскою губернии, в самом Владимире Волынском, как это видно из сочинения П. Батюшкова под названием «Волынь»3. Не можете ли задать этот вопрос, когда будете писать, Вашему Каменец-Подольскому корреспонденту?

Желательно также было бы иметь оттиск статьи о Преп. Сергии, помещенной в «Подольс<ких> Епарх<иальных> Ведомостях» 1892, №№ 47—49 или эти самые №№ 4.

Хорошо также, даже очень хорошо, если бы автор этой статьи о Пр. Сергии просмотрел опыт указателя того, что было напечатано у нас на Руси о Пр. Сергии, помещенный в 10 и 12 №№ «Библиографических записок»5 (издав<аемых> в Москве), и отметил пропуски и исправил ошибки в нем.

Пожелав Вам всяких благ, остаюсь глубоко признательный Вам

Н. Федоров.

25 июля

1894.

88.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

25 июля 1894. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Ник<олай> Ф<едоро>вич все еще болен1 и, приписывая свою болезнь климату Воронежа, хочет уезжать, не дождавшись даже половины августа, — к величайшему моему огорчению; я же думаю, что болен он от злоупотребления купаньем, — он продолжал купаться и после того, как почувствовал себя нехорошо, купался в таком состоянии дня три, не менее 2 х раз в день... Что касается высокой цены, о которой говорилось в прошлом письме2, то это в видах умилостивления цензуры, которая, будучи предупреждена о предполагающейся высокой цене, убедится, что брошюра предназначается не для пропаганды, и может смягчить свою суровость. Относительно числа экземпляров Никол<ай> Фед<орович> выражает только свои желания и полагает, что печатать ее нужно в возможно меньшем количестве экземпляров, потому что не надеется, чтобы она разошлась, — во всяком же случае он предоставляет это Вашему распоряжению и совершенно согласен с Вами, что на число экземпл<яров> должны указать расходы по напечатанию... Что касается пожертвования3, то за покрытием расходов по напечатанию может ничего не остаться, может оказаться даже дефицит, что очень вероятно, что и Вам, конечно, хорошо известно, а потому о пожертвовании в настоящее время и речи быть не может. А если впоследствии такое пожертвование оказалось бы необходимым, то выбор, на что жертвовать, чрезвычайно труден, и эту трудную задачу и мы будем иметь в виду, просим и Вас подумать об этом... Кстати, посылали Вы что в Качимскую школу и какой получили оттуда ответ; не получили ли какого-либо ответа из Редакции «Пенз<енских> Епарх<иальных> Вед<омостей>», и как идет в настоящее время Ваша брошюра??..4 Все это очень интересно.

Посылаем Вам заглавия, одно из которых д<олжно> б<ыть> напечатано на первом листе, краткое, а другое, подробное, д<олжно> б<ыть> напечатано на 2 м листе. Это последнее состоит, во-первых, из Эпиграфа к заглавию с комментарием к нему, указывающим отношение этого еванг<ельского> текста к вопросу о неделании и общем деле. Затем следует 1 ое заглавие с объяснением, почему 1891 г. не стал исходным пунктом общего дела, <с объяснением также> и истинного смысла сочинений Толстого, вышедших во время, до и после голода. Затем 2 ое заглавие защищает знание и дело тем, что делает их средством спасения от голода, а вместе — и соединения всех, духовных и светских, в этом братском деле. Потом три эпиграфа, или афоризма, к самому сочинению, излагающие самую сущность дела. И, наконец, список сочинений, которые разбираются в тексте самого сочинения. Так как эти листы могут подлежать исправлению, то просим Вас отнестись к ним возможно строже и сообщить Ваши на них замечания. В следующий раз будут высланы переписанные листы текста, которые, по-видимому, исправления уже не потребуют. Я и Никол<ай> Федорович свидетельствуем Вам свое глубокое почтение и просим скорее ответить на это письмо. Глубоко Вас уважающий Н. Петерсон.

На 1 м заглавном листе:

В защиту дела и знания против автора не-думания и не-делания, или научил ли чему нас голод 1891 года. Защита заключается не в опровержении, не в полемике только, а главным образом в указании дела.

На втором заглавном листе:

«Отец Мой доселе делает и Аз делаю»5, — великое новозаветное слово это сказано евреям, верившим, что Бог почил от дел; оно же может относиться и к Толстому, который хочет, чтобы и род человеческий почил от дел, желает для него, б<ыть> м<ожет>, сам того не сознавая, субботнего года, или еврейского юбилея, т. е. бездействия, или буддийской нирваны — неделания. Главным же образом слово это относится ко всем христианам, требуя от них всеобщего дела. Слово это заключает в себе не осуждение только юбилеев еврейских, субботних годов, суббот, бездействия, но и требует, взамен их, юбилеев христианских, воскресных, поминовений делом.

Но в чем же состоит не-делание* и в чем состоит наше общее — по образу дела Божия, дела Отца и Сына, — всеотеческое дело, дело братское всех сынов человеческих.

Научил ли чему нас голод 1891 года.

Этот год, год метеорического погрома в России и американской попытки употребления истребительных веществ на спасение от голода, этот год мог бы быть исходным пунктом превращения войска в орудие естествоиспытания, т. е. введения метеорических наблюдений в войсках или же, по крайней мере, литературного обсуждения этого вопроса, если бы указание на совпадение погрома в России и опыта в Америке встретило деятельное сочувствие со стороны Толстого6, этого приверженца мира. Тогда предложение ввести в войска метеорические наблюдения исключило бы возможность призыва к отказу от воинской повинности, от уплаты податей и т. п., призыва, который не может не вызвать со стороны правительств карательных мер, который способен внести раздор между правительством и народом; тогда как первое предложение, <обращающее войско в естествоиспытательную силу,> имея в виду наисущественнейшие интересы народа, <избавление его от неурожаев,> должно привести к наиглубочайшему согласию правительств и народов, вместо царствующего ныне на Западе антагонизма между ними. К сожалению, — забыл ли автор «Страшного вопроса» о голоде, приводящем, по его же словам, к остервенению, или же признал не-делание достаточным средством спасения от всех бедствий, — только за «Страшным вопросом» последовало его «Не-делание». А между тем в действительности за голодом 1891 г. последовал другой страшный вопрос, моровые поветрия следующих годов7, и к вопросу о неурожаях злаков присоединился вопрос о чрезвычайных урожаях бацилл, бактерий, и вопрос о естественном воздействии на эти явления касался уже вопроса о смерти вообще; это — вопрос продовольственно-санитарный в самом обширном смысле.

До голодного года Толстой прославлял трудолюбие, хлебный труд, доходя в этом до отрицания умственного труда, предлагая не-думание8, что было бы, конечно, торжеством невежества.

После же голода Толстой прославляет уже не-делание, т. е. желает, по-видимому, торжества тунеядству. Изданное в Берлине сочинение о непротивлении злу насилием9 можно бы принять за разъяснение значения неделания, если бы оно само не возбуждало вопроса о том, что такое христианство? — есть ли оно новое жизнепонимание, согласно заглавию, или же, согласно последним главам сочинения (10 и 11 я), оно есть новое суеверие, основанное на доверии к тем, которые только сами себя считают понявшими христианство, на доверии к меньшинству, которое только одно будто бы понимает Нагорную проповедь? (Это ту проповедь, которая была и обращена к нищим духом, <не к меньшинству, а следовательно, к большинству>?!..) В чем же мы должны искать Царства Божия, в собственном ли понимании христианского учения, или же в доверии к пониманию его меньшинством; где мы должны искать его, в начале книги или же в конце ее?!.. И если верно последнее, то что значит первое, если тут не самое страшное лицемерие, которое святейшим именем Царства Божия прикрывает величайшую ложь, — лицемерие, за которое Толстой так клеймит, так позорит и верующих, и неверующих, и религию, и науку.

В защиту дела и знания против автора не-думания и не-делания должно сказать, что наука, не сокращая своего объема, вся может и должна быть исследованием причин небратства, а дело может и должно быть средством восстановления братства. Таким образом, вопрос о причинах небратства и о средствах восстановления братства является всеобъемлющим, если только этому вопросу нельзя противопоставить беспричинности небратства; т. е. если небратство причин не имеет, в таком случае и для восстановления братства нет необходимости ни в знании, ни в деле, — как этого и хочет Толстой. Записка по этому всеобъемлющему вопросу, вступление к которой и составляет настоящее издание, пишется от неученых к ученым духовным и светским, которые осуждаются автором не-думания и не-делания, как представители двух суеверий, — суеверия прошедшего (религия) и суеверия настоящего (наука). Наука не будет суеверием для народа, когда участие в знании дано будет всем, когда все будут призваны к знанию от юности, а ученые будут учителями народа от самого детства его, т. е. учителями детей, и тогда, следовательно, популяризация потеряет всякое значение, т. е. ученым не нужно будет относиться к взрослым, как к детям. И вера не будет суетною, когда знание, наука, будет делом, т. е. средством осуществления того, что требует, или обещает, религия. Вместе с примирением религии и науки уничтожится суеверие, не будет противоречий в философии, не будет вражды школ, или систем философских.

Почему мiр не мир? Почему для одних мир только вне мiра (спиритуалисты), а для других нет мира ни в мiре, ни вне мiра (материалисты)? — Не очевидно ли, что вне-мiрное верующих будет в самом мiре, когда мысль станет делом, а не ожиданием лишь, как у Дюма, и не не-деланием, как у Толстого?!..

Почему природа нам не мать, а мачеха или кормилица, отказывающаяся кормить?!.. А отказ кормить и есть страшный вопрос...

Участие ли всех в комфорте (социалисты) или участие всех же в труде познавания слепой силы, носящей в себе голод, язвы и смерть, т. е. источник страшного вопроса, разрешение которого заключается в обращении смертоносной силы в живоносную. Труд познавания будет при этом и трудом объединения, трудом общим, в котором не м<ожет> б<ыть> превозношения одного над другим, т. е. гордости. Общий труд заключает в себе также знание, а не скрывание пороков; он есть не забвение и не одурманение, а искупление коренных пороков; он есть дело Божье и вместе человеческое, и объединяясь в этом деле, Божьем и человеческом, все не познавали бы только бытие Бога, а чувствовали бы Его присутствие и сочувствовали бы друг другу; т. е. общее дело есть условие (условие sine qua non10, как говорят ученые), — исполнения заповеди о любви к Богу и к людям. Началом же этого объединения в труде будут два юбилея, духовный и светский, о которых и будет здесь говориться, два юбилея христианских, воскресных, поминовения делом11.

Сочинения, рассматриваемые в статье12.

До голода:

1. Т. М. Бондарев и Л. Толстой. Трудолюбие, или торжество земледельца («Русское Дело» 1888 г. №№ 12 и 13); иначе — не-думание, или торжество невежества.

В голодный год:

2. Л. Толстой. «Страшный вопрос» («Русск<ие> Ведом<ости»> 1891 г. № 303 й), или голод с его спутниками, приводящий к остервенению.

После голода:

3. Л. Толстой. «He-делание» («Северный Вестник» 1893 г., № 9 й), или торжество безделья, тунеядство.

4. Л. Н. Толстой. «Царство Божие внутри вас», — заграничное объяснение того, в чем состоит не-делание, отожествляемое с непротивлением.

5. Сказание о построении обыденного храма в Вологде («Чтен<ия> в обществе Ист<ории> и Др<евностей> Российских» 1893 г. т. 166), в предисловии к которому говорится об юбилее Преп. Сергия, чтителя Пресв. Троицы, в память которого и может весь народ создать себе повсеместно школы-храмы, посвященные образцу единодушия и согласия — Пресв. Троице, во избавление от голода и язвы.

6. К вопросу о памятнике Каразину («Наука и Жизнь» 1894 г. № 15—16 й), где говорится об юбилее Каразина, в память которого и могут быть созданы школы-музеи, соединяющие распространение просвещения с расширением самого знания и с воздействием на слепую силу; но только чрез соединение с храмами-школами, получая священное значение, эти школы-музеи могут служить, быть орудием в деле всеобщего спасения.

7. Постройка и освящение нового здания церковно-приходской школы в с. Мордовском Качиме, Городищенского уезда (Пенз<енские> Епарх<иальные> Вед<омости>. 1892 г. № 20, октябрь). В заключение помещается ответ на не-делание, ответ самим делом и притом тех, которым принадлежит, по слову Христа, Царство Божие; — или быль о том, как дети построили школу. Не убедят ли Толстого дети?!..

89.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

27 июля 1894. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Ник<олай> Фед<орович> приготовил Вам начерно письмо, от переписки которого, для него всегда затруднительной, я его избавляю. Вот что приготовился писать Вам Ник<олай> Ф<едо>рович:

«Страх, что Вас может напугать заглавие в два почти почтовых листика1, заставляет меня писать к Вам прежде получения от Вас ответа. Длинные заглавия, впрочем, как Вам известно, не новшество, и наше длинное заглавие есть лишь восстановление старины. Восстановляя старинный способ длинных и подробных заглавий, мы заранее желаем познакомить читателя с тем, что он найдет в самом сочинении, чтобы избавить его от чтения и покупки ненужного. Очевидно, что в желании превзойти старинных книжников в длинноте заглавия кроется бескорыстие, а быть бескорыстным не на свой, а на Ваш счет, конечно, очень легко, и трудно даже было удержаться от проявления этого бескорыстия на деле. В нынешних коротких заглавиях заключается и скрытность, и приманка, реклама и друг<ие> пороки; в нашем же кратком заглавии, по тому же дешевому бескорыстию, нет ничего подобного... «В защиту знания», но многие скажут, что знание в наше время в защите не нуждается... А голод для города и для наших ученых, т. е. для иностранцев, пишущих о России, не имеет ничего занимательного. Между тем вопрос о голоде и насущном хлебе есть истинно русский, вопрос крестьянский и христианский, вопрос земли и народа, живущих под страхом нашествий иссушающих ветров с Востока и ливней с Запада. Вопрос же о голоде, как недостатке необходимого для сохранения жизни, в связи с преизбытком разрушающего жизнь, есть вопрос о самой смерти, следовательно, вопрос всемирный. В заглавии, которое из голодного года делает эпоху, эру, начало нашей самостоятельности, — не как дело самолюбия, а как предмет необходимости, спасения от конечной гибели, — сказалась вопиющая нужда русского народа».

Вот то, что приготовился написать Вам Ник<олай> Фед<орович>, и кроме того он считает нужным прибавить, что разнообразия предметов, о которых говорится в заглавии, избежать было нельзя, потому что они находятся в теснейшей связи, и исключение одного из них сделало бы непонятным самое дело, о котором говорится в статье.

Переписано почти восемь листов2; когда будет переписана половина, вышлем ее Вам, не дожидаясь переписки второй половины. Просим Вас скорее сообщить нам впечатление, которое произвело на Вас длинное заглавие.

Ник<олаю> Фед<оровичу> лучше, и он собирается идти купаться, несмотря на мои представления всей опасности такой невоздержанности; но упорство его непреоборимо, как это Вам, вероятно, уже известно.

При желании всего Вам наилучшего и свидетельствуя глубокое почтение, как лично от себя, так и от Ник<олая> Фед<оровича>, остаюсь душевно Вам преданный

Н. Петерсон.

1894 года

27 июля, 2 часа дня. Воронеж.

90.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Начало августа 1894. Воронеж

Глубокоуважаемый, предорогой

Владимир Александрович!

Это опять-таки пишет вам Никол<ай> Федоров<ич>, или я с его чернового.

Вы, конечно, правы, предлагая опустить второе заглавие1, которое может оттолкнуть большинство. Но если это большинство и будет, то, не полагаясь на свои мнения, оно ждет обыкновенно решения меньшинства; для меньшинства же именно и нужно то, в чем Вы не отказываете 2 му заглавию, т. е. нужна содержательность. Предлагая опустить 2 ое заглавие, вы хотите лишить самого Толстого удовольствия прочитать подлинные заглавия своих сочинений: Страшный вопрос, приводящий голодные миллионы к остервенению, разрешаемый не-думанием и не-деланием. Прочитав такое точное определение своих сочинений, в России изданных, Толстой, полагаем, пожелает пробежать и самое сочинение в надежде найти такое же точное определение и заграничных его изданий. Тем более невозможно опустить 2 ое заглавие, что первая статья говорит о таком предмете (о самобытности России), который не только у Толстого, но и у всякого нынешнего читателя ничего, кроме улыбки сожаления, вызвать не может. Начинаясь тем, что вызывает сожаление, презрение, записка заключает в себе все, что есть для нашего времени самого ненавистного. Недостаток записки заключается, впрочем, не в содержании только, но и в форме... Записка эта, написанная в 1888 г. и ежегодно пополняемая новыми и новыми вставками, достигла в нынешнем году идеального совершенства в нестройности2. Второе заглавие и было попыткою краткого изложения всего «дела». В этом заглавии излагалось и небесное происхождение дела, и его земное начало. В статье, начинающейся эпиграфом «Отец мой доселе делает и Аз делаю», — излагается небесное происхождение дела, начало которому полагается юбилеем Преп. Сергия, основателя духовного просвещения*; в статье же, начинающейся словами — «Научил ли нас чему голод 1891 г.», излагается земное происхождение общего дела, встретившего такой неблагоприятный прием, как у тех, которые стоят во главе нынешнего времени, так и у того даже, кто до голодного года проповедывал необходимость хлебного труда для всех, а после голодного года — не-делание. Равнодушие тех, кои изучают слепую силу, носящую голод, т. е. естествоиспытателей, к памяти того, кто первый предложил способ воздействия на эту силу, или равнодушие к юбилею Каразина, особенно резко выразилось в проекте устава Русской Ассоциации, по примеру Британской устрояемой, — поэтому разбору этого устава и посвящена особая в записке статья3. Статья «В защиту дела и знания» раскрывает единство небесного и земного дела, духовного и светского, и самая защита состоит в том, что земные средства знания и дела употребляются на достижение небесной цели, восстановления братства. В этих 3 х статьях и заключается сущность 2 го заглавия.

Очень верно Ваше замечание относительно второй половины первого заглавия, в ней, действительно, заключается рекомендация, даже просто самовосхваление, чуть не реклама, и эту половину лучше всего совсем исключить. Первую же половину этого заглавия, чтобы быть верным не только духу, но и букве, не изменить ли так — «против автора «не-делания», запрещающего и думание». Впрочем, не беда, если будем и неверны букве и поставим «не-думание» в кавычках, как и Вы находите лучшим. Можно, и даже должно, поместить также то, чем Вы предлагаете заменить второе заглавие, поместить с тем окончанием, как у Вас — «защиту, заключающуюся не в опровержении, не в полемике только, а главным образом в указании дела», — тут это не кажется ни рекомендациею, ни самовосхвалением; но статья эта ни в каком случае заменить второе заглавие не может.

Что касается пожертвования, то вопрос этот подвергнут систематическому исследованию и пока это исследование к положительному результату не привело. На что пожертвовать, — на памятник Каразину или же на общество, затеваемое Сумцовым для исследования планов Каразина4, или же на обыденный храм, — но что ни приходило в голову, пожертвование на это оказывалось противоречием самому проекту об общем деле... Остается пожертвовать на Русскую Ассоциацию, устраиваемую по образцу Британской, чтобы получить там право голоса и возможность представить контр-проект?!.. Впрочем, исследования этого вопроса еще не кончены и, быть может, приведут еще к какому-либо положительному результату.

Очень бы хотелось иметь поскорее Ваше окончательное мнение о 2 м заглавии с подробным указанием всего в нем непонятного для большинства или, по крайней мере, по вопросу о комментарии на текст — «Отец мой доселе делает и Аз делаю». Переписка статьи оканчивается, и задержка может быть только за заглавием. А затем, желая Вам всего хорошего и скорейшего окончания Вашего «Якоби»5, остаемся как я, так и Никол<ай> Федор<ович> с глубоким почтением и искреннею преданностью.

Н. Петерсон.

Как подписывать статью, довольно ли имени, отчества и фамилии, или же нужно выставить чин и должность?

Получив от Вас длинное письмо, вместо благодарности просим еще такого же длинного. Надолго ли хватит Вашего терпения6.

91.

Н. П. ПЕТЕРСОН, Н. Ф. ФЕДОРОВ — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

13 августа 1894. Воронеж

13 августа 1894 года

Воронеж.

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Ваше письмо от одиннадцатого1 было получено, когда только что была окончена статья с совершенно переделанным вторым заглавием2, которое теперь более похоже на введение, причем те слова, которые Вы предлагали поставить тотчас после первого заглавия, оказались необходимым завершением введения в новом виде. Введение это излагает сжато и кратко все дело, изложению которого, по мнению Н<иколая> Ф<едоровича>, недостает многого, а вместе там есть и излишнее. Хорошо бы было, конечно, избавить статью от излишнего и дополнить ее необходимым, но сделать это без совершенной переделки статьи — невозможно...

При самой переписке и после переписки приходилось делать поправки, а потому некоторые листы испещрены помарками и приписками, — надеемся, что это не помешает представлению статьи в цензуру и не затруднит цензора. Есть на полях карандашные заметки в виде вопросительных знаков, — не найдете ли Вы возможным обратить на эти места особое внимание в видах изменений, которые еще возможны, так как Ник<олай> Фед<орович> завтра едет в Москву, чтобы 15 го быть в Музее. Между прочим обратите внимание на 1 й стр. 3 листа на слово жертвоприношение, не найдете ли Вы заменить его каким-либо другим словом. В числе разбираемых в статье сочинений помещен и Ваш «Разбор взглядов З<оля>, Д<юма> и Т<олстого> на труд»3, разбором этого Вашего сочинения и заканчивается статья; но если бы Вы нашли почему-либо неудобным этот разбор, то его можно и вычеркнуть; или же не дополнить ли его? Так как и этот разбор, как и вся статья, отличается, по мнению Н<иколая> Ф<едоровича>, больше всего недостатком необходимого. Лучшим в статье Н<иколай> Ф<едорович> считает разбор проекта устава Ассоциации4, — в разборе этом ясно, по-видимому, показан недостаток смысла и особенно нравственной основы в этом проекте.

Статья отправляется к Вам ценною посылкою, а Н<иколай> Ф<едорович> возвращается в Москву, как он говорит, на бесцельный труд, — он и за труд это не считает, — и без всякой надежды на избавление от него хоть когда-либо, потому что в уставе о пенс<ионном> и единовр<еменном> пособ<ии> оказалась 357 я ст<атья>, по которой Н<иколаю> Ф<едоровичу> до пенсии остается еще четыре года5, а четыре года для него, как он думает, все равно, что миллион лет. Вместе с исчезновением надежды на избавление от бесцельного труда исчезает и надежда на полное изложение дела.

В Москве Н<иколай> Ф<едорович> будет ждать с нетерпением Вашего приезда, а теперь низко кланяется, желает скорейшего окончания Якоби6 и всего хорошего.

Примите уверение и в моем глубоком уважении и душевной преданности.

Н. Петерсон.

92.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

20 августа 1894. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович

Теперь, вероятно, Вы уже получили статью: «В защиту дела и знания»1 и собственными очами убедились, что она, в ее настоящем виде, очень далека от ясности, а потому и вопрос, для кого, для большинства или меньшинства назначается эта статья, решается сам собой. Впрочем, ни большинство, ни меньшинство не будет читать этой статьи, а прочтет ее только цензура, если Вы ее представите туда.

Теперь несколько слов об эпиграфе2. Эпиграф «Отец Мой доселе делает и Я делаю» неясен именно для нашего времени, которое хотя и замечает, что во всей исторической драме есть два действующих лица, или вернее, вопреки эпиграфу — <два лица> противодействующих, — даже не признает этого раздвоения злом, которое начинается тотчас, как сыны отделяются от отцов, становятся блудными, а под видом прогресса признает даже это раздвоение благом. Если бы в тексте было сказано — Отец мой делает, а я разрушаю, я не с ним, а против него иду, — тогда наше время поняло бы его. <Для нашего времени> отцы (старшее) и сыны (младшее поколение), или отцы, угнетающие сынов, и сыны, восстающие на отцов, — но <оно (наше время)> вовсе не замечает, что должно быть одно лицо, или, точнее, одно существо и вся История — одно дело, дело всех живущих (сынов) для всех умерших (отцов). Вся протекшая и нынешняя история представляет лишь искажение истинного отношения сынов и отцов, ставших в ненормальные отношения друг к другу, т. е. ставших блудными сынами. Сыны, увлеченные красотою дочерей до забвения отцов, и составляют блудных сынов — город, который и есть блудный сын села. Промышленность и торговля, составляющие суетное дело города, служат к обострению полового увлечения, и город является собранием женихов и невест от детского возраста до глубокой старости. Половой подбор, усиливающий борьбу за существование, которое должно бы быть предметом не борьбы, не вытеснения сынами отцов, а общим делом всех сынов, — вызывает нужду надзора, всякого рода властей для сдержания этой борьбы. Изображение этого состояния составляет особую статью под названием: «Проект юбилейной выставки XIX го века»3. Здесь же нужно еще сказать, что как город есть блудный сын села, т. е. еще не возвратившийся к селу, так и ученое сословие есть незаконный сын города. Разве не странно встречать естествоиспытателей проживающими в городе, тогда как их естественное место в селе. Но точно так же и историков-археологов место не в городе, который выбрасывает умерших из своих стен и терпит старину только благодаря не совершенно заглохшей совести даже у блудных сынов... Все это сказано, хотя оно и известно Вам, для того, чтобы показать, что для объяснения эпиграфа нужна вся История, История и как факт, и как проект. И вся статья «В защиту Дела и знания» есть комментарий к «Отец мой...» — только очень плохой. Потому-то Вы и правы, находя краткое толкование этого многосодержательного, даже, если можно так сказать, всесодержательного текста — очень неясным.

В ответ на Ваше письмо от 13 августа прилагаю библиографическую справку, какую успел сделать нынешний день.

В ожидании Вашего приезда остаюсь глубоко уважающий и любящий Н. Федоров.

20 августа

1894 г.

-------------------------

Полного собрания сочинений Шеллинга из 14 томов изд<ания> 1856— 1861 г. есть только три тома от 3 до 5.

Отдельных сочинений Шеллинга, кроме французских переводов, на немецком языке — 19.

Сравнивая имеющиеся у нас сочинения Шеллинга с полным (?) списком его сочинений, не нашел следующих трех:

1. Über das Verhältnis des Realen und Idealen in der Natur.

2. —"— der bildenden Kunst zur Natur.

3. Denkmal der Schrift von den göttlichen Dingen. 1812

Это сочинение, вероятно, у Вас есть, так как оно касается Якоби4.

Из философс<ких> журналов того времени нашел следующие:

Zeitschrift für spekulative Physik, 1800.

и

Neue Zeitschrift für spekulative Physik, 1802, 1 ч.5

P.S. Но в Истории раздора и у блудных сынов есть нечто общее. Эта самая блудность, раздвоение, вытеснение сынами отцов, борьба у женихов и у невест. Цивилизация, старающаяся скрыть эту борьбу, и культура, или вырождение, как следствие этой борьбы, составляют отрицательное единство этой Истории. В эпиграфе заключается и указание на дело (Христово), отрицание не-делания (еврейства, буддизма) и осуждение бесцельного труда (язычества).

93.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Конец августа — начало сентября 1894.

Черновое

[начало письма утрачено]

...а требует мира со всеми, больше чем мира требует согласия. Осуждение патриотизма вовсе не есть вставка в какую-то повесть, как Вы полагаете (Беседа досужих людей)1, а целое сочинение, вышедшее за границею и завершающее предшествующее, которое напало глав<ным> образом на войну, а новое говорит о патриотизме как о источнике войны2. В Rev<ue> des d<eux> M<ondes> 1 августа был уже разбор этого нового сочинения Тол<стого>3. После выхода «He-делания» и до выхода нового сочинения, которое можно назвать антипатриотизмом, Записка могла быть защитою Дела, которое для нее было якобы вопросом, как и не-делание. Теперь же она прямо может и должна быть защитою отеческого дела. Новое сочин<ение> Т<олстого> называется «Христианс<кий> дух и патриотизм», в действительности же это не только антипатриотизм, но и антихристианство. Это сочинение должно не увеличить лишь список сочинений, разбираемых в Записке, а дать полное, коренное объяснение каждому из прежних сочинений Тол<стого>. Таким образом, основною причиною Страшного вопроса будет антипатриотизм или отчуждение от отцов, не-думание обратится в забвение отцов, а неделание в преступление против них. Пока будет город, будет и голод, а город будет и т. д.

94.

П. С. МИРОНОСИЦКОМУ

Конец августа — начало сентября 1894

Черновое

Когда я читал в «Пенз<енских> Епарх<иальных> Ведомостях» о том, как зачиналась школа в Морд<овском> Качиме1, — а лучшего начала для школы, как построение ее самими детьми при содействии отцов и духовных и родных, и придумать, кажется, нельзя, — я тогда еще не знал, что построению этой школы предшествовала другая школа, в простой, деревенской избе, где обрубки деревьев и кадушки заменяли скамьи, не знал, что начало этой школе положил человек, который, имея права на преподавание в высшей школе, предпочел ей низшую, столичное или городское житье променял на деревенское захолустье2. В Ваших словах «понравилась ему жизнь брата, понравилось в селе, понравилось при родителях*; полюбил он всею душою школьное дело и отправился в соседнее село Мордов<ский> Качим открывать школу» слышится и отголосок старины, а в то же время чувствуется, что тут полагается начало чего-то очень важного для будущего. Не знал я, что у Вас есть рассадник учителей, которыми снабжаются даже и другие епархии. Что же теперь пожелать Вам? Одно только, кажется, остается пожелать, — что, впрочем, невольно приходит на мысль при чтении сказания о построении Качимской школы: не уменьшилось ли бы число «немалочисленных противников» школы и не увеличилось ли бы число друзей школы, если бы ставилась школа-храм вместо церковно-приходской школы? Еще лучше, если бы эти школы-храмы посвящались Пресвятой Троице, так как большей святыни на земле и быть не может! Было бы чрезвычайною дерзостью быть противником храма, Ей посвященного. Лучшего покрова, лучшей сени для школы, конечно, и быть не может. Но если бы нашлись не противники, а такие люди, которые приравнивали <бы> лишь святых к Пресвятой Троице, то, конечно, для таких людей именно и нужна школа. Нас, москвичей, научила почитать Пр. Троицу основанная Пр. Сергием Лавра, и мне желательно было бы знать, как велико влияние или почитание Пр. Сергия вдали от Москвы, т. е. есть ли храмы или приделы, посвященные Пр. Сергию, в Вашей епархии, или <же> особенно чтимые иконы Преподобного Сергия, как празднуются дни памяти его, 5 июля и 25 сент<ября>. Праздновался ли 500-летний юбилей? Ходят ли на богомолье к Троице из Ваших мест3.

Прилагаем небольшую брошюру, по поводу этих вопросов написанную4.

95.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Сентябрь 1894. Москва

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Кажется, мною сделано все, чтобы, не ссорясь, прекратить с Вами всякие сношения. Чтобы избежать ссоры и раздражения, я даже не показал и вида, как оскорбителен был для меня Ваш подарок фенц. порошков1. Но вы нашли нужным повторить оскорбление и в еще более грубой форме! Опасаясь повторения подобных выходок с Вашей стороны, я вынужден написать это письмо, за которое прошу прощения. Если будут получены письма из Каменец-Подольска или из Качима2, то можете — если найдете это нужным — препроводить их к Сергею Алексеевичу Белокурову3 по следующему адресу: Москва, Садовники, дом № 8. Еще раз прошу извинения за письмо с такими неприятными объяснениями.

Готовый к услугам

Н. Федоров.

96.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

14 сентября 1894. Москва

Вы, конечно, правы, глубокоуважаемый Владимир Александрович, отказав мне в прочтении Вашего сочинения о Якоби1, но и я, конечно, не буду неправ, если откажусь принять от Вас благодеяние в виде издания известной Вам рукописи2, хотя бы даже заимообразно и с приличными процентами. Глубоко оскорбленный предложением денежного благодеяния вместе с отказом в прочтении... я считаю долгом возвратить и прежде полученные от Вас книжки, если и не самые оттиски и брошюрки «О бесцельном труде»3, то их стоимость, тем более, что последние изданы в пользу Качимской школы и в дар принимаемы быть не могут. Посему и прилагаю 1 руб. в пользу сказанной школы. Кроме возвращаемых Вам двух №№ «Rev<ue> des Rev<ues>» и № 3996 газеты «Нов<ости> Дня», у меня остается еще одна Ваша книжка, которую я, к сожалению, не могу передать иначе, как только лично Вам. Возвратив Ваше, нахожусь вынужденным утруждать Вас просьбою возвратить мне рукопись «В защиту дела», взяв ее из Цензурного Комитета4. Она нужна мне для исправления и особенно для исключения из нее всего внесенного Вами5, чтобы не оказаться нарушителем священного права литературной собственности, которое, как видно из отказа в чтении Вашей рукописи, Вы понимаете в самом строгом смысле и стараетесь предупредить нарушение этого права, тщательно скрывая свое сочинение. Готовый к услугам Н. Федоров.

14 сентября 1894 г.

97.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

21 октября 1894. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Предыдущее письмо Ваше1 меня весьма огорчило: с одной стороны, Вы грозите тотчас после моей смерти начать печатание всего чернового, подготовительного лишь, не зрелого, а с другой стороны, по поводу последнего сочинения Толст<ого>2 высказываете мнение, которое показывает, что Вам вовсе, по-видимому, неизвестно, что важно, что неважно в том, что собираетесь печатать, и потому Вы легко можете повредить делу. Статью, о которой Вы спрашиваете, обещает напечатать Юр<ий> Петр<ович> Бартенев3. Отзывы получены только из двух мест: из Сольвычегодска и из Нижнегородской губернии4.

Цензурный комитет продолжает рассматривать рукопись, несмотря на частые туда хождения В. А. Кожевникова5.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Не известно ли Вам, не могут ли имевшие право на получение половинной пенсии просить о замене этой половины выдачею единовременно годового оклада жалованья при выходе в отставку6. Думаю, что нет.

Глубоко уважающий и искренно любящий

Н. Федоров

21 октября

1894

98.

В МОСКОВСКИЙ ЦЕНЗУРНЫЙ КОМИТЕТ

После 20 декабря 1894. Москва

Получив уведомление о запрещении рукописи «В защиту знания и дела» и о задержании этой рукописи в комитете, я охотно принимаю запрещение, но не могу не считать конфискации рукописи наказанием незаслуженным и безмерным. В оправдание свое могу привести следующие соображения. Записка «В защиту знания и дела» назначалась не для продажи; издать ее предполагалось в самом ограниченном количестве (экземпляров), не более как в 50 экземпл<ярах>. Вся «Записка» есть вопрос, и только вопрос, а не решение, вопрос, с которым предполагалось обратиться к людям (и весьма немногим) убеждений определенных, зрелых, в том числе к самому автору «He-делания». Следовательно, пропаганды быть здесь не могло. Такой опыт можно было бы сделать и не прибегая к печати. Представляя же рукопись в Комитет, желательно было только знать, позволительно ли сделать такой опыт? На решение комитета о недозволительности его я не жалуюсь, о снятии запрещения не прошу. Нравственный долг с моей стороны исполнен: вера в некоторую пользу, которую могла принести «Записка», была, очень м<ожет> б<ыть>, моим заблуждением, ошибкою, но не преступлением.

Не совершив, таким образом, преступления, я подвергся тяжелому наказанию в виде конфискации дорогой для меня собственности, т. е. удержанию не на время, а навсегда рукописи, произведения многолетнего труда. Статья 58 Ценз<урного> Уст<ава>, очевидно, относится к сочинениям преступного содержания1, а потому Цензурный Комитет может, не нарушая закона, а снисходя лишь к благонамеренности, хотя неискусно и неясно выраженной, возвратить рукопись по принадлежности*. И даже готов дать подписку, что и впредь эту рукопись ни в один из Комитетов представлять не буду, твердо веруя, что если есть в рукописи что-либо нужное, то оно выйдет на свет, несмотря ни на какие запрещения, путями, которые ведомы одному Господу.

Прося Вашего снисхождения, осмеливаюсь сказать, что рукопись так мне дорога, что Ваш отказ вынудит меня обратиться к милосердию Монарха. В заключение не могу не выразить глубокого изумления на бесполезную жестокость: не приобретая ничего, Вы лишаете человека самого драгоценного его достояния! Простите грубое слово, вызванное превеликим горем, б<ыть> м<ожет>, Вам непонятным. Не теряю, впрочем, надежды, что, м<ожет> б<ыть>, <вслед> за прошением, мне придется принести Вам благодарение за возвращение рукописи3.

99.

П. П. МИРОНОСИЦКОМУ

Не ранее конца 1894.

Черновое

По непростительной лени и увлечении суетою, я на выраженное Вами желание описать всю Историю построения школы не отвечал тотчас же самою горячею просьбою о скорейшем исполнении Вашего истинно благого желания, благого не для меня только, а для самой Вашей школы, в которой она, т. е. История школы, по моему мнению, должна быть ежегодно прочитываема в годовщину дня основания школы и это прочитывание, б<ыть> м<ожет>, сделало бы праздничный день основания школы поучительнее, образовательнее даже будничных дней учения; благим же это описание, смею думать, будет и для многих и очень многих сел и деревень нашей обширной России, и м<ожет> б<ыть> и не России только — и там, где вовсе не знают, что такое помочи и толоки и какие чудеса эти помочи и толоки при помощи Божией могут производить и производят в нашей, славу Богу, еще не совсем цивилизованной стране. С какою охотою я напечатал бы Вашу Историю школы, а м<ожет> б<ытъ>, и перевел на другие европейские языки — на европейские, восточные, к сожалению, не знаю. Эту же Историю построения, помочь и толоку, я представил бы на Рижский съезд в подтверждение вопроса, который назначен между других для обсуждения на этом съезде, вопроса о происхождении обыденных храмов1, и этот ручеек, с которым Вы сравнили Вашу школу, я убежден, обратится в великую реку, пьющие из которой не будут жаждать вовек. Эта История в Вашей школе должна быть раздаваема в виде награды за успехи и особенно тем, которые не только сами успевают, но и другим, мало успешным, облегчают учение — в этом и состоит благонравие — это тоже помочь успешных, т. е. тех, которые получили 5 талантов, приходящих на помочь получившим лишь один талант.

Рассказ о построении школы помочью и толокою, может быть, сделается книжкою, по которой будут учиться читать, ибо из этой истории учащиеся узнавали бы, каким способом Русская [земля] спасала и будет спасать и все [1 слово неразб.], и весь мир.

1895

100.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

1895

Черновое

Вотяки и Рише1

«Нравственные идеи делают нас так мало похожими на наших отвратительных предков», — к которым, т. е. <к> отвратительным предкам, принадлежат и вотяки и большинство нынешнего человечества.

Потерпела ли наука банкротство? Да, если науку отождествлять с Рише. Рише, обзывающий своих предков отвратительными, должен ожидать от своих потомков такого же названия, — но они не будут хамитами.

Вы не относитесь брезгливо к делу вотяков, напоминающих наших предков, и справедливо видите в этом деле что-то мрачно-могучее и несправедливо — что-то зловещее. Впрочем, если носителями света считать Рише и ему подобных, <относящихся> с таким брезгливым и безнравственным отвращением к предкам, то ничего, кроме зла, в будущем не предвидится. Фарисейское любование своими лишь мнениями (идеями) будто бы нравственными, противопоставляя себя якобы отвратительным предкам, не может нам внушить любви к нашим действительно отвратительным братьям французам. Но верх лицемерия выражается в следующей фразе: «зло есть то, от чего страдают другие». Сам Иуда позавидовал бы такому лицемерию. Желая выразить высшую степень нравственности, падают до самой низкой степени безнравственности. Допуская вечное существование других, не своих, чужих, они не только отрицают единство, а даже возможность объединения, и есть надежда, что Рише доальтруизируется до того, что принесет род человеческий в жертву каким-нибудь животным, сострадая голодным тиграм, подобно Будде и его жалостливому последователю Толстому-Льву. Волк будет пастись вместе с ягненком — этого не достаточно. Нужно, чтобы ягненок сам лез в пасть волка, — это альтруизм.

«Человек не должен уступать своего права на образ и подобие Божие ни за какие блага мира, ни за счастие и довольство свое или хотя бы всего человечества, ни за спокойствие и одобрение людей, ни за власть и успех в жизни» (за фортуну и карьеру?) — Какое же низкое понятие о Боге имеет этот осел Новгородцев2, если для уподобления Богу нужно [1 слово неразб.] стать врагом всех людей, даже всего рода человеческого! Судя по тому, что все исчисленные им блага завершаются властью и успехом в жизни, надо полагать, что и предыдущие <блага> могут считаться благами только по ребяческим понятиям Новгородцева.

Очевидно, «Образ Божий», по Новгородцеву, состоит в глубочайшем отчуждении от всех людей.

Право на образ Божий человек не должен уступать ни за какие блага, а под благами Новгор<одцев> разумеет, судя по тем, которые он ставит последними, такие пошлости и низости, как успех в жизни, власть.

101.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

28 февраля 1895. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

По известным Вам обстоятельствам (т. е. с одной стороны потому, что обращать Музей в богадельню не хорошо, а еще хуже удерживать за собой место, когда его готов занять человек и молодой и специально подготовленный к нему1, а с другой стороны потому, что в мои лета было бы верхом безумия откладывать «приведение в порядок бумаг» не только на 4 е года, а даже на четыре месяца), по этим-то обстоятельствам я считаю себя вынужденным подать в отставку на 6 й неделе Великого Поста* и первые две недели по приезде в Воронеж (т. е. Страстную и Пасху) пробыть у Вас, а затем месяца на два поселиться на окраине Воронежа, если, конечно, не найдется занятия, о котором Вы говорите в своем письме2, — что очень маловероятно. Видеться можно раза два в неделю. Полагаю, что для Вас не будет обременительным один раз в неделю навестить меня, так же как и мне раз же в неделю посетить Вас и Ваше семейство3.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Поправился ли Гриша?4

Глубокоуважающий и искренне любящий

Ник. Федоров

P.S. Обратили ли Вы внимание на приписку в прошлом моем письме5 о нецензурном выражении (т. е. учен<ые> — свин<ьи>), написанном карандашом в рукописи, представленной в ценз<урный> Комитет?6 и что думаете об этом?

28 февраля

1895 года

102.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 28 февраля и 7 апреля 1895. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович,

К удивлению моему, я до сих пор не получил ответ на вопрос, помещенный в конце прошлого моего письма. Считаю нужным повторить эти вопросы: имею ли я право обращать Музей в богадельню? имею ли право удерживать место, которое желает занять человек молодой, специально подготовленный к нему? Имею ли я право рассчитывать (при моих годах) не только на 4 е года жизни, но и на сохранение сил настолько, чтобы быть способным исполнить то дело, которое и теперь не без труда мною м<ожет> б<ыть> приведено к концу (разумею разбор и приведение в порядок бумаг). Полагая, что ответ м<ожет> б<ыть> лишь отрицательный, я думал (если бы получил Ваш ответ к 20 февраля) подать в отставку и к 1 му марту быть свободным, а 5 го или 6 го уже выехать в Воронеж. Теперь это самое м<ожет> б<ыть> сделано на 6 й неделе, если получу ответ до 20 марта. Очень вероятно, что Вам не понравилось мое намерение иметь квартиру на окраине, а не у Вас1. Это, конечно, понятно и хорошо с Вашей стороны. Но нужно обратить внимание на следующие обстоятельства: и в Керенске, и в Мокшане, и в Воронеже на меня смотрели как на бессовестного, который мог жить на счет человека, обремененного очень большим семейством; правды в этом мнении было немного и потому я мог не обращать на него внимания. Теперь же будет в этом мнении правда. Надлежащей платы я в настоящее время дать не могу, а ненадлежащую, т. е. уменьшать плату, Вы не имеете права, как бы того ни желали.

103.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

7 апреля 1895. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

В отставку я еще не подавал1 и, нужно сознаться, по соображениям экономическим, т. е. просто денежным, хотя нет дня, когда бы я не чувствовал и не сознавал необходимости выхода из Музея по соображениям нравственным. Поставленный в необходимость выбирать из двух зол меньшее, т. е. или Музей обращать в богадельню, или обременить собою уже обремененного большим семейством, я последнее зло считаю горшим первого и тогда только поеду в Воронеж, когда буду иметь средства не только прожить там 2-а месяца, но и выехать из него. Я вынужден теперь делать то, чего не делал никогда: собирать, копить, когда хотелось бы поскорее сбыть. Что может быть отвратительнее и гнуснее этой злой необходимости! Но так как я еще не достиг совершенства в этом пороке, то и приходится откладывать поездку. Во всяком случае я постараюсь известить Вас своевременно о выезде.

Что касается Ценз<урного> комитета, то не лучше ли его оставить в покое2. Во всяком случае, нужно повременить. Не знаю, издал ли свое сочинение Кожевников3. Теперь больше чем когда-нибудь нужно остерегаться повредить ему*, как человеку враждебного, противоположного направления**.

Свидетельствую глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству. Пишите.

Глубокоуважающий и искренне любящий

Н. Федоров

7 апреля

1895

104.

А. А. КИРЕЕВУ

Не ранее 1 марта 1895.

Черновое

Препровождаемые к Вам статьи могут быть причислены к славянофильским, с некоторым, однако, различием***.

Нынешнее славянофильство говорит о соборах (соборной церкви), общинах и артелях как отличительных, хотя и несовершенных еще проявлениях славянофильского духа, т. е. соборность оно видит и в мирском, и <в> церковном строе славянства, как предзнаменование лишь великой, неопределенной будущности, но вовсе, по-видимому, не думает: во 1 х, для чего, для какого дела нужно такое совокупление сил, какой долг нужно исполнить, какой цели должно достигнуть; во 2 х, не думает также и о том, как, какими способами произвести теснейшее соединение, как в частях, так и в целом; в 3 х, не задает даже себе вопроса, во имя Кого и по какому образцу должно происходить собирание. Словом, оно, славянофильство, как и западничество, относится к будущему пассивно, а не активно, т. е. или разумное существо возлагает все свое упование на слепую силу (эволюция, прогресс) и ждет от нее, от слепой силы, разумного, целесообразного действия, или же Бога хочет сделать своим работником, а не себя орудием Его воли; а если и есть активное отношение, то оно ничего, кроме разрушения, не знает.

В посылаемых статьях эти именно три вопроса <и> затрагиваются. В них заключается: 1. Уже призыв к делу, а не восхваление соборности, — <к> делу общему, совокупному, к делу всех сынов человеческих по отношению ко всем отцам3. 2. Образцом для соединения служит Триединое Божество: в безграничной преданности и любви Сына Божия и Духа Святого к Богу Отцу указывается образец для всех сынов и дочерей человеческих по отношению ко всем отцам, образец для всех живущих ко всем умершим, ибо смерть не должна полагать предела любви, так как полнота любви есть причина бессмертия в Божестве, так же как недостаток любви есть причина смерти в человечестве. 3. Способами соединения служат: во 1 х, повсеместное построение при всех церквах школ-храмов, посвященных Пресвятой Троице как образцу единодушия и согласия, без завистливой правды, к 500-летнему юбилею открытия св. мощей Пр. Сергия, этого великого чтителя Пр. Троицы, во имя Которой и требуется повсеместное их устройство. (Этот способ кратко излагается в Предисловии к Сказанию о построении обыденного храма в Вологде.) Во 2 х, присоединение к школам-храмам (т. е. <к> духовным) школ-музеев (светских), но музеев, которые занимаются не хранением лишь останков протекшего и отжившего, а также наблюдением и направлением текущего (регуляция природы) для восстановления и оживления протекшего. Столетний юбилей осн<ователя> Министерства Н<ародного Просвещения> Каразина и нужно поставить термином для исполнения этого плана. (Этот 2 й способ излагается также очень кратко в статье «Науки и Жизни». М. 1894. «О памятнике Каразину».)

Эти два способа имеют одну цель, один долг преследуют, этим они и отличаются от нынешнего бесцельного, разъединяющего образования. Объединение, производимое чрез школы-храмы, нераздельно соединенные с школами-музеями (т. е. соединение духовного и светского), не должно быть смешиваемо с самим делом, производимым соединенными духовными и светскими: объединение живущих, объединение сынов имеет целью отцов умерших. Если живущее, т. е. еще не умершее, забывающее уже умерших и не замечающее умирающих, несмотря на непрерывность умирания, будет ставить себе целью свое благо (комфорт), то дело, такую цель имеющее, будет не только чудовищно безнравственно, но и в высшей степени бессмысленно. Нужно еще прибавить, что забывающие, не замечающие умирания есть сыны, а умершие и умирающие — отцы. Не замечать такой непрерывно и повсеместно действующей силы, как смерть, значит ли это сознавать действительность? Музей, как хранилище останков, есть именно сознание действительности. Храм, посвященный животворящему Триединству, указывает на объединение и на цель совокупного действия; Музей, как наблюдатель текущего и регулятор его, есть средство для восстановления и оживления протекшего. Храм-Музей означает соединение веры и знания в совокупном деле, школа же с храмом-музеем означает соединение сынов-учеников с отцами-учителями в общем деле воскрешения отцов-умерших.

Школы-Храмы, созидаемые во имя животворящего Триединства, а не почивающего одноличного одиночества или <же> безличной слепоты, — и Школы-Музеи, в надежде воскрешения, а не уничтожения (Нирваны) или покоя (Субботы) сооружаемые, не для одной только России назначаются. Построение их не может ограничиваться пределами России, как бы обширна она ни была*. Христианство, как дело (а другого христианства Россия не знает), не может примириться с существованием инославия и иноверия**, потому что православие есть печалование о розни, отчуждении, религиозном размирии. Вернейшим признаком Православия именно служит деятельное печалование, а не созерцательная, лицемерная мировая скорбь. Если <же> православие есть печалование о розни, то Молитва Православия будет о устранении розни, а соединение будет приготовлением к делу.

105.

В. М. ВЛАДИСЛАВЛЕВУ

17 июня 1895. Воронеж

Многоуважаемый

Владимир Михайлович!

Письмо Ваше от 8 июня1 получил только 13 го, т. е. накануне закрытия Музея, а потому очень многого и не могу Вам сообщить по вопросу о переселениях в Абхазию.

В статистических описаниях губерний и областей Российской Империи, в т. XVI м, ч. 5 й, где Кутаисское генерал-губернаторство (1858 г.), о населении Абхазии говорится, что оно почти исключительно состоит из абхазцев, и больше ничего.

А. Ф. Риттих. В сочинении Риттиха — «Переселения», изд. в Харькове 1882 года, на стр. 70—72 говорится, что восточный берег Черного моря причисляется к местам, наиболее пригодным для русской колонизации. На эт<н>ографической же карте того же Риттиха2 только в четырех местах значится русское население, обозначенное четырьмя красными пятнышками, очень небольшими. «Абхазия и в ней Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь», соч<инение> А. Л.3, издано в 1885 году, — в этом сочинении говорится, что все население в Абхазии простирается до 52 тысяч, и о русском населении в этом сочинении я ничего не нашел, хотя и не ручаюсь, что, по краткости времени, что-нибудь и просмотрел.

В известном сочинении Н. Серповского «Переселения в России в Древнее и Новое время и их значение в хозяйстве страны»4, а также в сочинении Григорьева о крестьянских переселениях из Рязанской губернии5, — о переселениях в Абхазию ничего не нашел.

В Списках населенных мест Кутаисской губернии6 Абхазии совсем нет, вероятно, Абхазия в это время к Кутаисской губернии не причислялась. Вот все, что я мог узнать для Вас и Всеволода Измайловича7 в такой короткий срок, и очень сожалею, что результат моих справок имеет такой отрицательный характер.

Очень желал бы побывать у Вас и побеседовать, но к сожалению, обстоятельства делают невозможным исполнение моего желания. Прошу поклониться от меня Всеволоду Измайловичу и извинить меня пред ним, что не мог сделать для него всего, что бы хотел.

Ваш любящий Н. Федоров

17 июня 1895 года.

Г. Воронеж.

106.

В. Н. МАК-ГАХАН

Конец сентября 1895. Москва

Черновое

К Мак-Гахан Варваре Николаевне

С удивлением и радостию читали мы, что в Америке не только униаты, которые у нас с таким трудом воссоединяются с Православием, но и вообще католики из славян массами присоединяются к Православ<ию>. С неменьшей радостью читали о протестанте, желавшем присоединения, тогда как у нас протестантизм в лице штунды торжествует свою победу над верою и языком русских или малорусских людей. Не здесь ли и должно начаться соединение христиан разных толков. Присоединен<ие> к храму школы и музея, а также посвящение [храмов-школ] Триединому, может только способствовать этому соединению. Школа-Музей, освящаемая Храмом, делает сынов продолжателями, а не разрушителями дела отцов, заменяет нынешний искусственный строй естественным родственным.

Но есть еще святое дело, которое можно, а вернее, должно соединить с Храмом-школою и Музеем, которое сделает необходимым соединение. В 1891 г. в тяжелый для нас голодный год и бездождие чрез Ваше посредство мы узнали об опыте вызывания дождя посредством того вещества, которое в настоящее время употребляется для истребления людьми друг друга, т. е. [об] употреблении его для спасения от голода1. Итак, не нужно было бросать оружие, как этого требовали Толст<ые>, Зутнеры2, зная хорошо, что этого сделать нельзя, [а нужно] употребить его на спасение от голода, что, конечно, возможно, а войска имеют, кроме огнестрельного оружия, и др<угае> орудия. [Конец листа, далее не сохранилось.]

107.

И. А. ЛИННИЧЕНКО

Между 30 сентября и 2 октября 1895. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый Иван Андреевич

Прежде всего убедительнейше прошу Вас исключить из Вашей статьи всякое упоминание обо мне. Затем не могу не выразить моего удивления к самому названию «Настоящее Румянцевского Музея», о котором, т. е. о настоящем Музея, много было сказано даже излишнего по поводу недавнего его открытия1. От Вашей же статьи надо было ожидать, что она не ограничится настоящим, а в прошедшем укажет право Музея на внимание к нему правительства и общества, как это Вы и хотели сделать.

Наконец, о себе я должен сказать, что заслуживаю не похвал, а больших укоризн, потому что, достигнув глубокой старости, вызывая неудовольствия читателей своею старческою медлительностью, не даю хода молодым силам, которые, конечно, гораздо лучше моего исполняли бы мое дело2.

Впрочем, чтение Вашей статьи было бы для меня гораздо лестнее всяких похвал.

Благодаря Вас за внимание к моим книжным заслугам, остаюсь глубоко уважающий, готовый к услугам Н. Ф.

и еще раз прошу исключить из Вашей статьи все сказанное <обо> мне.

108.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

1 октября 1895. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Прошение об отставке подано1, но только по получении аттестата я уведомлю Вас о времени выезда из Москвы, что едва ли может быть ранее половины октября2. Постарайтесь удержать Митю3 до этого времени. Пробыть же у Вас я думаю столько времени, сколько нужно для приведения в некоторый порядок бумаг, употребляя на это дело вечера и праздники. Под приведением в порядок разумею лишь составление сборника фрагментов или отрывков (по вопро<су> о прич<инах небратства> и пр.), распределенных в несколько отделов, а не составление чего-либо связно<го>, стройного. В конце всего сборника нужно поместить статью, конечно исправленную, о Самодержавии4, т. е. в конце вопроса о причинах... или, точнее, вопроса об отеч<еском> деле — статью о руководителе дела. Десять листов этой статьи получил и приношу мою глубочайшую благодарность. В №№ 8 и 9 «Русского Обозрения» найдете статью о Самодержавии5, а в последнем, т. е. 9, найдете указание и на другие статьи и по этому же предмету6.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству

Глубокоуважающий и искренне любящий Н. Федоров

1 октября

1895

P.S. Вероятно, многим, м<ожет> б<ыть>, и Вам Ариофильство покажется очень искусственным, искусственнее славянофильства, но если Вы припомните, что Вопрос о причинах небратства может быть выражен одним словом: Хамитизм, а следовательно, вопрос о средствах восстановления братства также одним словом Иафетизм, что тождественно Ариофильству, то ясно будет, что в самом вопросе об отеческом деле указано уже на Ариофильство, притом еще только чрез дальний Запад (американских арийцев) возможно примирение с ближним Западом (с европейскими арийцами) и лишь чрез этот последний с Славянством западн<ым> и южным. Европа только в Америке начинает сознавать несостоятельность и искусственность своего религиозного и общественного строя, т. е. протестантизма и республиканизма и еще более конституционализма. Если сравнить американские ревивали с нашими обыденными храмами, как явлениями одного с ними порядка, произведениями религиозного подъема, который не ограничивается раскаянием, а переходит в дело, на место тех болезненных безобразий, в которых проявляются амер<иканские> ревивали, то легко понять все преимущество религии дела перед религией чувства. А ревивали могут именно служить ответом на вопрос: было ли что-либо подобное нашим обыд<енным> храмам на Западе, особенно дальнем7. Статью о ревивалях и обыден<ных> храмах нужно бы было отправить к Мак-Гахан, которая говорит о православной Нью-Йоркской Церкви, что она есть «плод усердной, дружной, общей работы русских людей всех состояний»8.

109.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 октября 1895. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Точного дня отъезда назвать не могу1. Вероятно, выехать придется не раньше воскресения и не позже вторника, и к тому еще остановиться в Рязани2, не более, конечно, одного дня. Ввиду такой неопределенности на вокзал выходить Вам, конечно, невозможно. Письмо с прибавочным листом3 получил и благодарю Вас за высылку его.

Ю. П. Бартенев сообщил мне стихотворение, написанное В. А. Кожевниковым, в котором он очень удачно выразил то, что прошлого года еще не совсем признавал4. Надо сознаться, что я вовсе такого исхода не ожидал и очень сожалею, если что неприятного сказал или написал об нем.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубокоуважающий и искренне

благ<одарный> Н. Федоров

27 октября 1895 г.

110.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Ноябрь — начало декабря 1895. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый Владимир Александрович.

Горячо написанное, по Вашему очень удачному или счастливому* выражению, Стихотворение в прозе Сер<гея> Петр<овича> Бар<тенева>1, по моему мнению, относится к будущему веку. Оно предвещает появление пророка2, как и Ваше стихотворение3, потому что глубокому убеждению свойственно желанное принять за осуществленное и будущее представлять как настоящее. Но для настоящего времени громкое провозглашение преждевременно, ибо все, что от начала является с шумом и громом, бывает обыкновенно недолговечно. Наш век, не имеющий упования жизни будущей, заменил воскрешение существованием лишь в мысли потомков, т. е. Славою, вечною памятью. Но сознавая призрачность такого существования, наш век придумал творить себе поминовения при жизни. Юбилеи, при жизни творимые, поминки, над живущими еще совершаемые, суть проявления глубочайшей безнадежности. — Юбилеи же по смерти должны быть переходом от восстановления в мысли к воскрешению на деле по мере превращения смертоносной природы действием сыновнего знания и любви в живоносную природу, силу, волю. Ценно же не восстановление, а только воскрешение.

Ваш «Призыв» я никому не читал, даже Н. П. Петерсону упомянул об нем4, но самого стихотворения не сообщал, хотя оно у меня имеется в двух экземплярах. Желательно, чтобы и стихотворение в прозе или в стихах не получило преждевременного распространения, т. е. пока не явится учение о воскрешении как необходимое следствие эволюционизма и коллективизма, господствующих в мысли нашего века, как переход от пессимистического настроения к вере, которая, по прекрасному синодальному переводу 1 го стиха 11 й главы Посл<ания> к Евреям, есть осуществление ожидаемого, т. е. вера, в деле выражаемая**.

И во мне вышесказанная господствующая мысль века совершает переход к воскрешению; но то, что Вы и другие называют моим трудом, есть вовсе не мой <труд>, а также и Ваш и многих других, которые, сами не подозревая, участвовали в нем! И в Вашем стихотворении «Призыв» «Пророк» есть слово собирательное. Лучше же всего, посоветуйте Сер<гею> Пет<ровичу> вычеркнуть слово пророк, пока его стихотворение в прозе не приняло стихотворной формы. И я со своей стороны напишу ему, если Вы сообщите мне его адрес. Это слово лишает меня возможности прочитать и Ваше, и его стихотворения другим и даже <заставляет> желать им возможно меньшего распространения.

Продолжаю читать Вашего немецкого пророка, надеясь, что все, что он говорит метафорически, сбудется в действительности6. Прежде я хотел Ваши 4 е эпиграфа заменить двумя, потом тремя, теперь же я думаю все метафоры о воскрешении обратить в эпиграфы; напр<имер>, Ленц говорит: «Назначение поэта, художника (коллективно весь человеч<еский> род) в пределах возможного <быть проявлением> одной творческой способности Бога-Творца»7. Создавать человек не может, а может: воссоздавать то, что Бог создал, а человек разрушил, умертвил.

111.

H. П. ПЕТЕРСОНУ

30 октября 1895. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

Обстоятельства вынудили меня еще раз отложить отъезд1. У нас вдруг заболело несколько служащих, и я должен был замедлить выходом в отставку. Хотя я обещал прослужить еще месяц, но едва ли сдержу свое слово и уеду в половине ноября. За квартиру отдал за полмесяца. Знаю, что ввожу Вас в большие затруднения своими отсрочками, но ничего не могу сделать! Уведомьте меня, поступил ли Митя в военную службу или нет?

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубокоуважающий и искренне любящий

Н. Федоров.

Получили Вы оттиск из «Русского Архива»2, давно уже Вам посланный?

30 октября

1895

112.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

15 ноября 1895. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

Еще раз я вынужден сделать отсрочку отъезда до конца ноября и, надеюсь, уже последнюю...1

Очень сожалею, что не мог сообщить Вам лично к Воронежскому празднику 23 го ноября2 о новом, если не чуде, то о посмертном влиянии Преп. Сергия и святит. Митрофана, обнаруженном — где бы Вы думали? — в чуждой, даже враждебной нам Англии. В письме* митроп. Филарета к Антонию, наместнику Тр<оице->Серг<иевой> Лавры, говорится об англичанке — почитательнице Святых Православной Церкви, — которая видела во сне свв. Сергия и Митрофана. Это было в то время, когда в Англии обнаруживалось некоторое стремление к сближению с Православною Церковью. Англичанка сообщила о своем сновидении одному английскому пастору и возбудила в нем сильное желание ближе познакомиться с Русскою Церковью. Об этом-то пасторе, не называя, к сожалению, его имени, и говорит Митр. Филарет в письме к своему наместнику3. Впрочем, я не теряю надежды узнать имя и пастора, а также имя чтительницы Святых Московского и Воронежского. Сон этот, если смотреть на него как на внушение свыше, имеет очень важное значение*, ибо он показывает, что святые и новой, петровской Руси, и древней одинаково указывают на необходимость сближения с Англиею4, на сближение, конечно, в вере живой, т. е. не в мысли только, но и деле, и деле святом, ибо сближение с Англиею было бы союзом не против какого-либо народа, напр<имер> Германии, а против той всеземной силы, которая м<ожет> б<ыть> названа врагом лишь временным, а другом вечным. Союз этот м<ожет> б<ыть> уже формулирован следующим образом: Союз для борьбы на два фронта — северный (Полярн<ый> хол<од>) и южный (тропич<еская> жара); борьба на два фланга: Восточн<ый> (засуха) и Западный (ливни); атака Центра, кровли мира, пустынно-холод<ного> Памира, как завершение обходных движений не против уже ислама, а против ига тропического зноя... Ополчение против стихий, война с ними не есть что-либо совершенно новое, на нее не обращали только внимания, не делали предметом изучения. Впрочем, Полков<ник> Ч<истяков> обещал напечатать в военной газете приглашение к военной интеллигенции заняться Историею участия войска в деле спасения народа от естественных бедствий, иллюстрировав это приглашение изумительным подвигом военной команды, по собственному почину спасшей Оренбург — как это Вам известно — от взрыва порохового склада5. Желательно было бы, чтобы эта заметка г. Ч<истякова> не только обратила на себя внимание и вызвала изучение о мирном действии войска в прошедшем, но и заставила бы подумать о том, чем может и должно быть войско в этом отношении в будущем. Как только получу № Инвалида с заметкою Ч<истякова>, поспешу выслать Вам.

Спросите священ<ника> Зверева6 (но письма моего не читайте ему, особенно вторую половину), известно ли ему и вообще в Воронеже вышеуказанное письмо митр<ополита> Филарета о пр. Сергии и св. Митрофане? Оно напечатано в 1877 году в первой части Писем Фил<арета> к Антонию, стр. 297.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и искр<енне> любящий Н. Федоров

15 ноября

1895

P.S. Спросите также священ<ника> Зверева, принимал ли Воронеж — чтитель святого новой Петровской России — какое-нибудь участие в юбилее святого древней Руси — Преп. Сергия? В вещем же сне инославной иноземки являются соединенными Святые представители древней и новой Руси, как бы предрекая то время, когда не будет вражды между старым и новым, между старообрядцами и православными, западниками и т<ак> н<азываемыми> славянофилами, самим Западом и всею Россиею.

Вспомнил ли кто об этом сне в год юбилея Преп. Сергия?

113.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Декабрь 1895. Москва

Глубокоуважаемый Владимир Александрович

Еще многое не успел передать Вам из относящегося к статье «Международная благодарность»1 не для помещения в ней, а лишь для сведения, и между прочим следующее. Как ни поразительно замеченное совпадение, что библиотека дочери Прусского короля как раз помещается под тем местом, откуда отец составительницы библиотеки приветствовал Москву как спасительницу Германии2, еще удивительнее другое незамеченное совпадение, что и Киселев — этот изумляющийся западник — стоит над памятником или библиотекою «Отца западничества» Чаадаева3, которому дано было дожить, не увидеть смерти до осуществления его упований, до взятия Севастополя — места крещения Владимира от греков, а не от латинян* — т. е. дожить до торжества Запада, отмстившего за поругание ими Москвы и за взрыв Кремля разорением Корсуня... Как же после этого не верить и не надеяться «в конечную победу добра на земле?..» О дальнейшем я не буду распространяться, чтобы не затронуть Ваших предрассудков**. Как Вам кажется, это случайность?

Глубокоуважающий Вас

Н. Федоров.

114.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

27 декабря 1895. Москва

Глубокоуважаемый Владимир Александрович,

Очень простой, а вместе и остроумный способ, изобретенный Юр<ием> Пет<ровичем> Барт<еневым>, поддержанный и Вами, способ уничтожить — конечно, ненамеренно — всякое значение и силу статьи «Международная благодарность» приводит меня в удивление и озлобление***. Нужно только последовать совету Ю<рия> П<етровича> Б<артенева> и разделить статью, чтобы одна ее часть обратилась в пустословие, а другая в бессмысленный проект1. Я никак не могу понять, для чего нужно откладывать проект обмена на два месяца, если есть, хотя малейшая, надежда на осуществление его, и почему совсем не уничтожить его, если он неисполним? Конец статьи, который откладывается, не ниже, а, м<ожет> б<ыть>, выше начала, если только к нему прибавить несколько слов, показывающих, что Музей, как выражение благодарности Кремлю, может наглядно представить решение существенного вопроса нашего времени, как он формулирован в самом заглавии Вашего же сочинения: «Бесцельный труд, нед<елание или дело»>, и решение также важного вопроса об отношении знания к вере, светского к духовному, соединение которых послужит к их взаимному расширению, а не стеснению. Мне очень бы хотелось прочитать дома конец статьи, который и по Вашему и по мнению Ю<рия> П<етровича> Б<артенева> недостоин стоять рядом с началом. Способ, изобретенный Ю<рием> П<етровичем> Б<артеневым> для скрытия недостатков, больше чем странный и во всяком случае недействительный. Не естественнее ли было бы исправить эти недостатки вместо неестественного отделения начала от конца? Это отделение не спасет первое (т. е. начало) и не улучшит конец. По моему мнению, разделение равносильно уничтожению обеих частей. Что касается всенаучного обмена, то он есть лишь первое слабое выражение международной благодарности, причем несоразмерность была бы лишь для Германии преимущественным правом на учительство, пока Россия будет оставаться учеником. Тогда же, когда ученичество кончится, может наступить обратная несоразмерность и Россия, конечно, не откажется от обязательства, хотя бы он [, обмен,] оказался материально для нее невыгоден. Впрочем, этот обмен, как выражение международной приязни, не может и не должен наносить материальный кому-либо ущерб, и в таком именно смысле он и предлагается для взаимного обсуждения двух или нескольких наций, а потом и всех. Вторым шагом для международного сближения м<ожет> б<ыть> союз по введению метеорических наблюдений в армиях русск<ой> и нем<ецкой> и обмен результатами этих наблюдений по вопросу, поднятому Америкою относительно влияния канонады и стрельбы на метеорические явления. Еще важнее употребление аэростатов, существующих и в Германской и <в> Русской армиях, для опытов, предложенных Каразиным, которые, конечно, должно производить по плану, выработанному Германским и Русским Штабами в связи с физико-естественными факультетами той и другой народности. Вообще союз по обращению войск в естествоиспытательную силу без ущерба боевой их силы — пока сия последняя нужна — для нас необходимо заключить преимущественно с двумя Англиями (европ<ейскою> и америк<анскою>), чтобы бороться на всей земле с врагом всех народов, врагом, которого мы видели на картинах Верещагина и о котором говорилось в начале статьи2. Если все это будет сказано, то установится полное соответствие между двумя частями статьи «Межд<у>нар<од-ная> благодар<ность>»... и отделять их не будет надобности.

Глубокоуважающий

Н. Федоров.

27 декабря 1895 года.

В доказательство необходимости бóльшего и бóльшего обращения войска в естествоиспытательную силу можно привести еще следующее соображение: если есть соответствие между силою канонады и силою гроз, вызываемых ею, то совершенствование оружия будет наконец вызывать такие грозы, которые будут истреблять обе враждебные армии, т. е. это значило бы, что в самой природе положен предел человеч<еской> вражде! что нет и не может быть вражды вечной! и есть Разум, правящий миром!

<Сверху письма такая приписка:>

Благодарю Вас за письмо3 и очень рад, что Вы пришли к той же мысли, которая высказывается и в этом, запоздавшем письме.

1896

115.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

15 февраля 1896. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович.

Очень благодарен Вам за присылку перв<ого> листа1 и тем более благодарен, что Вы, не имея помощника, находите время для этой работы. Пропущенное слово, вероятно, было: романское.

Что касается статьи «Международная благодарность», то в ней многое опущено, а иное искажено2. В двух же заметках об этой статье ничего почти не добавлено и ничего не исправлено. Помещены они в газете «Русское Слово», одна под названием «О Румянц<евском> Музее», в № 38, а другая под тем же названием с прибавкою «как памятнике 12 го года» будет, надо полагать, помещена в сегодняшнем № е, т. е. 15 го февраля3. Посылать их Вам не стоит, так же как предшествовавшую «Международ<ной> Благод<арност>и» заметку «Об историческом значении вышки Румянц<евского> Музея»4, о которой я, кажется, писал уже Вам. Директор еще не назначен5.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубокоуважающий и искренне любящий Н. Федоров.

15 февраля

1896 года

116.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

22 марта 1896. Воронеж

Христос Воскресе, глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Считаю долгом поздравить Вас с Праздником Праздников, с престольным праздником Кремля, этого Алтаря храма Воскресения, о поклонении которому западных царей Вы поведали в статье «Международная благодарность»1. При виде такой благодарности Кремль не мог остаться безмолвным, не мог не одушевиться, не оживиться, когда услыхал из уст Запада признание, что и для Запада, наконец, раскрывается великий смысл и значение его для мира, — его, остававшегося до того в глубоком унижении и презрении не только у чужих, но и у своих. Своею статьею, указав великий смысл Кремля2, Вы не только поставили, но и зажгли свечу <перед Кремлем,> в виде всенаучного музея с вышкою, увенчанною поклоняющимися царями3. И Кремль не может уже оставаться безмолвным, немым, он не может не воспеть, ибо служба начинается. Кремль — до сих пор безмолвный хранитель праха отцов, собирателей земли — исцеляется от немоты; онемевший, остолбеневший от скорби при виде праха отцов, Кремль начинает приходить в себя, начинает плач и рыдание над этим дорогим прахом, начинает призыв всех живущих к соединению, — к соединению в животворной песне воскрешения, которая пробудит мертвых к жизни, — призывает всех, да воскликнут:

О Пасха — велия, сердца сынов отцам возвращающая!

Пасха — святая, крепости разоружающая, смертоносные орудия в живоносные обращающая!

О Пасха, звук колоколов в зов к умершим превращающая!

Пасха, умы пытателей природы к небесам возводящая!

Пасха — велия и священнейшая, — от глада, язвы и смерти всех нас небесными силами избавляющая и жизнь праху отцев возвращающая!

Пасха всечестная, весь Кремль в алтарь превращающая!

Пасха всесвятая, знанию пути указующая, искоренением причин вражды суд обезоруживающая и все гражданское в братство превращающая!

О Пасха верных, самодержца, в отцев место стоящего, в руководителя дела сыновнего, дела воскрешения отцев, венчающая и бесцельный труд в целесообразное, великое, святое дело прелагающая!4

Надеюсь получить от Вас эту песнь пасхальную в более художественном изложении.

Глубокоуважающий Вас Н. Федоров. Прошу передать мой поклон Юрию Петровичу и его супруге5.

Христос Воскресе, глубокоуважаемый Владимир Александрович! Примите и от меня поздравление с Праздником из праздников, в раскрытии смысла которого Вы принимаете такое участие, даже и теперь трудитесь, как я слыхал, над статьею «Поющие Башни», или — точнее — «Поющий Кремль»6. Если будете писать к Сергею Петровичу7, то Николай Федорович просит Вас передать ему его просьбу принять на себя труд увенчать оперу Рубинштейна «Христос» Воскресением* чему он и положил уже начало тем, что Вы так метко назвали стихотворением в прозе9.

Письмо Ваше от 19 марта10 я получил, просьбу об отставке Ник<олай> Федор<ович> вместе с сим посылает11, но как и что он будет, до сих пор не решил. Как только все это определится, тотчас Вам напишу.

Глубоко Вас уважающий и искренно Вам преданный

Н. Петерсон.

1896 года

22 марта.

117.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

2 апреля 1896. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Если будете в Музее, узнайте, пожалуйста, прислал ли Матвеев рисунок памятника и фотографический снимок картины1, как он обещал, и какое употребление из них и особенно из первого сделали*. Еще в Москве я получил письмо от Матвеева2, которое, кажется, Вам показывал и на которое не успел тогда ответить; а теперь, не зная ни адреса, ни имени, ни отчества Матвеева, я лишен уже возможности сделать это, а потому и прошу Вас не отказать мне сообщить Матвееву, что, по моему мнению, он напрасно оправдывается в том, что Киселев3 на его картине остается с покрытою головою. Если относительно самого Киселева, относительно данного случая это неверно, то смотря на Киселева как на представителя русской интеллигенции, не тогдашней только, но и настоящей — что гораздо важнее, — как это указано и в Вашей статье, — должно признать, что другого отношения от него к поклонению, возданному Кремлю, и быть не могло. В своем письме Матвеев говорит, что Киселев остался в шляпе по ходу действия между королем и его сыновьями; когда же они, все трое, стали на колена, то и Киселев обнажил бы голову, как и всякий другой на его месте. Киселев, конечно, так и поступил бы, как говорит Матвеев, но этого нельзя сказать о всяком другом, что и будет, надо полагать, доказано по меньшей мере невниманием, с которым, по всей вероятности, публика отнесется к картине Матвеева... А если бы на выставку допускались в шляпах, то можно с уверенностью сказать, что никто из интеллигентной публики не снял бы шляпы пред картиною поруганного Кремля и поклоняющихся ему чужеземных королей, даже и те, которые пожелали бы снять шляпы свои, и им ложный стыд помешал бы исполнить это желание**.

Посылаем Вам Величание Пасхи в новом виде4. Мы не считаем эту редакцию последнею, законченною... Вы сами легко заметите, что в этой новой редакции форма принесена в жертву содержанию, выражение пожертвовано смыслу, философия, если можно так сказать, преобладает над поэзиею; поэтому и просим, что можно — изменить, что нужно — прибавить, а иное и исключить, чтобы это «Величание» хотя несколько приблизилось к тому, что можно назвать программою для будущего, как Вы выразились в Вашем письме от 26 марта5; а вместе чтобы и форма была приведена в соответствие с содержанием, выражение со смыслом. Если бы это «Величание» можно было выразить и в формах светской поэзии, то существование в двух видах даже увеличило бы значение величания. Очень жаль, что нельзя прочитать это величание многим, которые могли бы принять участие в создании Величания, так как желательно, чтобы произведение это было бы коллективным. Впрочем, и теперь не только по форме, но и по содержанию оно никак не может быть названо произведением личным.

Величание, или похвала, Пасхе

1. Пасха велия, сердца сынов отцам возвращающая! О Пасха, города к селу, к праху предков возвращение светло празднующая!

2. Пасха святая, крепости разоружающая, смертоносные орудия в живоносные обращающая! О Пасха, слепые силы вещества сыновнею любовью одухотворяющая!

3. Пасха всечестная, весь Кремль в алтарь и Москву в храм всего мира превращающая!

4. Пасха новосвятая, чад своих от всех концев земли к Кремлю, как алтарю воскресения, собирающая и бесцельные, суетные труды их в одно великое, святое, целесообразное дело превращающая!

5. О Пасха верных, самодержца, в отцев место стоящего, в руководителя познания и дела сыновнего, светлого дела воскрешения отцев, венчающая!

6. Пасха, умам пытателей природы небесные пространства отверзающая и мрачные глубины могил светом знания озаряющая!

7. Пасха, сынов человеческих выше законов юридико-экономических, выше законов слепой силы природы возводящая! (Супралегальность.)

8. Пасха непорочная, искоренением причин вражды суд обезоруживающая, иго надзора снимающая и к совершеннолетию род человеческий приводящая!

9. Пасха, знание глубины душ открывающая и взаимным знанием все гражданское в родное, братское превращающая!

10 О Пасха велия и священнейшая, от глада, язвы и смерти всех нас силами неба и земли избавляющая, и жизнь праху отцев возвращающая!

11. Пасха красная, прах и тлен в благолепие нетления облекающая, плач и рыдание в веселие вечное прелагающая!

Возвращаясь к началу письма, считаю нужным заметить, что в том же хамитизме, в раболепстве либералов заключается причина и того, почему картина Матвеева не будет обращена в памятник. Если бы даже Матвеев потерпел полную неудачу с своею картиною, постарайтесь внушить ему, что, несмотря на неудачу, ему нужно нарисовать картину в большом виде, потому что только в большом виде эта картина может иметь значение; а главное, чтобы он смело, в видах усиления впечатления, нарушил законы перспективы, нарисовав тень вышки, дабы показать, что это совершенно невероятное для нас событие происходит именно в Москве, на месте, всем известном.

Не переписываетесь ли Вы с Сергеем Петровичем Бартеневым; какого он мнения о духовной опере «Христос», и не возмущает ли его исключение из оперы Воскресения и не настолько ли он возмущен этим, чтобы самому дополнить это опущение?!..6

Поклонитесь от меня Юрию Петровичу с супругою7 и их чадцами.

Обнимаю Вас, дорогой и глубокоуважаемый Владимир Александрович, и остаюсь искренно любящий Н. Федоров.

2 апреля 1896 г.

118.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

26 апреля 1896. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

В Музее пока остался1, а квартиру нашел уже занятою, и хотя хозяйка новому квартиранту отказала, но пока он не нашел себе новой, я остаюсь без прибежища. Письмо это пишу в квартире Боборыкина, а вчера ночевал у Е. И. Соколова2.

Во время дороги, казалось, хорошо сложились в голове «Величания Пасхи»3, а теперь не могу всего припомнить. 1 й ст<их>, по-видимому, нужно так изложить:

Пасха Божия, спасительная! в безграничной (неописуемой) любви Сына Божия и Духа Св<ятаго> к Небесному Отцу нам, земнородным, «образ и вину» (или источник) бессмертия являющая (или показующая) и к раскаянию в смерти (отцев), искупляемой лишь Воскрешением, нас, блудных сынов и дщерей, приводящая. 2 й ст<их>: Пасха, умы и сердца сынов к отцам возвращающая... и Человека (гуманизм!), вины за собой к отцам не признающего или отвергнувшего, в сан Сына человеческого, добровольно на себя грех приявшего, возводящая (?).

4 й ст<их> есть обращение целого города в Святилище Богу, показавшему в Себе на источник бессмертия и на способ возвращения Жизни или искупления. В этом стихе, говорящем о новом духовном центре собирания, заключается призыв или обращение к ученым духовного сана, православным и инославным, единоверным и иноверным для объединения всех в деле или движении от «городов» как скопищ не помнящих родства бродяг к праху предков, к «селу» (3 й ст<их>).

6 й ст<их>. Призыв или обращение к ученым светским, своим и иностранным, к храму предков (всенаучн<ому> Музею) пред святилищем Бога единодушия и согласия, путь к воскрешению общему указывающего. 5 й ст<их>. О неограниченном руководителе сыновнего движения к праху предков для его оживления. 8 й ст<их> — о переходе от земной регуляции к небесной (от земли к небесам, от смерти к жизни). Для будущей рентгеновской оптики глубины могил не будут уже мраком...

(Текст и толкования еще не окончательные.)

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубокоуважающий и искренне любящий

Н. Федоров

Апрель 26

1896

119.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

28 мая 1896. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

Выставка, устроенная в две недели, есть чудо, которое делает великую честь своему устроителю1. Вы мне прислали вырезку из газеты «Дон»2, а другие две воронежские газеты сказали ли что-либо о выставке или же промолчали?3 Мне случайно пришлось прочитать в «Московском Листке» корреспонденцию из Воронежа от 16 мая, в которой даже не упомянуто о «Выставке»4. А между тем посетителей на «выставке» было так много, несмотря на то что в разного рода развлечениях в эти дни недостатка не было, как видно из этой же самой корреспонденции, где говорится даже о дневных спектаклях.

Желательно было бы знать мнения разных лиц о выставке. Очень благодарен Вам за присылку описания выставки.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубокоуважающий и искренне любящий

Н. Федоров

К Вам послан № 136 «Русского Слова», в котором перепечатана заметка из «Рус<ского> Инвалида» по поводу истории нашей армии5. Была ли выставка в Ломове?6 Напишите.

28 мая 1896 г.

120.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 июня 1896. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович,

На письмо Ваше от 2 го июня1, полученное 5 го, я отвечал тот же день и даже час, едва пробежав статью, приложенную к письму, не советуя печатать оную. Теперь же, когда прочитал со вниманием эту статью, мне остается надежда лишь на благоразумие редактора губерн<ских> Ведомостей, который, конечно, не поместит Вашей статьи с таким вызывающим заглавием!! Поспешите взять статью из редакции. Изумительно, что в самой России, русским Вы говорите, что американский опыт возбудил у них мысль об употреблении войска на дело спасения от голода, тогда как в 1891—92 справедливо упрекали русских в том, что такой-то именно мысли у них не пробудилось, и ни одна редакция ведомостей не хотела напечатать этой мысли. Впрочем, письмо Ваше послано еще 2 го июня, и Вы, конечно, уже исправили Вашу ошибку и взяли уже Вашу статью из Редакции*.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубокоуважающий и искренне любящий

Н. Федоров

6 июня

1896

121.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

15 июля 1896. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Позволяю себе послать Вам книгу С. Г. Рыбакова «Церковный звон в России»1. Она, как мне кажется, может иметь некоторое значение при написании статьи, которую Вы хотели написать, — «Поющий Кремль, или Башни Кремля, что они такое и чем должны бы быть?», как необходимое дополнение Вами же написанной и уже напечатанной статьи «Стены Кремля — что они такое и чем они могли бы быть»2. По поводу книги Рыбакова послана статейка в «Археологические Известия и Заметки»3, в которой указывается на различие способов звонить в колокола у нас, в России, и на Западе (в Италии, Франции и Германии), различие, представляющее один из редких случаев, где преимущество несомненно на нашей стороне. В этой статейке вопрос о звонах у нас и на Западе, о причинах, по которым возник и до сих пор удерживается западный способ звона — посредством раскачивания не языка, а самого колокола, — предлагается рассмотреть и обсудить на предстоящем Археологическом Съезде в Риге4. Затем в статейке указывается на вопрос, возбуждаемый Рыбаковым (стр. 46 и 47 его книги), какому из звонов принадлежит будущность, — ритмическому ли, как полагает Рыбаков, или мелодическому, как думает отец Израилев?!..5 И при этом выражается несомненное убеждение, что более образовательным д<олжен> б<ыть> признан звон мелодический, потому что мелодический звон службу, совершаемую ныне в храме, переносит на улицу, на площадь, делает участниками в службе всех на всем обширном пространстве, куда звон доносится. Выражается также убеждение, что при таком расширении храма возбуждается и воспитывается благоговение, чувство, совершенно чуждое нашему времени и даже противоположное всему направлению века; при этом невозможна будет площадная и уличная брань, как немыслима она в храме. Указывается и на миссионерское значение мелодического звона: посредством мелодического звона всеми службами, кроме литургии верных (которую, быть может, найдут неуместным передавать колокольным звоном в местах разноверных; хотя в храмы во время всяких служб открыт ныне доступ всем инославным и иноверным), могут быть постоянно оглашаемы инославные и иноверные, и тем будет исполняться великая миссия приведения всех к единому настроению. Могучий звон колоколов будет действовать сильнее всяких проповедей, вносящих больше розни, чем единства. Миссионерское значение мелодического звона указывается самим Рыбаковым, полагающим, что будущность принадлежит не мелодическому, а ритмическому звону. На странице 47 й своей книги Рыбаков приводит выписку из «Лит<овских> Епарх<иальных> Ведом<остей>», в которой автор, прослушав мелодические звоны, устроенные отц<ом> Израилевым в с. Ваулове, между прочим говорит: «как хорошо было бы, если бы эти мерные, мелодические звуки, раздаваясь все громче и громче с православных наших храмов, покрыли собою нестройное гудение колоколов, раскачиваемых на гордо высящихся латинских костелах». В заключении сказано, что православная церковь, имея вокальную музыку внутри храма, с мелодическим звоном получила бы музыку инструментальную вне храма.

Копия этой статейки послана самому Рыбакову в письме, которым он возбуждается к тому, чтобы и сам представил свою книжку на Рижский Съезд6. В письме к Рыбакову доводы о важном значении звона, и именно мелодического, дополняются указанием на значение, которое он может иметь на дальнем Западе, в Америке, где бедные, надо думать, лишены всяких способов к удовлетворению религиозных потребностей, так как в храмы впускаются только те, которые могут купить места, т. е. люди состоятельные7. Если это верно, то легко понять, какое значение может иметь для бедняков в этой стране мелодический звон, если он, доступный всем, будет раздаваться с православных там храмов. В письме к Рыбакову задается также вопрос, не встретит ли запрещения наш мелодический звон на ближнем Западе, в Западной Европе, и особенно в Европе католической, — в виду несомненно образовательного и миссионерского значения этого звона; а вместе выражается и пожелание, чтобы Министерство Иностранных Дел, предполагающее ныне увеличить число православных храмов в иностранных государствах, устраивало бы во вновь созидаемых храмах звон мелодический. К мелодическому звону необходимо присовокупить и наружную роспись храмов, имеющую также миссионерское значение. Но как мелодический звон есть лишь призыв к соединению в общей молитве, так и наружная живопись — иконы-картины — указывает лишь на соединение, ибо православная церковь, по самому устройству, не может иметь притязания на господство. Если с мелодическим звоном и наружною росписью в странах инославных и иноверных храмы будут иметь миссионерское значение, то внутри России они будут школами, т. е. образовательным средством. Ваша будущая статья — «Поющий Кремль» — не будет ли вместе новым и сильнейшим доводом в пользу великого значения мелодического звона?

Пользуюсь случаем, который привел меня писать это письмо в день Св. равноапостольного Владимира, чтобы принести Вам мое поздравление со днем Вашего ангела и пожелать всего наилучшего в мире.

Глубоко уважающий Вас, душевно преданный и всегда готовый к услугам Вашим

Н. Петерсон.

1896 года

15 июля

Г. Воронеж,

Острожный бугор,

дом № 4й.

122.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

7 августа 1896. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович!

Судя по программе, Ваша статья «Поющий Кремль, или Башни Кремля, — что они есть и чем должны быть»1, будет самым естественным и необходимым дополнением Вашей же статьи — «Стены Кремля, что они есть и чем должны быть», т. е. к говорящим живописью стенам Кремля новою статьею Вы присоединяете поющие башни Кремля и тем вполне определяете смысл Кремля, так как в говорящих стенах и поющих башнях раскрывается весь глубокий смысл, все великое значение Кремля 3 го Рима, Кремля, как стоящего в Эдема или Памира-место, подобно Самодержцу, в праотца-место венчанному или поставленному.

Согласно с духом времени и с характером не только русского народа, но и всего славянского племени, и особенно согласно с общинным духом, всем первобытным племенам свойственным, который не может удовлетвориться музыкою домашнею, камерного, или затворною (как Вы превосходно передали понятие, заключающееся в этом слове, и одним словом осудили по достоинству эту музыку), согласно, наконец, с потребностью все обращать в орудие просвещения, необходимо было бы обратить в поющий не один лишь Кремль Московский, но и Кремли, и Острожки всех тех городов, где они еще сохранились; а те города, где уже нет или совсем не было ни Кремлей, ни Острожков, должны бы были создать и свои поющие Кремли, не как крепости, конечно, а как Музеи-школы с башнями для наблюдений над врагом общим и тем не менее лишь временным и для действий в видах обращения этого врага в друга вечного, должны создать свои Кремли, как поющие Дединцы -Детинцы.

К картине владычества музыки над душею современного человека надо бы присоединить, что наибольшую власть музыка имеет над душею славянского племени, и потому, надо полагать, музыка славянская будет обладать особенною силою, будет самою властною музыкою, которая приведет и все другие племена к объединению, — славянское племя найдет способ обратить музыку в орудие душеуправления, в орудие объединения, в музыку, которая будет ободрять сынов человеческих в походе против еще бездушной, бесчувственной, отцеубийственной силы.

Статьею о Ревивалях2 хотим ответить на запрос к Х му Археологическому Съезду о том, было ли на Западе что-либо подобное, аналогичное, построению наших обыденных церквей3. Статья эта готова, но прежде чем посылать ее на Съезд, думаем послать ее в отечество ревивалей, в Америку к Мак-Гахан при письме4, в котором напоминаем ей о статье ее в «Русских Ведомостях» по поводу американских опытов вызывания дождя и сообщаем, что из этой статьи выросло целое учение об обращении оружия в орудие спасения5, с кратким изложением того из этого учения, что не требует обширных объяснений. Для нее будет совершенною, конечно, новостью, что ее статья имела такие последствия. Адрес Мак-Гахан у нас есть, но мы не знаем, как писать Мак-Гахан по-английски, думаем так: «Mac-Hachan»; так ли это, — сообщите?

Глубокоуважающий и искренно любящий Н. Федоров.

Бывший острожный бугор, а ныне говорящий картинами и поющий Воронежский Кремль.

1932 год 7 августа6.

123.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

1 сентября 1896. Москва

Глубокоуважаемый Владимир Александрович

Ваше прекрасное письмо к Петер<сону>1 (к сожалению, испорченное голословным обвинением) можно считать уже за статью, которую Вы, по моей якобы вине, вынуждены были оставить2. Только заглавие: «О власти звука» следовало бы, по моему мнению, заменить другим. Нужно говорить о Кремле, вооруженном силою звука или гласа колоколов против шума торгового города, т. е. толпы, зараженной горячкою или лихорадкою наживы, а не об отвлеченной лишь власти звука. Голос колоколов есть глас Бога единодушия и согласия, который одним ритмическим звоном воспитал строителей обыденных храмов, а при мелодическом звоне будет в состоянии бороться с шумом культурного города, как выражения самого утонченного, самого низкого язычества, того, которое чтит уже не Марса, не Юпитера, а Меркурия, бога купцов и воров, бога не воинов или рыцарей, а разбойников, ибо нынешние войны (секуляризованные), ведомые не за веру и идею (хотя <бы и> мнимые), а из-за наживы, заслуживают названия разбоев, каковы итальянск<ий> разбой в Абиссинии и британский в Южной Африке3.

Статья, как Вы, конечно, помните, была вызвана приготовленьями к коронационным торжествам в Кремле и приближением Кремлевского праздника Пасхи, но и теперь, когда помазанная в Кремле на великое дело водворения мира власть встречает и на Западе радушный прием, потому что противодействует британскому влиянию, готовому из-за торговой наживы повергнуть в войну весь мир, — и теперь на сцене те же 2 е силы, та, которая воплощена в Кремле, и та, которая находит свое выражение в ярмарочном шуме торговых городов и в торгово-промышленных выставках, как вывесках, хотя эти последние, как Нижегородская, ставят на первом плане муз и называют себя художествен<ными>4. Все события нынешнего года напрашиваются в статью о звонах (или об оценке различного рода звуков), хотя и с отрицательной стороны. Рижский Съезд не воспользовался своим положением и не поставил вопроса о западном и русском звонах и о будущности последнего5. Нижегородская выставка пошла дальше, воздвигла гонение на колокола6, как об этом говорится в Вашем письме, хотя и не называется гоненьем. Это гонение в честь и угоду Ислама и турок было направлено на колокола в то самое время, когда деланы были попытки превратить колокольный звон во всенародную музыку, как это видно из Вашего же письма, доступную решительно для всех, за слушание которой невозможно даже брать плату. А это такой порок, который наш век и его порождение выставка, где все продажно, — простить не могут. Замечательно, что в то время...

Продолжение хотя и написано, но не переписано и потому я оставляю его, опасаясь утомить Вас своим вздором. Готовый к услугам Н. Федоров.

1 сент<ября> 1896 г.

124.

В. С. СОЛОВЬЕВУ

Осень 1896 — весна 1897. Москва

Черновое

О замене «Воскресных писем» «Воскресным Делом», в котором заключается отрицание He-делания и всех бесцельных дел. «Воскресные письма» напоминают лицемерное благочестие «Воскресного Чтения» и нечестивое название или признание Воскресения досугом1.

Предполагаемое Вами название Вашему журналу «Воскресные письма» не найдете ли Вы возможным заменить более определенным и более согласным с духом Завета Нового, точнее <его> выражающим названием: «Воскресным делом», ибо мы, вопреки прямому слову Христову: «Отец Мой доселе делает и Аз делаю», обратили Воскресение в Субботу, в бездействие и в день воскресения осуждаем себя на покой, объявляем, так сказать, себя покойниками, мертвецами*. Те, которые говорят, что дело не в названии, они-то и лишили Слово и смысла, и жизни. Мы же, конечно, должны быть верны названию и говорить о деле, о деле, конечно, общем, отеческом. Социалисты говорят только о сокращении рабочих часов, о 8 и часах работы, не заботясь о достоинстве этой работы, и вовсе не думают о том, чем наполнять 16 и часовую праздность. Что касается суетной работы, производящей ненужные игрушки, то для такой работы не только 8 и часов, а даже и 8 и секунд не следует употреблять. Ограничивать же дело необходимое, спасительное часами и вообще ограничивать <его> было бы безнравственно.

Воскресное Дело и есть исполнение долга воскрешения или дело Воскрешения. В Пасхе ставросимон, в Страстной не неделе, а седмице, 7 и дел, так же как в Пасхе анастасимон2, составляющей один день, предначертана программа Вашей семидневной газеты3. Согласно с этой программою, в первом отделе, соответствующем Понедельнику, должно говорить о всем том, что разрушает, ведет к кончине и род человеческий, и мир4. Это История как факт, от которой нельзя отделять Истории как проект. Когда услышите о войнах и о военных слухах, услышите о распространении воинской повинности, пусть [даже] вся Америка устроит всеобщеобязательную воинскую повинность, смотрите, не ужасайтесь; услышите о изобретении новых разрушительных веществ, превосходящих робуриты и т. п., не ужасайтесь, ибо эти вещества не бросать следует и военные силы не уничтожать, как требуют легкомысленные женщины5 и не женщины только, а употреблять, приспособлять военные силы и орудия на регуляцию, на спасение от голода, язвы... Войны — не конец, а голод, мор, трусы — только начало болезней, против которых нужно употреблять эти силы. Когда же Вам будут говорить, прикрываясь Евангелием и именем Христа: «отказывайтесь от воинской повинности, от плате<жа> податей» и под видом непротивления злу будут стараться поднять сынов от отцов и против стоящего в праотцов место6, тогда уже нельзя не ужасаться, но отчаиваться не следует.

Во 2 м отделе (Вторник) будем говорить о снятии или разрешении противоречия между Божиим и Кесаревым и титулом Божиим и Царским7.

В 3 м отделе чин Среды занимает центральное место: день приготовления к погребению или начало раскрытия смысла погребального обряда8.

Раскрытие смысла погребения и ведет к Евхаристии9, предваряющей самое воскрешение. Следующая за ней Евхаристия вечера Субботы10 есть уже обращение смысла в самое дело. В этом великом отделе и должны быть сосредоточены все наши силы.

125.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Декабрь 1896. Москва

К вопросу о беспричинности небратских отношений

Статьи Меньшикова «Ошибки страха», глубокоуважаемый Николай Павлович, я не читал и ни от кого об ней не слыхал1. Книжное варварство, учиненное приверженцем Меньшикова2, доказывает самым делом, что страх насилия над книжною, по крайней мере, собственностью — вовсе не ошибка. Сам Меньшиков, облаявший Вяземского3, доказывает тем, что Вяземский не ошибся бы, если бы опасался оскорбления со стороны лицемерного автора «Ошибки страха». Ошибались, если верить Меньшикову, те, которые считали Вяземского неспособным к насилию, т. е. страдали ошибкою веры в добро, ошибкою упования. Если из Вашей неоконченной, или, вернее, только что начатой статьи я верно понял Меньшикова, то едва ли он стоит опровержения.

Свидетельствую глубочайшее уважение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Уважающий Н. Федоров.

К 3 му января — дню акта в Музее — мне обещали напечатать статью о двух учреждениях: об отжившем (Университет) и недозревшем (Музей)4. Вместо Татьянина дня (12 янв<аря>) у Музея будет «день Малахии» (3 го января), последнего пророка ветх<ого> завета, предсказывавшего явление Предтечи нового завета, который примирит отцов с сынами и сынов с отцами5. Вражда же сынов к отцам и есть коренной порок Университетов, за который Малахия грозит проклятием и гибелью. Пророка Малахию можно считать патроном всех Музеев.

1897

126.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Февраль 1897. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый Николай Павлович,

Вы, кажется, полагаете, что я по пристрастию лишь уровнял вопрос о Музее с вопросом о детях и отцах1. Но «недозревший», кажется, достаточно показывает, что нынешний Музей я не признаю таким, каким он должен быть. Музей же, созидаемый всеми силами всех сынов всем отцам, как одному отцу, может ли быть ýже или шире вопроса о детях и отцах? Такое отношение сынов к отцам есть уже выражение совершеннолетия. Задача Музея довести род человеческий до совершеннолетия. Совершеннолетие же требует обращения Кремлей, или центральных кладбищ, — а также и местных (которые при всеобщей воинской повинности должны быть крепостями), — в Музеи, т. е. из мест обороны от себе подобных, небратских, в места регуляции, управления слепой силой, которая ставит нас в небратские отношения, для восстановления всех жертв борьбы и жертв умерщвляющей силы природы, так чтобы совокупность всех ныне существующих миров регулировалась совокупностью всех прошедших, воскресших поколений: слепота силы выражается в рождении (природа), а разумность, сознательность в воскрешении. (Можно сказать: О природе как незавершенном творении, или Вопр<ос> о детях и отцах, ибо и мир завершится любовью всех сынов и дочерей к отцам и знанием всех отцов сынами и дочерьми.)

Когда Музеи выработают проект о Кремлях и Кладбищах, тогда Музеи будут отживающими, а кладбища-крепости недозревшими или отживающими — это будет новая стадия вопроса о детях и отцах. О третьей стадии было сказано: О кремлях-кладбищах отживающих и о природе недозревшей, т. е. незавершенной, и все так же это воп<рос> о детях и отцах. У Вас есть черновая тетрадь, очень старая, которая называе<тся>: Кладбища, Кремли, Музеи2; эту тетрадь нужно бы привести в порядок. О этой необходимости я говорил Вам еще в Воронеже3.

127.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 мая 1897. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович. Думаю не позже, как к половине мая ехать в Воронеж, выйдя, конечно, в отставку1.

Не говоря о других недомоганиях, должен упомянуть о ногах, которые начинают так пухнуть, что очень может быть нельзя будет надеть сапог.

Очень жаль, что ни Ивана, ни Афросиньи2 у Вас уже нет. — Иваном один раз был недоволен, следовательно он человек очень хороший.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству. Желаю Вам здоровья.

Глубокоуважающий и искренне любящий

Н. Федоров

6 мая 1897

О дне выезда из Москвы уведомлю особым письмом3.

Судьба преследует Каразина и по смерти. В. Срезневский показывал мне биографию его (Каразина), составленную им для Биограф<ического> словаря, в которой редактор Чечулин вычеркнул все самое важное; но и сам Срезневский не упомянул ни одним словом о известном Вам проекте Каразина4. Г. А. Джаншиев в статье об Урарту, приготовляемой им для Сборника в пользу армян Малой Азии, упомянул о пожаре Оренбургском, о спасении при наводнении корейцев русскими войсками на р. Суйфуни, упомянул об американском опыте, а Каразина пропустил5.

128.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

19 августа 1897. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович,

Появление на свет долга воскрешения1 свидетельствует, что вопль «страданий, вызванных смертоносною стихийною силою» (из Вашего письма2) достиг до Господа, и Бог Адама, Бог Ноя, Сима, Хама и Иафета, Бог не мертвых, а Бог живых — живых, по обетованию воскресения, как говорит Златоуст, — требуя исполнения долга воскрешения, обещает исход не из Египта, а переход от земли на небо. По завету Новому все миры вселенной суть обетованная земля и для всех умерших, или, вернее, еще не оживленных, по вине живущих, т. е. еще не умерших, но не действующих, не оживляющих, как бы (они были) уже совсем умершие. Только бы ожили живущие, тогда станут воскресать и умершие поколения.

Но как вызвать на дело нынешних саддукеев, не верующих в воскрешение, и фарисеев, мнимо верующих в него? У меня заготовлены статьи для тех и других. Об них-то и о многом другом и желал бы я побеседовать с Вами в следующее воскресение, если это будет можно, в Подольске3. Впрочем, я убедительнейше прошу Вас не стесняться. Если бы мы и напрасно проездили в Подольск, то в претензии на Вас не будем, зная, что у Вас больной человек на руках.

Когда Вы, удрученный печалями, возвращали письмо Достоевского, Вы, конечно, не думали, что возвращаете его для того, чтобы оно явилось на свет, чтобы возвестило о долге воскресения. Как только я увидал Ваше письмо4, а затем взглянул на письмо Достоевского, уже 20 почти лет мною не виданное, тотчас решил сделать Достоевского провозвестником великого долга. Ирония над мыслителем принадлежит исключительно мне5, но тем не менее я глубоко признателен Вам и никогда не забуду, что Вы пожелали возвратить мне это сокровище, но для пользы дела его следует оставить за Достоевским.

Мне кажется, что мысли, изложенные в начале письма, связанные с Вашими личными горестями, Вы могли бы передать Вашим сильным стихом. Попробуйте!

Касательно Вашего пожертвования и мне хотелось бы, чтобы деньги, вырученные от продажи Вашего нового сочинения, поступили на усиление средств библиотеки при Воронежском Музее6. К сожалению, Библиотека и Музей в Воронеже не составляют одного учреждения7, и, конечно, следует пожертвовать второму, который сделал выставки необходимою принадлежностью Музея, т. е. не библиотеке, а Музею, пожелав им теснейшего соединения.

С нетерпением ожидаю прочитать или выслушать о поющем Кремле8, о котором с таким восторгом говорил мне Ю. П. Бартенев.

Глубокоуважающий и искренно любящий Н. Федоров.

P.S. Напишете хоть что-нибудь о явлении долга воскрешения на Земле?

19 авг<уста> 1897.

129.

В. С. СОЛОВЬЕВУ

Сентябрь-декабрь 1897. Москва

Черновое

Если Вы, вступая в спор с Чичериным, не опасались унизить ученье о воскрешении, то следовательно, считали его противником достойным и победу над ним желанною, а стало быть, указание на ахиллесову пяту Вашего противника было делом немаловажным. Правда, Чичерин не Ахиллес, однако он представитель очень значительной части (интеллигенции), имя которой — легион, а по-славянски — тьма; а что всего хуже, эта тьма мнит себя светом, а между тем вне своего узкого и преузкого кругозора ничего не способна видеть, и особенно того, чему суждена будущность. Категорическое отрицание воскресения, признание <его> за личное мнение, почти за безумие, со стороны Чичерина1 и ему подобных не может не усилить веры в долг воскрешения. Долг воскрешения есть пробный камень, и он показал всю пустоту противного мнения.

Вы, к сожалению, не хотите пользоваться самым слабым местом своего противника, потому что сами Вы не верите в долг воскрешения или <в> Царство Божие и рядом с ним ставите Царство мира сего, проповедуете право на благополучие, как будто вне долга воскрешения м<ожет> б<ьггь> какое-то еще благополучие2. Царство Божие, давая высшее блаженство, исключает всякое злополучие. <Вы> говорите об отдыхе, т. е. об ограничении дела3, говорите даже о досуге, т. е. о пустоте, которую нужно наполнить каким-то неопределенным совершенствованием!* Говоря об отдыхе и досуге, Вы узаконяете существование такого дела, которое ограничивать и даже на время совершенно оставлять необходимо, т. е. дело злое, тяжкое, рабское, изнуряющее, убивающее, — а его нужно совсем заменить. Дело воскрешения есть дело даже преимущественно земледельческое, одухотворение которого заключается не в хорошей обработке, предполагающей увеличение дохода**, а в обращении его в исследование, в опыт, который освобождает результаты этого дела от случайностей погоды, регулируя ее повсеместно. Регуляция же дает силу повсюду, заменяет тяжкое добывание запасов этой силы из глуби земной. Точно гак же каторжную работу добывания металлов должно заменить метеоритным железом и др<угими> металлами того же происхождения, привлекая их из тех пространств посредством регуляции притягивающей силы земли.

Дело воскрешения мануфактурную промышленность обращает из производства искусственных тканей в воссоздание естественное тех тканей, из которых сложен человеческий организм4.

Экономисты и социалисты — для нас между ними нет разницы — хотят земледелие превратить в промышленность городскую, мечтают зерно добывать фабричным путем. Тогда [как] дело воскрешения или воссозидания обращает и заводскую, и фабричную промышленность в земледелие, признавая, конечно, земли и вне земли, заменяя искусственное дело регуляциею естественного процесса.

Имея долг воскрешения, в котором заключено все благо, умствен<ное>, нравств<енное> и эстетичес<кое>, Вы говорите или требуете права для каждого на благополучие, <на> получение блага, т. е. счастия дарового, а не дела трудового, находя это счастие в производстве промышленном, [в] делишках. А [о] каком досуге, то есть о какой пустоте говорите <Вы>, имея дело воскрешения всенаполняющее! А <о> каком отдыхе можно говорить, имея дело воскрешения, которое заменяет питание созиданием своего организма, полученного от отцов, возвращая <отцам> жизнь, полученную от них. Это сознательное возвращение заменяет слепое рождение.

Отдых в деле воскрешения был бы лишением, а полный отдых при этом был бы смертью. Отдых [не] был бы лишением при кустарной промышленности, при работе для себя, а воскрешение есть труд для себя и для всех. Труд воскрешения есть замена слепоестественного и искусственного сознательно естественным. Воскрешение есть воспроизведение <бессознательно> рожденного сознательным трудом.

Сол<овьев>, по-видимому, полагает, что дело воскрешения или Царство Божие можно и нужно отложить и прежде устроить лучший порядок в обществе; или, м<ожет> б<ыть>, он отделяет Царство Божие от Воскрешения, потому мы должны поставить вопрос: В каком отношении находится дело воскрешения к жгучему вопросу наш<его> врем<ени> об отношении рабочих к фабрикантам?

Сокрушаясь о раздоре, презирая самый предмет раздора, т. е. производимые мануфактурною промышленностью игрушки, указывающие на несовершеннолетие, Дело воскрешения при самом вступлении в мир в виде регуляции берет на себя распределение дождей и ведра, вместе с тем распределяет солнечную силу каждому селу и деревне, так что скопление населения у мест добывания запасов солнечной силы в виде каменного угля и у мест производства посредством этой силы различных произведений делается ненужным, и население возвращается к праху предков, переходит из городов к селам, удовлетворяя существующий у городских рабочих Landshunger. — Эта жажда земли есть инстинкт воскрешения, любви к предкам. Когда же земледелие не будет в зависимости от случайностей урожая, тогда и торговля потеряет свое господствующее значение, а с нею и бог промышленности, купцы и фабриканты, которые мечтали бы все дни недели превратить в Mercredie <(в день Меркурия, Среду)>, не исключая и недельного дня, т. е. в дни действительного служения этому ложному, не мнимому [для них] богу.

Пока будет нужда в искусственной промышленности и торге, пока соединение всех в знании и управлении силою природы не даст возможности каждому создавать естественные ткани и органы своего организма, чему Гистотерапия и Органотерапия5 служат пока слабым началом, — до тех пор Меркурий останется силою.

Дело воскрешения есть спасение от социального переворота.

Для чего вооружать бедных против богатых, рабочих на фабрикантов, внушая первым право на благополучие, когда путем регуляции метеорическо<го> процесса можно дать каждому селу и каждой деревне силу для работы на месте, не удаляясь от праха отцов, ибо произвести дождь значит извлечь из облака силу, которая держит воду в состоянии пара. Возможно это или невозможно, но несомненно, чтобы предупредить столкновение двух партий, должно обратить все умственные силы на замену той силы, которая получается из глубин земных, из запасов, сделанных землею у солнца (из нефти, каменного угля), тою же силою, непосредственно из атмосферы почерпаемой. Фабриканты должны будут <тогда> ликвидировать свои дела, и рабочие, удовлетворяя <свою> «Жажду земли» (Landshunger), потянутся из городов в села.

Регулируя притягательною силою <земли>, нельзя ли было бы усилить падение космической пыли, заключающей в себе и железо, и другие металлы? Таким образом и горнозаводское дело и фабричная промышленность станут сельским делом, переходя более и более от искусственного производс<тва> тканей и орудий к созиданию тех тканей, из коих слагается человеч<еский> орган<изм>.

Дело воскрешения вытекает не из сочувствия к эксплуатируемым рабочим, не из негодования к хозяевам-эксплуататорам, а из сокрушения о раздоре и презрения к предмету раздора. Оно упраздняет вопр<ос> о распределении, обращаясь к самому источнику раздора.

130.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 ноября 1897. Москва

Черновое

Глубокоуважаемый Николай Павлович

Не нужно быть пессимистом, чтобы не питать особого доверия к человеку, способному к таким подтасовкам, о которых говорится в Вашем письме к о. Антонию1. Вы же желаете такого человека сделать своим союзником против Соловьева, посылая этому надежному союзнику статью «Что такое Русь?»2 Соловьев же, как Вам известно из моего письма3, обещал исполнить Ваше желание, описать двухчасовой разговор свой с Достоевским4, сколько припомнит*. Конечно, хорошо не помнить зла, забыть о ядовитой выходке о. Антония, но не следовало бы забывать и добра. На доброжелательную присылку г. Кожевниковым своего стихотворения Вы до сих пор не удосужились выслать просимые им статейки6. Вам, по-видимому, приятно оставаться пред ним виноватым, когда так легко сделаться невинным. Спрашивать моего совета относительно сношения с от. Антон<ием> совершенно бесполезно. Вы продолжаете ему верить. Я с своей стороны предлагаю Вам как адвокату от. Ант<ония> следующее: Пришлите мне копию первого письма к о. Ан<тонию>, а также копию его ответа7. Все эти документы я передам Соловьеву, когда он приедет в Москву**. С своей стороны дополню эту коллекцию новым документом, на который о. Антоний отвечал точно такою же выходкою, как и Вам9. Из этих материалов г. Соловьев может составить статейку, которая ознакомит многих с учением о Пресв<ятой> Троице.

Вы желаете войти в сношение с новым епископом, напрашиваясь на новую неприятность, для того только, чтобы он перепечатал письмо Достоевского с приложением к нему10, но простая перепечатка без новых разъяснений совершенно бесполезна.

Соловьев*** обещал напечатать какую-нибудь статью, и я думаю, что можно бы для печати приготовить статью о Выставке Fin du siècle12, а также статью, оставленную мною для внесения в нее прибавок: «О храмах обыденных вообще и Спасообыденских в особенности»13, о которой Вы, по-видимому, забыли. Вопрос о храмах обыденных есть вопрос о способности к соединению. Была ли на Западе — стране корыстных стачек — когда-либо бескорыстная стачка для построения храма? Возможно ли для 3 и 4 го сословий соединение для построения Школы-Храма, в коем дети того и другого сословия могли бы получить общее первоначальное образование? Какое общее образование нужно и при каких условиях оно возможно для этих двух сословий? Какому забытому на Западе Богу нужно посвятить этот храм? Вот вопросы, которые вызывает эта статья.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

19 ноября

1897

131.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Последняя треть ноября — начало декабря 1897. Москва

Черновое

Взгляд на сожигание умерших, затеваемое блудным сыном Москвы бесстыдным Петербургом1, как на казнь, даже самую лютую, есть, очевидно, воззрение совершенно народное. При этом соумирание, спогребение становится сомучением, сомучением адским. Тот, кому Вы сказали об этом новом злоумышлении Петербурга*, тотчас почувствовал уже на себе прикосновение огня, обжог, когда воскликнул, что Государь, т. е. стоящий в отцов или умерших место, не дозволит такого злодейства. Желательно, чтобы Вы записали Ваш опрос2.

Что касается до техники, превозносимой Вами, то я признаю ее существование и значение, но лишь как временное и переходное. На что понадобилось Вам летание? Конечно, и оно может иметь значение в деле исследования, следовательно полезнее велосипеда. Думать, что аэростат может служить исходным пунктом, открывающим возможность перемещения в небесных пространствах, переходом в другие небесные земли, по нашему мнению, есть большая ошибка. Гистотерапия и органотерапия, которые не только служат обновлением, но и началом воссозидания своего организма, а вместе с тем и возвращением отцам отеческого, они и создадут организмы, способные к безграничному перемещению. Только воскрешающие и воскрешенные могут иметь эту способность. Созидание своего тела так же связано с воссозданием родительского, как питание с рождением нового существа.

Ваше мнение о вдохновении как чуде явно неверно. Внезапное вдохновение есть плод предшествующего продолжительного труда мысли. Нужно держать мысль постоянно на предмете, вдуматься, перечувствовать его, <чтобы> сказать живо, сильно. Для Вас сделать это очень легко: стоит только собрать, пополнить и исправить Ваши мелкие сочинения, начиная от «Плача моск<овских> церквей» до того Дела, которое должно отереть всякую слезу и которого смысл раскрыт лишь 3 мя стихотворениями3.

Плач Моск<овских> Церквей, Плач Стен Кремлевских. Наконец, Дело, которое должно отереть слезы, возвратить кладбища первым <(церквам)> и умершим в Кремлях и <на> кладбищах — жизнь4.

Стих, который хочет перенести бесчисленные поколения наших отцов на бесчисленные чуждые теперь еще нам миры, чтобы сделать их, т. е. миры, своими, может всех своих родных, по личным воспоминаниям известных, перенести на них, воскресить <и> любимых Вами гуманистов, вопреки их желанию. Слова «Воскрешение» и «вознесение» есть для настоящего времени та форма, которая должна заменить Дантовскую в виде ада, чистилища и рая.

132.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Не ранее декабря 1897. Москва

Черновое

Новое Ваше стихотворение «Лука Элладский» искупляет Ваши три стихотворные греха: забытый «Призыв», напечатанное, к сожалению, стихотворение «Да приидет Царствие Твое» и, к счастию Вашему, еще не напечатанное и которое и не должно быть отдаваемо в печать, 3 е стихотворение1. Разумею то, в котором сын человеческий призывает духа оживить прах отцев. Ваш новый герой, который жил «не в передсмертные дни Эллады», не в тот «грустный век», когда Эллада умирала, а много веков спустя после смерти Эллады (в X веке). Этот-то герой, перенесенный из Х го в V или IV век*, обрадовавшись смерти матери, убегает от ненавистных, конечно, ему братьев, восходит на высокую гору, куда даже ветер не заносил праха отцовского, и там воспевает гимн Тому, Кто жизнь праху даровал. В старину и отшельник возвращался к Пасхе в монастырь к братии, а Ваш отшельник не признал и в праздник Пасхи ни отцев, ни братьев. За такую насмешку над воскресением был он награжден язычества возрождением в лице Афродиты.

Да простит Господь автору стихотворения его грубое непонимание воскрешения, которое и есть духа и тела братское примирение, чем и не оканчивается его стихотворение — этот гимн одиночеству, небратству, т. е. отречение от Бога Триединого.

Ибо — Край родной навеки покидая,
Чуть лишь очи матери сомкнула
смерть беспощадною рукою.

— Беспощадность, казалось, должна была расположить его к жалости, —
он не грустил, не плакал ни о ком.

— Можно прибавить к этому — и ни о чем.

Богатства роздал беднякам.
а производителям богатств

— рабам — дал свободу4.

Автор, вероятно, хотел изобразить Л. Толстого, который не только равнодушен, а даже ненавидит и близких, и дальних [1 слово неразб.], братьев, раскаивается, когда чувствует радость, увидя своих детей после небольшой разлуки5, однако, жертвует им и деньгами, и трудом, а Лука Элладский даже жизнью. Но Толстой осудил бы себя и за любовь к природе, которой полон был Лука Элладский — он, как Фауст, одною жизнию с природою дышал6.

1898

133.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Январь 1898. Москва

Черновое

Личные добродетели и великое всеобщее дело
возвращения жизни всеми живущими всем умершим.

Горячая защита Вашего старого стихотворения1, подтверждающая теперь все, что было сказано тогда, вынуждает нас признать эту защиту за прозаическое окончание стихотворения, написанного в июне прошлого года*2. Умолчание же о том, что воскрешение есть духа и тела братское примирение, показывает, что о пришествии Царствия Божия и речи не может быть. Призыв к делу воскрешения обращается в призыв к отшельничеству, к празднованию Пасхи вдали от братьев и праха отцовского, что, конечно, удивит Луку Элладского и всех отшельников, возвращавшихся к Пасхе в свои монастыри. Вы совершенно напрасно исчисляете все добродетели Вашего героя-отшельника, ибо, если бы все доброе, что сделано святыми и не святыми, было собрано Вами, то все это, как ни хорошо само в себе, было бы низшее пред тем благом, которое должен исполнить объединенный, обратотворенный род, к которому он призывается христианством.

Противопоставлять великому делу воскрешения личные добродетели может по меньшей мере равнодушный к воскрешению или страждущий мизоанастасиею или анастасифобиею.

134.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

3 января 1898. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович

В настоящее время нет уже надобности в переписке статьи «О Выставке», а также статьи и «О Храм<ах> обыден<ных>»1. Соловьев ничего не сделал, что обещал, и не остается и надежды на исполнение обещания. Можно, напротив, опасаться с его стороны чего-нибудь нехорошего, потому что я имел неосторожность показать ему заметку, написанную в ответ на его статью: «Что такое Русь?»2, а также сделать кой-какие возражения против его книги, которую следовало бы назвать не «Оправданием добра», а полным его осуждением и отрицанием лишь порока...3 Переписанная Ивакиным статья «О внешней росписи»4 находится у меня, и я никак не могу понять, для чего Вам нужно иметь три экземпляра, а другим ни одного.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству, а также поздравляю с Новым годом.

3 января

1898 г.

Готовый к услугам Н. Федоров.

135.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 6 и 30 января 1898. Москва

Черновое

В. А.

Вы были совершенно правы и искренны, не впадали в противоречия, не послав письма о Ницше к Соловьеву1, ибо, с одной стороны, опровергать учение Ницше, а с другой стороны, с нетерпением ожидать услышать Заратуштру (т. е. учение Ницше) в музыкальном изложении2 было бы прямым противоречием.

Я же с своей стороны вовсе не желаю навязывать своего учения, которое теперь в особенности стало в полное противоречие со всем тем, в чем Вы находили свое высшее удовольствие, ибо соединение всех искусств в театре* (подобии) совершенно противоположно соединению их в храме-школе**. При сем последнем соединении, идейная живопись превращается в проективную, т. е. изображает проект общего дела в школе-храме, в его внутренней и внешней росписи, программная музыка становится внехрамовою как аккомпанемент общего дела обращения орудий борьбы в орудия спасения, соединяя церковную музыку с военною. В храме-школе совершается переход от подобия к действительности, тогда как идейная живопись, как изображение отвлеченных понятий кистью, и программная музыка, как изображение звуками, суть лишь подобия, так, как и самый театр. А должны ли соединиться все искусства в Музыкальной драме или Трагедии, как изображении гибели мира, или же все искусства должны соединиться в архитектуре, ее высшем произведении — храме, не как подобии мироздания, а как проекте мира (в котором нет поглощения), воскрешающего все погибшее чрез все знания (чрез всех ставших познающими), соединенные в науке Мирозданья — астрономии и чрез воскрешение делающие всех бессмертными, <в храме> как проекте дела общего, изображенном в росписи внешней и внутренней и в музыке внутренней и внешней, направляющей к цели, к осуществлению дела.

Высшее произведение Архитектуры — храм с пением и службами — представляет действительно соединение всех искусств, в котором не низводится, как в светском театре, живопись на степень ландшафта, а архитектура совершенно теряет всякое художественное значение, становится простым «помещением», а напротив, в храме-школе все искусства не стесняют, а пополняют одно другое.

Из двух главных стилей храмовой архитектуры, готической, изображающей лишь стремление к небу существа, испытавшего коренное зло мира (поглощение), т. е. изображающей одно стремление к небу всем своим существом (очами, голосами, руками), т. е. это храм лишь молитвы. Другая форма — русско-византийская, которая не стремление лишь, не мольбу, а дело человека или проект дела воспроизводит, и землю, отдающую поглощенных ею жертв, и небо, населяемое воставшими. Из этих двух стилей Запад остался верен своей готической, ибо и в храмах своих он изображал лишь молитвенное стремление, трагедию кончины мира, а византийская изображала возобновление и восстановление всего мира.

Оставив Вас, я к одиночному заключению в холодной комнате в Субботу присоединил такое же приятное заключение на Воскресение4. Вы никогда не поймете, что значит сознавать свою полную никому ненужность, служить лишь предметом бескорыстного благотворения.

Получив мое письмо от 5 января5, Вы сначала были недовольны, но, конечно, очень скоро заметили, что Вы ничего не теряете, потому что я Вам ни на что не был нужен, а даже был стеснением6.

136.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Январь-февраль 1898. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович

С благодарностью получил три листа1.

Помнится мне, что на самом первом листе рукописи «О Хр<амах> обыд<енных>» тотчас после вопросов Белок<урова> и Слуд<ского> сделана была предварительная попытка определить различие между строителями наших малых обыден<ных> храмов и строителями громадных, многовековых храмов Востока и Запада, чтобы показать племенные различия этих двух половин земн<ого> шара2.

Храмы Запада были даже более чем многовековые, ибо некоторые из них не были достроены до самого последнего времени. Недостроены же они были не столько по громадности и трудности работы, сколько по недостатку единодушия и согласия или же по отречению от стремления в высь, к небу, по причине перехода от горнего к низменному, от подъема к падению, от средневекового к новому, от католицизма к протестантизму, от храмов к «сараям богослужения» (по меткому выражению одного писателя3), от романтизма к позитивизму, американизму*.

Но не временем лишь постройки и незначительною величиною наши Церкви отличались от западных храмов. Наши малые Церкви были одушевлены пением внутри и звоном вне, который поднимался выше пиков готических храмов, голос и звон которых не соответствовал их высоте. Готические храмы — это колокольни, слабо оживленные звоном, немые или полунемые звонницы. Колоссальные храмы Востока, несмотря на свою громадность и тщательную отделку, употребляли сравнительно менее времени для строения, не потому, чтобы на Востоке не было розни, а потому что недостаток внутреннего единодушия и согласия заменялся внешнею, принудительною властью. Они не были храмами Триединому Богу, не были выражением единодушия и согласия, а были храмами Бога воев Иеговы и Аллаха, бога отшельников — Будды и бога рождения, разрушения и временного возрождения — Тримурти. Быть же хотя на короткое время, на один день подобием Триединого являлось великим предзнаменованием для строителей обыд<енных> церквей. Если не было ни на Западе, ни на Востоке ничего подобного нашим обыден<ным> Церк<вам>, то почему бы не доставить тому и другому себе случай испытать хотя на миг святость единства, а вкусив его, подумать накрепко об увековечении единства и устранении розни.

Единство есть даже и теперь, несмотря на различие между всеми этими храмами, а следовательно и их строителями, т. е. народами и племенами, ибо все строители — сыны умерших отцов. Последний вздох их отцов, отлетавший в высь, к небу, указывал путь строителям готических и подобных им храмов. Храмы, стлавшиеся по земле, углублявшиеся в нее, были хранителями праха отцов. Храмы же обыденные не улетали от праха отеческого, а пением и звоном не отлучались от их душ... Что-то в этом роде было написано на перв<ых> листах, хотя м<ожет> б<ыть> и очень нескладно.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Готов<ый> к услуг<ам>

Н. Федоров

P.S. В Декабрьской книжке 1897 г. «Русского Обозрения» помещено стихотворение Кожевникова «Лука Элладский»5. Если Вы не получили от автора оттиск, то возьмите [обрыв листа] прочтите «Луку Элладс<кого» >.

137.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 февраля 1898. Москва

Черновое

[начало письма не сохранилось]

...оставить место, которое во всяком случае будет занято более способным. Статья 101 облегчает выход в отставку и требует его1.

В начале марта думаю подать в отставку2, а Вас прошу поискать на окраине Воронежа комнату подешевле. (Видеться можно один или два раза в неделю.) По получении аттестата тотчас Вас уведомлю и тогда можно дать задаток.

Благодарю за присылку 7 го листа3. Прибавить к нему нужно следующее: Доброжелатель Музея С*** предлагал построить, надо полагать, обыден<ную> воскресную школу-Церковь при Музее4, имея, конечно, намерение возвысить его (т. е. Музей) в глазах народа, возбудить к нему любовь, сделать его священным, в противоположность Университету, пользующемуся у народа незавидною славою, искупить грех университета. Университет — учреждение, т<ак> с<казать>, шляхетское, основание <же> Музея совпадает с 1861 г., хотя народным назван он быть еще не может, ибо Музей еще недозревшее учреждение, как Университет — отживающее. Музей — место поминовения, а университет — отрицания прошедшего. В Школе-Храме примиряется духовное с светским. В воскресной школе-церкви все должно бы делаться добровольно и супралегально и таким образом эта школа-храм давала бы возможность и духовным, и светским лицам освобождаться, хотя на один день, от ига закона юридического и экономического, т. е. потрудиться безвозмездно службою учебною или церковною. Воскресная Школа-Церковь имеет цель обратить воскресный досуг в дело. День воскресения, ставший или еврейскою субботою (покоем), или языческою оргиею («Татьяна-пьяна», — говорят об универс<итетском> празднике) — в труд объединения всех сынов для дела отеческого. Такой храм при всенаучн<ом> Музее достоин был бы сделаться образцом для всех школ-храмов и даже вызвать их построение повсюду, так же как и Музей при таком храме достоин был бы стать образцом школ-Музеев также всеместных5.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Готовый к услугам Н. Федоров

24 февраля

1898

P.S. О Луке Элладском до следующего письма6.

138.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 марта 1898. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович. Приношу Вам мою искреннюю благодарность за скорое исполнение моей просьбы1 и спешу дать ответ на Ваш вопрос о дне отъезда и о поезде. Думаю выехать 29 марта [в] Вербное Воскресение с почтовым поездом2. Получил и другое Ваше письмо с двумя листами статьи «О Храм<ах> Обыден<ных>». В дополнение к сказанному в предыдущих письмах по этому предмету могу прибавить еще следующее. В одном из этих писем Воскресение Христа названо (Иоан. I, 19) обыденным сооружением Им самим Храма своего пречистого тела, а обыденное строение храма, воздвигаемого безденежно для бескровной жертвы, подобного, следовательно, очищенному (Иоан. I, 16) от крови и денег Иерусалимскому храму, можно и должно назвать трехдневным, при чем только и раскрывается глубокий, всехристианский смысл этих обетных храмов. Храм будет трехдневным, если постройка его, вызванная какими-либо бедствиями, страданиями, морами, начнется в Пяток вечера, превратив и Покой Субботы в Труд, подобно Сыну Человеческому, исцелившему расслабленного и воскресившему Лазаря в день покоя*, а освящение храма окончится в полночь дня Воскресения или начало дня избавления от страданий и смерти. Такого значения, такого смысла самим дням строители объединенных храмов по-видимому им не придавали, хотя такое значение и смысл в них заключается, т. е. заключается вся сущность Христианства: Род человеческий, исполняя волю Отца отцев, отождествляясь с Нею, он, страждущий и умирающий, совокупным многоединым трудом, по образу Триединого, достигает бессмертия и святости. Это значение обыден<ных> храмов заслуживает более складного изложения!

Надеюсь лично засвидетельствовать свое почтение на следующей неделе Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

С глубоч<айшим> почтением

готовый к услугам

Н. Федоров

24 марта

1898

P.S. Недавно проф. Янжул читал лекции по вопросу о том, «на что нужны миллионы?» и при этом указал на Румянц<евский> Музей как на нуждающийся в поддержке миллионеров3. Но Музей 3 го Рима, принимая подачки от миллионеров, этим самым будет освящать жажду к миллионам и возводить во святых миллионеров, подобно мормонам. Что хорошо для отживающего учреждения, очень дурно для недозревшего. Музей, желавший построить в один день воскресную Школу-храм4, посвященный образцу единодушия и согласия, Богу собирания всех воедино, построить трудом безденежным, бесплатным, в коем maximum трудового и минимум дарового, такой Музей должен знать иной путь существования. Созидая Воскресную школу-храм, он открывает святую возможность и духовным, и светским заменить еврейскую праздность и языческие оргии трудом бесплатным, т. е. дает высшее освящение добровольности и супралегальности. Приглашая к созиданию обыденного храма, Музей хотел привлечь народ, который отталкивал от себя университет, желавший просветить его мраком неверия. Для наших интеллигентов обыден<ный> храм есть анахронизм, пережиток... Но пока то, что для одних свет, для других мрак, до тех пор просвещение невозможно, т. е. пока не последует примирение духовного и светского...

139.

В. И. СРЕЗНЕВСКОМУ

Между 24 и 29 марта 1898. Москва

Глубокоуважаемый

Всеволод Измаилович

К величайшему моему сожалению, я не могу исполнить Вашего желания быть в Музее во Вторник, потому что уезжаю в Воронеж и окончательно оставляю Музей1.

С истинным уважением

имею честь быть

Н. Федоров

140.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

2 апреля 1898. Воронеж

Глубокоуважаемому В. А. Кожевникову

Христос воскресе!1

Каменные бабы как указание смысла и значения музеев. [Далее следует текст 1 части статьи «Каменные бабы» (см. Т. III наст, изд., с. 165-167).]

2 апреля 1898 г.

141.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

9 апреля 1898. Воронеж

Дражайший и глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Ваше первое стихотворение1, славящее трехдневное воскрешение, а вместе и обыденное, обыденное потому, что знанья день нельзя отделить от дня всеобщего труда, а последний — от дня воскрешения, — это стихотворение можно, по моему мнению, поставить выше даже двух последующих стихотворений, как ни прекрасны они сами по себе. В «Призыве» нужно, кажется, изменить лишь одно слово: слова — «Зарей багровой» надо заменить словами «зарею дивной» (или чудной), разумея под этой чудной зарей, озарившей Восток, Ваше напечатанное стихотворение «Да приидет Царствие Твое»2. «Призыв», написанный прежде, мог бы быть теперь напечатан в «Доне», если Вы на то изъявите согласие (ждем разрешения напечатать, а также заменить слово «багровой»3), и тогда последующее станет предыдущею зарею, а началом знанья дня нужно будет считать, вопреки Вашему мнению, появление учения о долге или деле воскрешения в самом полном составе, от кого бы оно ни шло. К глубокому моему сожалению, из Вашего письма4 мне стало ясно, что на Вас Воскрешение, в смысле нашей службы, нашего дела, как исполнения Высшей воли, не производит ободряющего, оживляющего действия, и это тем удивительнее, что недавняя Ваша утрата должна бы заставить Вас обратиться всем сердцем, всею мыслью к тому делу, в коем, работая для всех, Вы трудились бы для возвращения своих личных утрат. Относительно расхолаживающего будто бы действия учения, явленного в полном составе, я могу сослаться на письмо В. С. Соловьева, в котором он говорит о впечатлении, которое произвело на него учение5; копию письма этого Вы можете прочитать у Ю. П. Бартенева. Нужно заметить, однако, что Соловьев читал рукопись с изложением учения еще в начале 1883 года*, и читал еще не все, что было написано и к этому времени. Я никак не могу понять, откуда Вы узнали о расхолаживающем действии сочинения о долге или деле воскрешения в полном его виде? В таком виде никто его не видел и не читал, потому что оно существует лишь в моем представлении. Охлаждающее действие происходит от передачи по частям, и от передачи моей, очень неискусной. Сразу это учение, действительно, может поразить не сынов, как Вы говорите, а людей нашего времени, погрязших в политических и социальных мелочах и дрязгах, и только при разъяснении становится понятным и удобоприемлемым. И как может расхолаживать учение, требующее от сынов во имя Бога отцов исполнения долга воскрешения, — принятие коего и избавит без всякого насилия от пролетариата, которым так занят наш век, и всех других бедствий нашего и ненашего времени.

К Вашей статье думаю прибавить не о музее, о котором у Вас сказано достаточно, а о конспекте, приложенном к книге, который также имеет отношение к музеям и библиотекам, как это Вы увидите, когда эта заметка будет напечатана и к Вам прислана6.

Пишу я не своей рукой, отчасти по старческой слабости, а отчасти, чтобы не затруднять чтением неразборчивого письма. Прошу Вас поклониться от меня Юрию Петровичу, Надежде Степановне7 и И. М. Ивакину, если увидите его. Юрия Петровича спросите, дождусь ли я от него письма о судьбе оставленного ему трактата о догмате Св. Троицы и полном знании?8

Затем остаюсь глубоко Вас уважающий и душевно Вам преданный

Н. Ф. Федоров

9 апреля 1898 года.

142.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 9 и 12 апреля 1898. Воронеж

Черновое

Г<лубоко>у<важаемый> В<ладимир> Ал<ександрович>

С тех пор, как я узнал, что первое или одно из первых воспоминаний в Вашей жизни было причитание, призывавшее повелительно землю расступиться и любовно призывавшее родителей встать, взглянуть <на дитя свое>**, для меня стало ясно, что Ваше призвание заключается в том, что начато стихотворением1, которое понравилось всем без исключения. И здесь не напечатанное Ваше стихотворение было переписано г жею Марковою2.

Не дождавшись еще Вашего письма, спешу Вас уведомить, что Евгений Марков прочитал Вашу книгу от доски до доски и отзывается об ней в самом благоприятном смысле; можно надеяться, что он печатно отзовется о Вашей книге, хотя и не обещает этого3. Проезжавший чрез Воронеж Попечитель Кавказского Округа был ознакомлен с Вашей книгой и советовал Губернатору и Звереву4 войти с ходатайством о том, чтобы она была рекомендована для фундаментальных библиотек при гимназиях; и Губернатор — как Председатель Статистического Комитета, при котором Воронежский музей, — хотел было уже приступить к этому ходатайству, но Зверев нашел нужным прежде спросить Ваше на то разрешение5. Зверев надеется, что в Воронеже разойдется экземпляров до ста Вашей книги, но сам не решается просить Вас о присылке такого количества экземпляров. Но особенно нравятся здесь Ваши стихотворения, и преимущественно еще не напечатанное, посвященное Соловьеву, — Евгений Марков, познакомившись с этим стихотворением, просил познакомить с ним и жену его, участницу во всех его путешествиях6, а г жа Маркова, прочитав стихотворение, пожелала списать его и своеручно это исполнила. И не одна Маркова переписала это стихотворение, но и другие, о которых не упоминаю, потому что они Вам не знакомы и ничем не известны; так что Ваше стихотворение, хотя [продолжение утрачено.]

143.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

12 апреля 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович

Приношу Вам искреннюю благодарность за присылку причитания и особенно за все пояснения, лично Вас касающиеся, к этому причитанию1.

Что касается до прибавки к статье о рецензии Глаголева2, то прибавка заключается в том, что музей признается прямым порождением и выражением философии чувства и веры и реакциею против критической философии, все превращающей в миф, призрак, представление и т. д.

В посылаемых вырезках для тех же лиц, как и гектографированная статья, заключаются две статьи, 1 я относится ко дню Пасхи, а 2 я ко дню антипасхи; первая была Вам выслана гектографированною, но в печати она несколько изменена и добавлена, а 2 я статья совершенно новая и относится до сделанного Вами опроса3. Эта статья была бы, может быть, полнее, если бы Вы прислали дополнение к Вашему опросу (который с нетерпением ожидается).

Еще многое было бы нужно сказать, но отлагаю это многое и очень многое до следующего письма, чтобы не задерживать отправки вырезок.

Зверев говорил, что он мог бы разместить в Воронеже до ста экземпляров Вашей книги, — об этом я Вам, как кажется, уже писал4.

Обнимаю Вас и остаюсь искренно Вам преданный

Н. Федоров

12 апреля 1898 г.

В следующее воскресенье надеемся поместить статью о мироносицах в новозаветном смысле; а также готовится особая статья по вопросу, Вами возбужденному, о надписи, разъясняющей смысл баб5 и разъясняющей причины, почему такого разъяснения в Румянцевском Музее не было.

Отправлена статья к Джаншиеву под заглавием — «Как назвать 1897 год, годом ли политических жестокостей на Востоке или же годом естественных бедствий, как наказания за них». Джаншиев этой статьи, конечно, не напечатает6.

Просим поскорее ответить — согласны ли на напечатанье стихотворения «Призыв» и на перепечатку стихотворения — «Да приидет Царствие Твое», как пояснения «дивной зари», о которой говорится в первом стихе «Призыва»7.

Свидетельствую и я мое глубокое Вам почтение и искреннюю преданность. Николай Федорович просит кланяться Надежде Степановне, Юрию Петровичу8 и И. М. Ивакину. Юрию Петровичу просит кланяться с напоминанием о статье — «Догмат Пресв. Троицы и полное Знание»9.

Н. Петерсон

144.

М. А. ВЕНЕВИТИНОВУ

16 апреля 1898. Воронеж

Милостивый Государь

Глубокоуважаемый Михаил Алексеевич

Вынужденный просить об отставке, я, однако, не отказываюсь служить в Музее вольнотрудящимся, как это Вы мне предлагали и если позволят, конечно, силы1. Но в настоящее время я чувствую себя настолько слабым, что не могу исполнять надлежащим образом того, что требует служба в Музее, как бы снисходительно ни относились ко мне в этом отношении, а потому и прошу Вас покорнейше дать ход поданной мною просьбе об отставке2. Не могу не сказать, что живя здесь, в слободе Троицкой3, почти в деревне, я начинаю чувствовать себя несколько бодрее, чем чувствовал себя, живя в Москве.

Примите уверение в совершенном почтении и искренней преданности, всегда готовый к услугам

Николай Федоров

Аттестат прошу выслать в г. Воронеж на имя городского судьи 3 го участка Н. П. Петерсона.

1898 16 апреля

145.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

8 июля 1898. Воронеж

8 ое июля 1898 г.

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Спешу послать Вам четыре статейки из газеты «Дон», которых Вы еще не читали1. Прошу извинить, что не выслал их раньше; причина тому недосуг — перечитать все эти статейки, чтобы сделать в них исправление опечаток, извращающих иногда самый смысл. Николай Федорович, получив Ваше письмо со статьею о Софии2, стал было писать длинное письмо, которое начиналось сожалением, что Вы вместе с статьею о Софии не прислали и статьи о Музее3, и выражалась надежда, что и последняя так же хороша, как и первая. Но затем вместо длинного было послано Вам короткое письмо4, потому что написание длинного требовало много времени, а это могло отдалить высылку Вами статьи о Музее. Теперь статья о Музее уже получена и длинное письмо требует соответствующих изменений; и кроме того, статью о Музее не успели еще прочитать, остановились на 22 й странице; и все, что прочитано, Николаю Федоровичу очень нравится. Письмо же Ваше, последнее пред отъездом на Восток5, глубоко огорчило Никол<ая> Федор<овича> тем, что Вы учение о воскрешении называете нехристианским*, называете не прямо, но таков прямой вывод из Ваших слов, и другого, при всем желании, сделать из них нельзя. Кроме того, в учении о воскрешении — воскрешение есть все; оно не есть что-либо конечное, — им начинается, им заключается и вне его нет ничего; отвергнув воскрешение, нельзя быть в этом учении согласным с чем-либо, не искажая его... Содержание даже всех посылаемых статеек есть только воскрешение, хотя они на полноту претендовать не могут и говорят не о конечном, а лишь о самом начальном, можно сказать, первоначальном. В настоящее время переписывается большая статья — «О Коперниканской науке и Птоломеевском искусстве, и о том, как может разрешиться противоречие между ними»6. Под Коперниканскою наукою, мировоззрением, разумеются все науки, соединенные в астрономии, а под Птоломеевским искусством — все искусства, соединенные в архитектуре, в храме, в храме храмов, святой Софии. К удивлению, оказалось, что статья эта как будто прямо написана против статьи Толстого — «Что такое искусство?» В этом убедились только на днях, познакомившись со 2 ою частью статьи Толстого, напечат<анной> в 1 й кн. за 1898 г. «Вопр<осов> Филос<офии> и Псих<ологии>».

Поэтому написанная и переписывающаяся статья, в сокращенном виде, посылается родственнику Толстого Денисенке7, который, вероятно, сообщит ее Толстому лично 28 августа, день 70-летия его, или перешлет ее раньше. В статье этой показывается, что под добром, составляющим цель жизни, Толстой должен признать воскрешение, если только он не совершенно отвергает логику и не откажется от того, что сам же говорит.

Статью эту, в сокращенном виде, думаем гектографировать и один оттиск пришлем Вам.

Николай Федорович низко Вам кланяется и свидетельствует Вам свое глубокое почтение и благодарность за присылку статей, которые надо бы напечатать (особенно о Музее, о котором, кажется, совсем неизвестно).

Прошу и от меня принять уверение в глубоком почтении и искренней преданности.

Весь Ваш Н. Петерсон.

Ю. П. Бартенев обещался в июле приехать в Воронеж, но вот целый месяц нет ответа на посланное ему письмо8. Вы так близко к Воронежу и неужели не заедете?!9

146.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

10 июля 1898. Воронеж

Глубокоуважаемому Владимиру Александровичу приглашение в Воронеж, со всем, что вывезено Вами с Востока, для обсуждения вопроса о Центральн<ом> Музее.

-------------------------------

Статью о всемирноцентральном Музее нельзя было лучше начать, как указанием на две крайности или противоположности, которые представляет Восток и Запад1, из необходимого и желанного соединения коих и выступает смысл и цель жизни, выражаемая проектируемым Музеем. Но Музей этот не должен быть лишь изучением умерших, а должен <быть> вместе и изучением умерщвляющей силы, т. е. природы, не историко-археологич<еским>, но и естествоиспытательным, — делом регуляции. Проект обращения города, при Храме Божественной Премудрости2, как высшем образце Птоломеевского Искусства, находящегося, в Музей человеческой мудрости, т. е. Коперниканской, как орудие <мудрости> Божественной, есть вместе проект освобождения Царь-Града. Турки превосходно подготовили столицу мира к обращению в Музей. Крепость уничтожили, так что город Константина может быть вооружен орудиями регуляции на место истребительных, т. е. [предполагается] обращение последних в первые, без чего невозможно разоружение. Промышленность и торговля — эти враги Музея — доведены турками до ничтожества, если я не ошибаюсь*. Зато развалины, кладбища, памятники, небрежно хранимые, требуют Музея. Поставить Царьград вне политики — это единственный способ положить начало решению Восточного Вопроса. Нужно лишить город всякой привлекательности для властолюбивых и корыстолюбивых вожделений и сделать его священным для всех (а священным для всех может быть только Музей) — чтобы решить вопрос о Константинополе. Центр<альный> Музей и есть то кольцо (Натан-Мудрый Лессинга), которое должно принадлежать достойнейшему, а достойнейший лишь тот, кто не имеет притязания на исключительное обладание3. Центральный Музей будет и вселенским собором, продолжением 7 го вселен<ского> Собора, узаконившего, можно сказать, Музей...4

Остаюсь в надежде скорого приезда Вашего в Воронеж.

Глубокоуважающий Н. Федоров.

10 июля

1898.

Царьград находится между Западом и Востоком, а из соединения Запада и Востока рождается Музей. Когда Запад обращает предмет созерцания Востока в предмет дела, тогда и является Музей. По мере того как Запад будет отказываться от суетного дела, полным выражением которого является Всемирная Выставка, а Восток — от бездействия, полным выражением которого являются кладбища и развалины, т. е. смерть и разрушение, Музей будет расти и весь Царьград обратится в Музей. Рост кладбищ, вызываемый действием Запада (борьбою) и бездействием Востока, вынудит и легкомысленный Запад отказаться от бесцельного Труда, а Восток отказаться от не-делания, и для того и другого явится вопрос о деле или Музее. В своей брошюре Вы все сделали для затемнения вопроса о деле5. В настоящей статье, ограничивая Музей Историею и археологиею, Вы не только отвергаете изучение умерщвляющей силы, но и той силы, которая носит в себе голод, отвергаете не только воскрешение, но и умиротворение путем обращения орудий войны в орудия спасения от голода, что составляет прямую задачу центрального города, и только во имя умиротворения можно говорить о нейтрализации и обращении его в Музей. Но доросла ли Наука до необходимости иметь центр и органы повсеместно? Может ли эта организация держаться без священной цели — воскрешения?

147.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 8 и 12 июля 1898. Воронеж

Черновое

Константинополь — центр объединения,
Памир — центр регуляции.

Письмо Ваше1 застало меня за составлением статьи (статьи уже не новой) о Птоломеевском искусстве и Коперниканском мировоззрении и о том, как м<ожет> б<ыть> разрешено противоречие между ними?2 — Это что-то вроде эстетики, но под Коперниканс<ким> мировоз<зрением> разумеются все науки, соединенные в астрономии, а под Птоломеевским искусством — все искусства, соединенные в архитектуре, т. е. <в> храме или <в> храме храмов — Софии. Вопрос, следовательно, сводится на разрешение противоречия между наукою (знанием) и искусством, т. е. наукою Коперниканскою и искусством Птоломеевским, каким оно остается <и> до сих пор. Если все науки можно соединить в Астрономии, не исключая Истории, т. е. ряд поколений, живших на земной планете и созерцавших всю вселенную, то, с другой стороны, Астрономия, т. е. вся наука, есть только история представлений и мысли человеческого рода. Астрономия, как предполагаемая действительность, есть вся вселенная, все миры. Как история, астрономия есть лишь представление и мысль всех живших на земле поколений. Что нужно, чтобы мысль стала осязательною действительностью?

Если же, как говорят, не было никогда обмана более возвышающего нас, как Птоломеевская система, то нужно сказать, что нет истины, которая действительно могла бы нас так возвысить, как Коперниканское мировоззрение, если оно станет мирозданием, т. е. искусством воссоздания его <(мира)>, или если Коперниканская гипотеза будет действительно доказана, <доказана> делом, а доказана она м<ожет> б<ыть> лишь путем регуляции всех миров чрез все воскрешенные поколения. Миры, т. е. планеты и звездные системы, освобожденные воскрешенными поколениями от уз тяготения решительным преобладанием психического над физическим и соединенные братским согласием для исполнения долга к предкам, обращаются в ученые, — говоря нынешним скверным языком, — экспедиции для исследования эфирного пространства. Конечно, для людей XIX века, так высоко ставящих достоинство каждого человека, разыскивать частицы и образы какого-нибудь Сидора или Карпа будет очень унизительно. Но в этих экспедициях будут участвовать Сидоровичи и Карповичи. Философы, находящие ненужным воскрешение простых <людей>, преувеличивают свое несходство с ними, по ошибке принимая его за превосходство.

Позволительно ли задаваться вопросом, при каких условиях Коперниканская гипотеза может сделаться очевидною, осязательною истиною? Можно ли говорить о религии, науке, знании, искусстве, не касаясь воскрешения? Объединение живущих (сынов) для воскрешения умерших, объединение разумных <существ> против слепой силы. Объединение созданных по образу Творца воссоздателей для той же цели, воскрешения. Отбросить цель, оставить труд, — это ли вы хотите?

Первое письмо Ваше говорит о храме Софии, который может считаться высшим выражением Птоломеевского искусства, ибо в нем выражены и даль, и глубь, и высь, тогда как в других стилях выражается лишь одно из этих измерений. Второе письмо Ваше о Цареградском Центральном Музее3 можно бы считать выражением Коперниканской науки, если бы Вы не ограничили задачу Музея изучением умерших, т. е. Историею и Археологиею, а распространили <бы> изучение <и> на умерщвляющую силу, т. е. включили <бы> в Музей <и> Естествознание. Введением, пропилеями к этому Музею можно считать так называемый Новый Музей, как собрание надгробных памятников или способов недействительного оживления, а старый [2 слова неразб.] можно считать началом обращения самого Константинополя в Музей4 или освобождение Царьграда, а с ним и Науки и Искусства от ига Индустрии, торговли, политики. Музей Центральный есть реакция против всемирной выставки, дающей науке и искусству место на заднем дворе, а религию в лице кладбищ <всемирная выставка и совсем> выбрасывает за город.

Регуляция метеорического процесса есть уже начало небесного Коперниканского искусства, которое силу, носящую в себе голод и язвы, обращает в живоносную, оживляющую.

В день желанный наше Солнце и днем не будет суживать нашего кругозора, не будет затмевать других миров или светил одухотворенных и небо не будет подобием купола магометанского храма или, хуже, протестантского сарая богослужения, как точно обозначил <протестантскую молельню> один из наших писателей5, а будет подобно Византийскому или старорусскому <храму>, не терпевшему пустоты и безжизненности, а покрывавшему храм и вне, и внутри иконописным письмом. Каждый год в день Вознесения будет появляться на небе новая одухотворенная звезда, принявшая в себя новое поколение воскрешенных... Притом для людей преображенных, полноорганных не будет и сама земля непрозрачною, ибо будут у каждого очи, способные ощущать всякую вибрацию, будет каждый способным создавать <себе> орган ощущения для всего сущего. Многоочитое существо может закрывать и открывать свои бесчисленные органы зрения, ощущения.

Звезды не будут светящимися точками, а будут иконами, одеянными светом как ризами. Коперниканские земли явятся на Птоломеевском небе, которое вовсе не обман, небесный свод вовсе не призрак; низкая температура в высших слоях атмосферы должна все газы превратить в жидкость. Жидкий свод — что же это за призрак?

148.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 8 и 12 июля 1898. Воронеж

Черновое

(Храм Софии есть высшее произведение Птоломеевского искусства, а Цареградский [музей] должен бы быть выражением Коперниканской мудрости.)

Вашей брошюре1 следовало бы дать заглавие «Птоломеевское неделание (созерцание) и Коперниканское небесное дело как замена бесцельного труда или трудов (земных)». Последний, т. е. «бесцельный труд», стоит между Птоломеевским созерцанием мира и Коперниканским воздействием на мир, как переходный момент. По учению Птоломеевскому, и земля — центр мира, и человек — высшее существо на земле, а по Коперниканскому же, земля, столько же хранящая в себе останков поколений разумных существ, сколько во вселенной бездушных распадшихся миров, может сделаться центром, Царьградом, Кремлем, жертвенником вселенной или миров, освобожденных от уз тяготения, одухотворенных и объединенных воскрешенными поколениями, смерть коих была следствием распадения миров. Жизнь на земле, по причине распадения миров, могла проявляться лишь в смене поколений. Сыны умерших отцов или умерших поколений в Коперниканском мировоззрении должны были признать зависимость смерти от распадения миров всей вселенной, как последней причины. Распадение необходимо привело бы к смерти, если бы сия последняя не пришла по причинам случайным, по слепоте естественной силы или, что то же, по бездействию разумной. Те, кои допускают безнравственное и очень ученое учение о возможности бессмертия без воскрешения, т. е. без труда не духовного лишь, не могут признавать этой зависимости смерти на земле от распадения миров вселенной, от слепоты единства, <в котором ныне находятся,> и <от> отсутствия сознательного единства или общения миров, которое может быть лишь следствием воскрешения всех прошедших поколений и объединения ими всех миров. Только объединение миров вселенной чрез воскрешенные поколения будет последним доказательством истинности Коперн<иканской> системы. Очевидно, что следствия Коперниканского переворота еще очень далеки не только от действительного своего завершения, а даже от мысленного их признания. Причину этого непризнания нужно видеть в том, что распавшиеся науки не были соединены в астрономии и философия не была мыслию или сознанием этого соединения. Заповедь Дельфийского демона, этого злого духа, «Познай самого себя» (т. е. только себя) обратила сынов человеческих в блудных сынов и действительное небо и землю — прах отцов — заменила мысленным, отвлеченным. Поклонник отвлеченности, мертвой правды, враг своего отечества, <Сократ> не хотел даже отказаться от обращения сынов Афины в блудных сынов; достойный изгнания из отечества, он, к сожалению, был лишен жизни. Он сузил нравственность. Все знание ограничил разбором дрязг человеческих, тогда как только полное устранение их и замена общим отеческим делом всех сынов и было нужно.

Город, подчинив науку промышленности, небесные науки обратил в земные: так явилась механика искусственная — не небесная, так явилась физика света, теплоты, гроз, отвлеченная от небесных миров, коих она составляет свойства или явления. То же нужно <сказать> о еще более земной науке химии, но есть уже и небесная химия, химия спектрального анализа.

Если село имело бы науку, или если село будет иметь науку, то эта наука будет небесною.

149.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

12 июля 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Николай Федорович по прочтении обеих статей Ваших, о храме Софии и о Музее1, находит, что они так много возбуждают вопросов, что ни в каком длинном письме сказать всего невозможно; а потому он убедительнейше просит Вас приехать в Воронеж, чтобы вместе обсудить богатое содержание Ваших статей, которые, по его мнению, должны быть напечатаны не на одном русском языке, но и на многих иностранных, и не на западно-европейских лишь, но и на восточных. Вместе с тем он просит Вас привезти с собою в Воронеж и все, что Вы вывезли, конечно, с Востока, в виде фотографических и всякого рода снимков и т. п. И я, конечно, присоединяю мою покорнейшую просьбу к приглашению Николая Федоровича Вас в Воронеж. Нам приходила мысль и самим ехать к Вам в Козлов, но несмотря на искреннее и горячее желание видеться с Вами, мы никак не можем ехать к Вам по множеству непреоборимых причин, а потому и решаемся просить Вас приехать к нам. Николай Федорович находит, что Ваши две статьи о Храме Софии и о Музее удивительно соответствуют статье «О Коперниканской науке и Птоломеевском искусстве»2, ибо Храм Софии может считаться высшим выражением Птоломеевского искусства, так как в нем выражена и даль, и глубь, и высь, тогда как в других стилях выражается одно лишь из этих измерений. А Цареградский Центральный Музей можно бы считать выражением Коперниканской науки, если бы Вы не ограничили задачу Музея изучением умерших, т. е. историею и археологиею, а распространили бы изучение и на умерщвляющую силу, т. е. включили бы в Музей и Естествознание... Все это, впрочем, требует больших разъяснений, а потому и останавливаемся до личного свидания, в котором — мы оба надеемся — Вы нам не откажете.

Посылаем обещанную статейку под заглавием «Что такое добро»3, написанную в ответ Толстому на статью «Что такое искусство», из которой Николай Федорович был в силах прочитать лишь стран<иц> 15 и конец статьи 2 й, в 1 й кн. «Вопр<осов> Философии и Психологии» за 1898 год.

Николай Федорович начал было письмо к Вам4, которое должен был оставить, потому что оно слишком разрослось, а письмо это начиналось так: «Статью о всемирно-центральном Музее нельзя было лучше начать, как указанием на две крайности, или противоположности, которые представляет Восток и Запад, из необходимого и желательного соединения коих и выступает смысл и цель жизни, выражаемая проектируемым Музеем». Но этот Музей (как уже сказано) не д<олжен> б<ыть> лишь изучением умерших, но и изучением силы умерщвляющей, т. е. природы, и пр., словом, д<олжен> б<ыть> делом регуляции. «Проект обращения города соборов — находящегося при храме Божественной Премудрости, как высшем образце Птоломеевского искусства, в Музей человеческой мудрости (т. е. Коперниканской), как орудие мудрости Божественной, есть вместе проект освобождения Константинополя...» И пр. и пр. и пр.

Николай Федорович Вам низко кланяется и не сомневается в скором свидании с Вами в Воронеже5. И я питаю надежду на личное с Вами знакомство, которое ожидаю с большим удовольствием.

Душевно Вам преданный

Н. Петерсон.

150.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

13 июля 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Сейчас мы прочли Ваше письмо от 11 го, посланное 12 го июля1, а Вы, вероятно, в то время, как мы читали Ваше письмо, прочли наше, которое послано вчера же2 и в котором вложена статья, которую предполагается отправить к Толстому3. После отправки к Вам этой статьи оказалось необходимым сделать к ней некоторые дополнения и исправления. Статья эта к Толстому еще не отправлена и мы подождем ее отправлять до Вашего приезда в Воронеж и совместного обсуждения как статьи, так и письма, при котором предполагается послать статью; письмо служит значительным дополнением и разъяснением статьи4, в нем указывается на письмо Достоевского, в котором говорится именно о тех идеалах будущего, об идеалах, появление которых в будущем Толстой допускает.

Честь имеем поздравить Вас со днем Вашего ангела и от души желаем Вам всего лучшего. Очень будем рады Вашему приезду5, который будем ждать с нетерпением; для Николая Федоровича все дни, конечно, равны, но для меня желательно было бы, чтобы Ваш приезд совпал с таким днем, когда я от служебных обязанностей свободен; дни эти — 22, 26, 27, 28 июля, а 19 июля меня и совсем в городе не будет. Если Вы сообщите, когда приедете, мы Вас встретим на вокзале.

Николай Федорович низко Вам кланяется. Примите и от меня душевный привет.

Весь Ваш Н. Петерсон.

13 июля 1898 года.

151.

Л. Г. СОЛОВЬЕВУ

Между 24 июля и 12 августа 1898. Воронеж

Черновое

В Вашем эскизе «Первосвященнической молитвы» можно видеть даже, как создается 4 ое Евангелие, четвертое по времени лишь и первое по значению. Иоанн, весь обратившийся во внимание, слушая первосвященническую молитву или присутствуя при беседе Сына с Отцем1, не может не видеть в Лоне Отца Сына, окруженного сиянием, славою до создания еще мира2, по свидетельству самого Сына. Видя же Славу Единородного у Отца, не может уже не сказать, что Слово, которое он слышит, было как логос в начале у Бога.

Созерцая же в душе Сына неизгладимыми чертами написанный светлый образ Отца3, не мог не сказать, что Сей, носящий этот образ, был искони к Богу. Поэтому надо полагать, что картина не была бы закончена, если бы в душе Иоанна не была повторена картина первосвященнической молитвы, но с другой стороны, Иоанн видит исключительно только Отца и Сына и если и представляет Иерусалим4, то только как мир, который должен также увидеть то, что он созерцал, и из мiра стать миром.

152.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

25 июля 1898. Воронеж

Глубокоуважаемому автору «Призыва» Владимиру Александровичу. Ваше стихотворение прославляет три дня и каждый из них м<ожет> б<ыть> предметом особого стихотворения, т. е. нового призыва, если Вы пожелаете продолжать Ваше благовестие. Первый день есть день «всеобщего знания», ибо тогда только ночь неведения минует и день ведения настанет, когда «все сделается предметом знания и все станут познающими», а мрак неведения обнимает не народ только, который называет себя темным, но и философов, отрицающих возможность знания или знающих только то, что они ничего не знают, живущих в вечном мраке «непознаваемого».

Второй день — есть день всеобщего братского труда, заменяющий день покоя, бездействия, или Субботы. День всеобщего труда тогда только настанет, когда силы слепой природы, в нас и вне нас находящиеся, будут движимы знанием, когда все сделается предметом братского дела всех сынов человеческих. Тогда мы не будем 6 дней действительно служить мнимым богам и мнимо, мысленно служить один день истинному Богу, т. е. всеобщий братский труд заменяет и еврейское субботнее праздное бездействие, и языческую суетную, городскую, мануфактурно-торговую деятельность.

Третий день будет днем всеобщего воскрешения, ибо силы слепой природы, движимые уже мыслию и чувством сынов человеческих, не могут не возвратить жизни отцам (разыщут, соберут рассеянное, воссоздадут разрушенное, оживотворят умершие тела своих отцов).

Таким образом ночь неведения превратится в день просвещения; Суббота, день покоя, в день всеобщего труда, а день воскресения Христа в день всеобщего воскрешения.

Особое стихотворение можно бы посвятить превращению ночи неведения в день просвещения1, точно так же как превращение Покоя Субботы в святое дело воскрешения м<ожет> б<ыть> предметом другого стихотворения, а радость воскресения (воскресающих и воскрешающих), предчувствие которой мы имеем в радости матери, в художественном творчестве, в нравственном подвиге, может составить пред<мет> 3 го стихотворения. Пробовал переписать набело, испортил три листа и вынужден послать черновой набросок.

Искренно любящий и глуб<око> уважающий Н. Федоров.

P.S. Мироносицкий (сын) чрез Георгиевского, бывшего в С<анкт>-П<етер>б<ур>ге, прислал Вам свою брошюрку2, которую и получите в Музее вместе со словесной благодарностью, которую передает Георгиевский же от него, сына Мироносицкого.

153.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Конец июля 1898. Воронеж

Черновое

Ваше стихотворение «Призыв» могло бы занять первое место в религиозном подъеме и оживлении, если бы оно не ограничивалось обращением к одному брату, а ко всем братьям, ибо только всеобщею Помочью, взаимною толокою всей земли может вся Русь быть наделена и школами-храмами, ведущими к единению, и школами<-музеями>, вводящими всех в дело познания. Тогда прохождение ночи неведения и наступление дня всеобщ<его> знания было бы не предсказанием, а самим исполнением.

154.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

4 августа 1898. Воронеж

Благодарим Вас, глубокоуважаемый Владимир Александрович, за приезд в Воронеж, и еще больше благодарим Господа, направившего Ваш путь к исполнению дела Господня и давшего Вам удостоверение, что «труд Ваш не тщетен пред Господом»1. Ваше стихотворение, если будет напечатано, может стать основою, базисом дела2. Три дня, кои прославляет «Призыв», служат комментарием первой проповеди, произнесенной к народу после очищения храма Воплощенным Словом — по евангелию Иоанна3, ибо трехдневное воссоздание разрушенного храма, о котором говорится в проповеди, в действительности было совершено почти в один день. Это же стихотворение может служить толкованием и к старому русскому обычаю (произведению всей русской истории и русской природы), — к обычаю строения обыденных храмов, которые можно считать как обыденными, так и трехдневными, если строение начинается с вечера Пятка и оканчивается к полночи Воскресения. Из Вашего «Призыва» легко поймем, почему ночь неведения разрешается утром Воскресения, ибо видим превращение ночи неведения в светлое знание и дня покоя (субботы) в день труда, — «когда знанием движимые силы и всеобщий труд спящим в сумраке могилы жизни воссоздадут, и, встряхнув оковы тленья с праха мертвецов, возвратит день воскресенья сыновьям отцов»4. Таким образом «Призыв» открывает нам путь, коим все можем в разум истины прийти и каждый в меру возраста Христова, — открывает путь, которым сделаемся способными воссозидать разрушенные храмы тел наших родителей и чрез то делать неразрушимым и бессмертным храм собственного своего тела.

Николай Федорович шлет Вам привет и низкий поклон. И я свидетельствую мое глубокое Вам почтение. Душевно Вам преданный и безгранично благодарный

Н. Петерсон.

4 августа 1898 года.

г. Воронеж.

155.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

После 23 августа 1898. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович

Письмо Ваше получил только 23 авг<уста>1. Совершенно согласен с Вами, что теперь благовременно заняться статьею «1897 г.»2, а Толстым можно и должно не заниматься и ни в каком случае не следует посыпать в виде гектографии статей о добре и пр., ибо он наверное подумает, что эти статьи гектографированы в сотнях экземпляров и разосланы повсюду, и не может даже не подумать этого и не подивиться самомнению. Самому же г. Денисенко* можно сообщить, объяснить, что гектографир<ованн>ые статьи назначены для очень немногих3.

Заметка о Предкремл<евском> Музее не была напечатана, потому, говорит Веневитинов, что получена очень поздно4. Конечно, Венев<итино>ву кажется странным, наивным, отсталым предпочтение сыновнего, отеческого человечнейшему, высшему званию человек, словам для него еще не истасканным и даже модным. Статья или заметка имеет и не минутное значение, ибо она мирное учреждение, исключительно нравственное ставит выше немирных, юридико-экономических, не говоря о предпочтении, которое она дает Музеям как памятникам пред скульпт<урными> изображениями.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и Всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и любящий

Н. Федоров.

Если у Вас готовы не оконченные при мне листы, то пришлите, а также и первый, который я забыл взять.

156.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 15 и 25 августа 1898. Москва

Черновое

Ваше новое неоконченное стихотворение нужно назвать приветствием Кремлю со второй Поклонной горы1, или только началом приветствия. А окончанием его должна бы быть молитва с той же Поклонной горы об осуществлении великого дела, к коему Кремль всех призывает, к замене хранения оживлением, одушевлением мертвых, чтобы стало возможно разоружение.

Враги побеждены, но мира нет, и вот уже много лет стоят вооруженные с головы до ног народы друг против друга, придумывая все новые и новые вооружения, ожидая столкновения каждый день и час. По призыву с Севера2 начались съезды и разговоры, а к делу не приводят. Прогневался Господь, начались неурожаи, язвы, землетрясения.

В этом привете сказано, чем был Кремль, а в следующем, следовательно, будет сказано, чем он должен быть. Он был живою оградою от тучи врагов, охранявшею священные алтари разрушенного праха положивших жизнь за дело собирания отцов. Вся сила сынов уходила до сих пор на оборону лишь праха отцов, на хранение его. 12 ое августа подает надежду, что эти тучи врагов будут разоружены. Куда же эта сила будет употреблена? Не на мануфактурные же игрушки? Не на внутреннюю войну? Не должны ли мы соединенные силы, умерщвляющие и истребляющие, привести на алтарь праха отцов? Конец стихотворения, мне кажется, должен быть молитвою со второй же Поклонной горы к Богу отцов, чтобы он соделал нас достойными орудиями попрания смерти.

Примиренные приступим к <священному> алтарю над смертным прахом отцов для животворящей, живоносной жертвы.

157.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

25 августа 1898. Москва

С великою радостью спешу сообщить Вам вырезку из 230 № «Московс<ких> Ведомостей» с рецензиею, которая называет Ваше сочинение «Фил<ософия> чув<ства> и Веры» редким явлением и ценным вкладом...1 Этот № «Моск<овских> Ведом<остей>» получил от Ив<ана> Мих<айловича> Ивакина. Благодарю Вас и всех Ваших за радушный прием2. Благодарю и за стихотворение, к сожалению, неоконченное, которое можно бы назвать приветствием Кремлю со второй [Поклонной горы]3. Когда тучи врагов, от коих Кремль живой оградою защищал свящ<енный> прах отцов, будут разоружены, как того желает Манифест 12 августа4, в чем тогда будет состоять дело сынов? Но только объединение для оживления и может привести к примирению.

Еще раз благодарю Вас и всех Ваших за несколько часов, проведен<ных> в Козлове.

Искрен<не> признат<елъный> и предан<ный> Вам

Н. Федор<ов>

25 августа 1898

158.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 28 сентября и 3 октября 1898. Москва

Черновое

Я гораздо скорее получил пенсию, чем ответ от Вас на свое письмо1. Не прошло еще двух недель от моего увольнения, как уже пенсия мне была назначена2. Вам, вероятно, так же трудно получить Статью из редакции «Нового Времени» об умиротворении без разоружения3, как мне Статью о самом мирном учреждении Импер<атора> Александра II из редакции «Русск<ого> Архива»4, а между тем, если бы эта статья была напечатана до появления слуха об отобрании из Музея картины Иванова5, то отобрание становилось бы святотатством, оскорблением памяти деда, оскорблением или унижением Москвы, ибо в этой статье картина-икона Иванова названа благословением Московскому Музею. Такое значение дара Императ<ора> Алек<сандра>, высказанное печатно после появления слуха об отобрании, должно казаться искусственным, изобретенным для удержания картины. Отобранием же картины будет положено начало разрушению Музея, бывшего уже в упадке и в опале, так что то, что Музею Московскому должно было принадлежать по всем правам, доставалось Музею Петербургскому, никаких прав на него не имевшему. Разумеем картину Матвеева, купленную для Музея Александра III6. Это отобрание есть медленная казнь, казнь по частям. Удовлетворив один Музей, как отказать другим Музеям, которые предъявят свои требования на приглянувшиеся им редкие предметы у казнимого собрата, не собрата, а отца всех музеев Новой России, и Музей, основанный Царем-Мучеником, станет Музеем-Мучеником.

159.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

21 октября 1898. Москва

Англия и Россия

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович,

Мне кажется, что статью «О разоружении» гораздо необходимее и полезнее послать в Англию, чем в какую бы то ни было другую страну, ибо средство, предлагаемое в статье «Возможно ли разоружение?»1, несомненно касается столько же России, как и Англии, и даже последней несравненно более, чем первой. В 1891 году, когда Америка делала опыты вызывания дождя, голод в России и голод в Индии, происшедшие от одной и той же причины, от бездождия, казалось, красноречиво говорили мнимым обладателям суши и океана о необходимости проверить американский опыт, вводя наблюдения над метеорическими явлениями при маневрах и при битвах. Но и Россия и Англия остались глухи к этим — если можно так сказать — знамениям времени, хотя лежащий между ними, отделяющий их Памир — эта кровля мира — мог сделаться центром регуляции и из отделяющего стать соединяющим, из центра вражды — центром мира2. Еще недавно опять голод в Индии (1896?), от коего гибли миллионы людей, и голод в России в 1897 году, происшедшие опять-таки от бездождия*, даже не напомнили об американском опыте. Нужно еще прибавить, что Россия и Британская Индия страдают не от нашествия лишь иссушающих ветров Средней Азии, но и от нашествия оттуда же страшных кочевых орд, т. е. имели и имеют одних и тех же врагов. Только мирное занятие Памира, только союз, заключенный на могиле, быть может, предков Арийских народов (земледельческих), в состоянии умиротворить степи, обезоружить орды, отделяя кочевников Передней Азии от кочевников, более воинственных, Средней или Верхней Азии, откуда первые получали постоянно подкрепление и возрождение воинственного духа. Памир есть крепость, защищающая Константинополь, и пока Памир будет в руках кочевников или пока нынешние обладатели не заключат действительного мира, основанного на реальном обеспечении, на регуляции атмосферных явлений, до тех пор Царьград, хотя бы освобожденный, не может считать себя застрахованным от новых нашествий и вся Европа — от повторения гуннских погромов. Средство, предлагаемое статьею, не признающей возможности разоружения без регуляции, не только не потребует сокращения морских сил от Британии и от обеих даже Британии (американской и европейской), а даже увеличения их для разряжения грозовой силы самого грозового кольца совокупными действиями двух морских Британии и сухопутных России и Китая, союзом любви к предкам соединенных. И тогда только <люди> из мнимых станут действительными обладателями и суши, и моря.

Глубоко уважающий и любящий Н. Федоров.

21 октября

1898.

160.

Г. А. ДЖАНШИЕВУ

25 октября 1898. Москва

Черновое

Милостивый Государь

Григорий Аветович.

Посылаю забытое Вами в библиотеке письмо. За экземпляр Вашей книги1, присланной для Музея, приношу мою искреннюю благодарность. В присылке же оттисков обезображенной статьи2 вижу насмешку, но не возвращаю их, а оставляю, конечно, не для распространения, а чтобы изъять из употребления. Ваша личная Цензура урезала статью, а моя личная же Цензура хочет уничтожить ее (не сжечь ли?). Стоящая над нами Цензура может только радоваться, видя такую терпимость! Всю протекшую неделю не читал «Русских Ведомостей», тем не менее уверен, что обещанная Вами заметка в них не появлялась*4. Вы, конечно, и не читали статьи «Нового Времени» о разоружении. А если бы заглянули в нее, то легко могли бы заметить, что название статьи не соответствует ее содержанию. Авторское заглавие — «Возможно ли разоружение», данное задолго до появления циркуляра 12 го августа, теперь стало бы ему возражением. Редакция «Нового Времени» заменила возражение подтверждением, назвав статью «Разоружением», за что, конечно, мы ей очень благодарны.

Вопреки, однако, новому заглавию, вопреки г же Зуттнер5, вопреки г. Толстому, вопреки Турецкому Султану, статья желает не сокращения вооружения, а распространения его на всех, не исключая и турецких христиан; только этому вооружению изобретения истинно языческого хочет дать христианское употребление, сделать его орудием знания и всеобщего спасения. Потому статья «Нового Времени», обещая мир всем, обещает и порабощенным освобождение, вооружая их против общего врага, слепой силы природы. Стоит только России протянуть чрез Памир руку Англии, как Ислам окажется окруженным, осажденным со всех сторон и будет вынужден не положить оружие, а под руководством европейских инструкторов дать оружию христианское употребление, т. е. стать христианами на деле, а дело и мысль обратить в христианство, и будет единомыслие, внешнею необходимостью поддерживаемое. Европейские инструкторы должны бы всему, что введено в употребление в войсках, дать умственно- и нравственно-образовательное употребление, только чрез военных инструкторов магометанство может обратиться в христианство. Как ни странно в военных инструкторах видеть христианских миссионеров, но только чрез них всему, что вводится в войска, может быть дано христианское употребление. Нужно, чтобы не только Корпус или дивизия, <но> и каждый полк, даже рота, эскадрон и особенно каждая батарея были вооружены каразинским аппаратом, грозопроводными змеями и аэростатами — зондами, снабженными электрическими проводниками. Европейцев же только казни, от слепой, по бездействию и розни разумных существ, силы лишь происходящие, т. е. голод, чума и т. п., могут вынудить к объединению в сказанном деле. Для Вас же, конечно, не нужно никаких внешних побуждений, чтобы сказать доброе слово о добром деле. Своей заметке Вы могли бы дать заглавие: Как всеобщее примирение соединить с освобождением от угнетения?

Готовый к услугам

с истинным почтением

Н. Федоров.

25 октября 1898 г.

Вам, конечно, известен автор статьи «Курьера».

161.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

17 ноября 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Посылаем Вам посвященную Жуковскому и Вам статейку о памятнике Александру III му и просим, чтобы Юрий Петрович прочитал ее Жуковскому, предварительно прочитав ему и ту, которую он, вероятно, уже взял из редакции «Московских Ведомостей»1.

О многом бы надо было поговорить, но торопимся отправить статейку.

Как здоровье Надежды Степановны2, заболевшей в самый день отъезда Николая Федоровича, который бесконечно благодарит Юрия Петровича, Ивана Михайловича3 и особенно Вас за хлопоты при его отъезде, благодаря которым он доехал прекрасно. Николай Федорович просит засвидетельствовать его глубочайшее почтение Вашей мамаше4, гг. Северовым5 и П. И. Бартеневу.

Примет ли «Русский Архив» для напечатания автобиографию Л. Г. Соловьева, с которой Вы несколько знакомы; если не примет, то мы напечатаем ее в газете «Дон»6, редактор которой очень просит эту автобиографию и обещает много отдельных оттисков.

Возражение «Саратовскому Дневнику» написано и отдано в Редакцию «Дона»; на будущей неделе будет напечатано7.

И я с своей стороны свидетельствую мое глубочайшее почтение Вам, Юрию Петровичу и Ивану Михайловичу.

Душевно Вам преданный и благодарный Н. Петерсон.

Подробности в следующем письме. 1 ч<ас> ночи с 16 на 17 ноября 1898.

162.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

21—23 ноября 1898. Воронеж

21 ноября

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Вчера мы были на лекции знаменитого профессора Комаровского, который был приглашен читать в пользу Публичной Библиотеки и читал о разоружении1; вся лекция его заключалась в жалобах на чрезвычайные расходы, к которым приводит милитаризм, миллионы и миллиарды так и сыпались, подобно тому как Буква сыпал их в Лиссабоне (№ 8165й «Нов<ого> Вр<емени>». «Среди газет»)2. По мнению лектора, милитаризм должен привести или к войне, или к банкротству, т. е. к потере жизни или к потере богатства (мануфактурных игрушек и безделушек), и оказывается, лучше уже война; вот тут и говорите о возвращении жизни, о воскрешении, о ценности жизни. Способы смягчения тягостей милитаризма поистине изумительны: признавая вооруженный мир в высшей степени тяжким, он предлагает державам заключить договор о продлении такого состояния на семь лет с тем, впрочем, чтобы больше вооружений не увеличивать; договор этот должен быть заключен только между европейскими державами, за исключением Турции, которая не принимается, так как не может считаться европейскою державою3. Америка тоже может делать, что ей угодно; да и войнолюбие европейских держав ограничивается лишь одною Европою, а в Азии, Африке, в Австралии разрешается воевать, сколько им угодно, употребляя армии из туземцев под командою только европейцев. Таким образом, воевать воспрещается только России, у которой таких войск нет, — этот вывод делается, конечно, не лектором, который только не объяснил, как может воевать Россия, не имеющая особых войск из туземцев. Приводя в своей лекции мнения французских писателей, лектор в конце лекции упомянул и о русском писателе, напечатавшем статью, в которой предлагается употребить войско только на вызывание искусственного якобы дождя4; но лектор находит неприличным оружие, предназначенное для истребления, обращать в орудие спасения; и, не отвергая возможности спасения, он находит нужным создать для этого новые такие же орудия, истратив на них новые миллионы. Впрочем, упомянул профессор о статье «Нового Времени» не без предварительного внушения, и то мнение, которое высказал он о статье, оказалось совершенно сходным с мнением Вашкевича5, который стоит во главе попечительного о Библиотеке Комитета. Вашкевичу статья была тоже прочитана, и он нашел войско недостойным того великого дела, о котором говорится в статье. По этому случаю Вашкевичу готовится письмо6, копию которого пришлем и Вам.

Николай Федорович приносит Вам глубокую благодарность за изумительно скорое исполнение просьбы Родзевича7 и просит извинения, что до сих пор не благодарил Вас за это... Известно ли Вам, что Ваша книга8 рекомендована во все средние учебные заведения; а между тем, как известно, в продаже ее нет. Как Вы думаете в этом случае поступить? Зверева мы не видали и не знаем, извещал ли он Вас об этом9.

Мы ждем от Вас, что Вы напечатаете, наконец, стихотворение, посвященное Соловьеву еще в прошлом году10.

Возвращена ли редакциею «Московских Вед<омостей>» заметка о памятнике Александру II и получена ли Вами заметка из Воронежа о памятнике Александру III му, и читаны ли они Жуковскому11, а если читаны, то произвели ли какое-либо впечатление, и какое именно? Хотели послать Вам напечатанными статьи о «Саратовском Дневнике»12, Вашу статью13, но до сих пор не добьемся напечатания. И ректор до сих пор молчит со статьею о картине «Первосвященническая Молитва»; передана ему и заметка, приглашающая духовенство к содействию делу, начатому циркуляром 12 августа, и он выразил большое удовольствие, выслушав заметку, просил оставить ее у него, но какое сделает из нее употребление, не известно14. Интересно бы узнать, проник ли в народ слух о циркуляре 12 августа?

Николай Федорович и я покорнейше просим Вас передать нашу глубокую благодарность Ивану Михайловичу15 за покупки, которые привез Никол<ай> Федор<ович> моим друзьям; в этот второй раз они произвели еще больший восторг, чем в первый; а одна вещица задала довольно большую работу, прежде чем догадались об ее назначении...

Написано довольно много, между прочим по вопросам, которые должно было бы поднять на предстоящей конференции мира; написано письмо Энгелъгардту по поводу его статьи в «Н<овом> Врем<ени>» о Толстом16, но еще не послано; а теперь Никол<ай> Федор<ович> хочет заняться составлением проповеди ко дню Тезоименитства Государя Императора (6 го декабря)17.

Николай Федорович просит Вас передать его чрезвычайную благодарность И. М. Ивакину еще за присылку снимков; и спрашивает, получили ли Вы от него письмо Толстого18; если получили, то пришлите, если возможно, копию этого письма, которую хотим послать Энгельгардту, — и если Вы найдете, что послать можно. Кончен ли французский перевод статьи «Нов<ого> Вр<емени>» и послан ли? Напечатана ли эта статья в журнале Стэда?..19 Много и еще вопросов и просьб и к Вам, и к Ивану Михайловичу, но Ник<олай> Федор<ович> находит, что и написанного слишком много, даже бессовестно много.

23 ноября

Вы уже оказали большую пользу Воронежскому Музею20 и можете оказать еще большую. В Воронеже существует обычай приглашать для чтения лекций в пользу разных учреждений. Мы полагаем, что автор «Философии Веры и чувства», сочинения, получившего одобрение Мин<истерства> Народн<ого> Просв<ещения>, автор «Св. Софии» и «Цареградского Музея»21 мог бы и даже должен бы был принять предложение, если оно будет ему сделано, прочитать лекцию по предмету, им избранному. Мы же с своей стороны примем надлежащие меры, чтобы такое предложение Вам было сделано, если, конечно, Вы наперед обещаете принять предложение. Предметом лекции мы просили бы Вас сделать предстоящую Конференцию об умиротворении. Кроме пользы Музею, самая лекция о конференции могла бы провести мысль, которая чрез печать едва ли может быть проведена... А между тем для многих будет, как говорят ныне, симпатична мысль открыть конференцию принятием всеми участниками обязательства ввести всеобщее обязательное образование в представляемых ими государствах, и притом в связи с всеобщею обязательною повинностью, обращая самую военную службу в способ знания природы. Можно оговориться, конечно, что Вы не специалист по международному праву, а хотите лишь высказать свое мнение по делу, которое не может не быть близко всякому человеку. Желание видеть Вас в Воронеже навело Никол<ая> Федор<овича> на мысль, чтобы Вы читали в Воронеже о Конференции, о которой у него приготовлен большой материал, для разработки которого Вам надо бы приехать дня за два до лекции. Приезд Ваш был бы для нас большим праздником. Можно даже прочитать не одну лекцию: Иванов, известный автор платы за цитаты, будет, говорят, читать целых три дня — о Белинском, Чернышевском, Добролюбове и проч. и получит за это 250 рублей22, и гр. Комаровский трудился здесь не безвозмездно, он получил 70 рублей за лекцию, обработкой которой, очевидно, совсем не занялся.

Николай Федорович свидетельствует Вам свое глубокое почтение и просит засвидетельствовать его почтение Вашей мамаше23, гг. Северовым24, Ю. П. Бартеневу, Надежде Степановне25, здоровье которой его беспокоит, и И. М. Ивакину. Прошу и от меня низко кланяться Ю. П. Бартеневу и И. М. Ивакину.

Желая Вам доброго здоровья и возможного в мире благополучия, остаюсь глубоко Вас уважающий и душевно Вам преданный Н. Петерсон.

Прилагаем копию письма, посланного Вашкевичу. Извините за неопрятность письма, переписывать решительно нет времени.

163.

Г. С. ВАШКЕВИЧУ

22 ноября 1898. Воронеж

Извините меня, если я позволю себе сказать здесь, что был в высшей степени изумлен, услыхав, будто люди, призванные жизнь свою положить и вынуждаемые силою долга для защиты одних лишать жизни других, — что эти люди недостойны будто бы послужить даже делу умиротворения, т. е. достижению такого состояния, при котором люди не убивали бы только или хотя бы даже не вредили друг другу. Пораженный совершенно неожиданно этою мыслью, я не мог тогда ничего Вам возразить, а потому и решаюсь написать Вам... Нам (пишу не от одного себя), напротив, умиротворение кажется делом слишком несоразмерным с тою добродетелью, которая требуется от полагающих свою жизнь для защиты других, с тою добродетелью, выше которой ничего не нашло само Евангелие, по крайней мере для людей в отдельности. Единственное дело, которое могло бы удовлетворить защищавших своих с потерею не только собственной жизни, но и с вынужденным лишением жизни других, это — не умиротворение, а оживотворение, участие в деле всеобщего воскрешения. Войско же, обращенное в естествоиспытательную силу (как это говорится в статье «Разоружение»), а не производящее лишь выстрелами искусственный якобы дождь, как это сказал на лекции, очевидно, не читавший статьи профессор1, — и приводит к этому, потому что естествоиспытательная сила, которою при действительно всеобщей воинской повинности делается весь род человеческий, обращает всю естественную силу природы из умерщвляющей в оживляющую и из смертоносной в живоносную. Война — это страшная нравственная антиномия. Отказаться от защиты подвергшегося нападению, по большей части слабого против сильного, это не есть непротивление, а величайшее преступление, участие в убийстве, и притом слабого сильным, обиженного обидчиком, быть может, безоружного всеоружным. Если же будем защищать одних и при этом поневоле будем убивать других, в этом преступления хотя и не будет, но лишение кого бы то ни было жизни все же останется величайшим злом, — а потому воскрешение есть единственное разрешение этого противоречия. Воскрешение необходимо и потому, что понесшие утрату не могут согласиться ни на какую замену, ни на какое вознаграждение, кроме действительного возвращения жизни; а лишить возможности возвращать жизнь — в отношении вынужденных убивать других, защищая своих, было бы величайшею несправедливостью, в отношении же убивающих не вынужденно, а вольно, равнялось бы лишению их возможности искупления.

И вовсе не одни лишь военные поставлены в необходимость убивать; строго говоря, умерших нет, а есть только убитые. И гражданские убивают, и словом, и всеми способами, убивают не по тяжелой лишь обязанности или необходимости, а иногда и по злобе; и если уже военных считать преступниками, то во сколько же раз преступнее гражданские?!.. И почему в военных Вы видите только убивающих, т. е. осужденных убивать, и не видите в них также и идущих положить свою жизнь?!.. И кому же желательнее прекращение войн, как не военным, поэтому от них-то именно и должно ожидать самого искреннего и горячего участия в деле умиротворения, и не потому только, что война им самим грозит смертию, а главным образом, быть может, именно потому, что во время войны они вынуждены убивать других. И как можно считать недостойными великого дела людей, которые гибнут, томимые жаждою, под жгучими лучами солнца, в пустынях Туркестана, гибнут в ледниках, на вершинах Альп, в снегах Балканских гор и пр.

Во всяком случае, создавая и себя грешными, виновными в вытеснении других, вольном и невольном, мы не осмелимся считать недостойными великого дела даже биллионеров, хотя для умиротворения, как сказано в статье «Разоружение», биллионы и миллионы не нужны. Чтобы не нуждаться в миллионах, мы и предлагаем ввести в войска, которые, как все признают, уничтожить в настоящее время нельзя — а мы думаем, что и не следует уничтожать, — пока хотя бы метеорологические лишь наблюдения во время учений, маневров и т. п.; и эти наблюдения, в связи с стрельбою, дадут, можно надеяться, «точный опыт», как сказано в статье, «опыт активный, определяемый числом, мерою, весом». Нужно даже зло не уничтожать, чего и сделать нельзя, а превращать его в добро, — в этом и заключается смысл заповеди, повелевающей не противиться злу злом.

Не будучи еще знаком с Вами лично, я знал Вас за человека в высшей степени справедливого, который служит украшением общества, как выразился о Вас один также весьма почтенный человек, а потому Вашу несправедливость относительно войска и военных я приписываю только недоразумению.

Примите уверение в совершенном почтении всегда готового к Вашим, Милостивый Государь, услугам.

22 ноября 1898 года. г. Воронеж.

P.S. Позволяю себе обратить Ваше внимание на письмо к редактору «Дона», которое на днях будет напечатано в этой газете, по поводу отзыва о статье «Разоружение» — в «Саратовском Дневнике»2. Я был бы очень рад, если бы Вы нашли возможным напечатать и это письмо с Вашим на него возражением, или же не сообщите ли мне Ваши возражения просто в письме?3 Желаю этого в видах разъяснения дела, которое не могу не считать делом великой важности и стоящим того, чтобы о нем говорить. Думать, что умиротворение возможно в силу таких договоров, не ведущих к расширению области знания и не имеющих никаких ручательств, гарантий, за их ненарушимость, о которых говорил профессор в своей лекции 20 го ноября4, было бы уже слишком наивно и может быть извинительно лишь профессорам и ученым, действительной жизни не знающим.

164.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

26 ноября 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

По поручению Николая Федоровича пишу Вам нижеследующее:

Прежде всего приношу Вам мою глубокую и горячую благодарность за превосходное стихотворение — «Предкремлевский Музей»*; но почему оно не может быть напечатано? Для меня это непонятно и очень жалко. Затем, мы не могли достать здесь «Курьера», того номера, в котором напечатан отзыв о статье «Разоружение»1; не поможете ли Вы нам в этом случае, просмотрев «Курьер», начиная с 15 октября, номеров пять-шесть, и прислав нужный номер? Заметка о памятнике Александру III му посылалась, главным образом, для прочтения, если возможно, Жуковскому, и то не иначе, как прочитав ему наперед заметку о памятнике Александру II му, посланную в редакцию «Московских Ведомостей» и, по всей вероятности, оттуда не полученную2, судя по тому, что в Вашем письме об этой заметке нет ни слова. Печатать эту заметку не предполагалось, так как теперь это было бы бесцельно, а в «Русском Архиве» печатать ее тем более нельзя, что и она подвергнется, конечно, той же участи, как и статья о Пред кремлевском Музее**.

Предлагая автобиографию Соловьева редакции «Русского Архива», мы хотели сделать ей услугу; теперь же мы решили поместить эту автобиографию в газете «Дон», редактор которой очень просит ее и обещает сотню особых оттисков4; а Марков хочет писать к ней предисловие5.

Зверев говорил, что Ваша книга в Семинарии разослана, а в светские средне-учебные заведения рекомендована. На днях Вы получите от него приглашение читать в Воронеже в пользу Музея6; а также он будет просить Вас прислать Вашу коллекцию видов, вывезенную из Святой земли, которую хорошо бы было выставить в здешнем Музее на праздники Рождества7; а затем она будет в целости и с благодарностью возвращена Вам.

Николай Федорович поручил мне написать обычные поклоны и пожелания Вам и всем Вам близким, Юрию Петровичу, Ивану Михайловичу8 и проч.

И я прошу принять мое искреннее пожелание всего лучшего. Бесконечно обрадовали бы нас, если бы согласились приехать в Воронеж и прочитали бы здесь лекцию, — в блестящем успехе мы не сомневаемся9.

Глубоко Вас уважающий, всею душею преданный и благодарный

Н. Петерсон

26 ноября

1898 года

Г. Воронеж

165.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

2—3 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович

После Вашего письма, в котором Вы отвечаете на восемь пунктов и по всем восьми оказывается полная неудача, получены и остальные Ваши письма1, причем последнее с вырезкою из «Курьера»2, за которую премного благодарю; весь же номер «Курьера», откуда сделана вырезка, ни на что не нужен. По второму пункту из восьми в первом письме Вы говорите — «еще неизвестно», — но что может сказать Жуковский, если ему будут читать конец без начала?!3 В начале (т. е. в статье о памятнике Александру II му, погибшей в редакции «Моск<овских> Вед<омостей>») говорится о воставших собирателях, говорится, что прах, который защищали стены и башни Кремля, ожил; после этого, конечно, будет понятно и то, что говорится на первой же странице 2 й заметки, утверждающей, что мысль, выраженная в памятнике отцу, может быть еще яснее выражена в памятнике сыну, если дать ему в руки акакию... Не зная же и не читая 1 й заметки, что может подумать Жуковский, сразу же встретившись во 2 й заметке с акакией, — ведь это вызовет в нем изумление или смех! Конечно, из какой-нибудь статейки не стоит подвергать себя неприятности, отправляясь в редакцию «Московских Ведомостей», но за что же подвергать осмеянию мысль, во всяком случае, ничего зловредного в себе не заключающую? а между тем Юрий Петрович хочет поступить именно так, настаивая на прочтении Жуковскому конца без начала, несмотря на самые настоятельные просьбы не читать. Покорнейше прошу Вас возвратить мне хоть вторую заметку, чтобы и она не погибла у Юрия Петровича...

Вы не отвечали еще на вопрос, отдано ли в печать стихотворение «Жить или не жить»4, а если оно не отдано, — это девятая и весьма горькая неудача; кто знает, быть может, оно и заставило бы кого-либо жить, кто потерял охоту к жизни. Конечно, быть может, странно говорить о возвращении жизни, когда она потеряла всякую ценность; но возвращение жизни самим человеческим родом, как дело всего рода человеческого, как исполнение им самим Божественного дела, и придает жизни самую высокую ценность. Не может быть большего обвинения Создателю, как сказать, что Он скрыл от нас цель жизни, — она скрыта только от мудрых и разумных и открыта младенцам: каждый младенец, каждое дитя чувствует эту цель. Если не будете как дети, то будете осуждены на вымирание, на малоденствие. А если будете как дети, т. е. сохраните жизнь цельною, не поврежденною, беспорочною, безгрешною, т. е. причин смерти в себе не носящею, следовательно сказать, будете бессмертны, [а] это значит повторить то, что было сказано впереди. Так бы это и было, если бы не было наследственного греха; во 2 м же Адаме (в Котором нет наследственного греха), на руках Матери <лежащем>, есть указание на безусловную жизненность. Быть детьми значит сохранить жизнь цельною, беспорочною, бессмертною, а не быть детьми значит носить в себе смерть; это просто труизм, который, к сожалению, неизвестен мудрецам нынешнего века. Поэтому долгоденствие в ветхом завете, бессмертие — в новом завете за любовь к отцам, выраженную в возвращении жизни родителям, есть не награда, а естественное следствие. Быть детьми, т. е. сынами и дочерьми, и любить родителей, это одно и то же; поэтому и требуется быть детьми и ничем кроме, ибо в этом — все, и воскрешение, и жизнь, т. е. все благо.

Приношу Вам глубочайшую благодарность за известие о коротком опросе по поводу циркуляра 12 го августа. Нужно бы узнать, как смотрит народ на цель воинской повинности; думает ли он, что воинская повинность служит для защиты праха отцов, который имеет востати и поэтому сожигания которого он так страшится. Опрос об этом был бы необходимым дополнением, второю частью первого опроса — «Любовь погибает»5, этой «философии извозчиков и разносчиков», как произнесли хульные уста Черногуба, или — лучше — Черноуста6. Хорошо было бы спросить также татар, слыхали ли они о новом могучем друге Падишаха и что они о нем думают; надеются ли они, что этот враг мира, Черный Царь, антиимператор, Вильгельм-хан, успеет наделить их оружием7, когда Белый Царь задумал разоружение.

Сказав о московских неудачах, скажем и о воронежских: на известное Вам письмо к Вашкевичу8 — нет ответа; на письмо к Маркову о том же предмете9 — нет ответа; от ректора — ни о статье о внутреннем умиротворении (или иконе-картине), ни о заметке о молитвенном участии церкви в деле, начатом Циркуляром 12 августа, которая ректору по-видимому так понравилась, — тоже нет ответа10. Проповедь на 6 ое декабря11 хотя и взял св. Зверев, но хочет ее разбавить, чтобы не быть трубою чужих слов, как он выразился, признавая по ошибке, конечно, общее, родственное всем за чужое. Ко 2 му слову на день Рождества Христова, которое предполагалось произнести в Кадетском Корпусе на текст «На земле мир»12, Зверев отнесся холодно, хотя в этом слове разбирается вопрос, — должно ли уничтожиться военное звание с осуществлением умиротворения, которому начало полагается циркуляром 12 августа. Вопрос неизбежный и пусть ему придумают иное разрешение, кроме указанного в ст<атье> от 14 ноября13. В слове говорится: «Должна и даже может исчезнуть война, но святое звание военное, звание — положить жизнь за своих, за других, за всех не исчезнет, пока в мире будет смерть, смертоносная сила, борьбу с которой и будет вести сила военная...» Написано еще письмо в редакцию Епарх<иальных> Вед<омостей> с жалобою, можно сказать, на лекцию Комаровского и двух излагателей этой лекции в двух светских, выходящих в Воронеже газетах, отдающих дело умиротворения, это священное дело, исключительно в руки бездушных юристов14. Письмо по назначению еще не послано, но, вероятно, и оно не пройдет.

Статья, посланная в Редакцию «Дона», о заметке «Саратовского Дневника», совершенно сходной с заметкою «Курьера», искажена цензором и осталась у нас в гранке15.

О Выставке16 в следующем письме.

Прочитав Ваше прекраснейшее стихотворение «Предкремлевский Музей», я перечитал Ваше же неоконченное и не менее прекрасное стихотворение «Кремль»17 и не только открыл конец этого стихотворения, но и изложил его виршами в прозе, а Вас прошу изложить эти вирши, хотя и <изложенные> прозою, в стихах, конечно, не для печати.

За оставшуюся не по Вашей вине в Редакции «Моск<овских> Вед<омостей>» прозу заплатите стихами, окончив Ваше стихотворение о Кремле.

Живою оградой...
………….
Священного праха
………….
Вы были……..
Перед тучей врагов.

А вот и конец:

Когда тучи врагов, метавшие молнии,
станут стройными полками друзей (братьев)
в ряд с живою оградою сынов,

тративших жизни силу на защиту мертвого праха отцов, — тогда что станет с избытком силы у сынов и с прахом, лишенным жизни, отцов?

На этот вопрос в прозаических виршах требуется ответ в стихах. Стихотворение будет именоваться «Кремль и Умиротворение».

Приношу Вам глубокую благодарность за Ваше неленостное поддержание письменных сношений. Прошу засвидетельствовать мое глубокое почтение Вашей мамаше, гг. Северовым, Надежде Степановне, Юрию Петровичу, Ивану Михайловичу18.

И я присоединяю мое засвидетельствование глубокого к Вам почтения. Пишем далеко за полночь, а потому если что и не так, не обессудьте. Глубоко Вас уважающий и всею душею Вам преданный

Н. Петерсон

2-3 декабря

1898 года.

В следующем письме постараемся исправить недосмотры этого письма.

166.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

8 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович.

Из Вашего письма от 5 декабря1, в котором Вы прислали вырезку из «Нового Времени», видно, что Вы не получили еще длинного письма с добавлениями на полях, чрезвычайно мелко написанными2; — жаль, конечно, что Вы не получили этого письма, а вместе и хорошо, что не утруждали своих глаз чтением мелкого писания (конечно, это шутка). За вырезку из «Нового Времени»3 приносим глубокую благодарность, но «Новым Временем» мы здесь пользуемся и присланное Вами уже читали, — во всяком случае присылка вырезок очень важна, эти вырезки указывают то, на что необходимо обратить внимание. Но, к сожалению, надо признаться, что известие о паломничестве Стэда4 на меня (Ник<олая> Фед<оровича>) не произвело хорошего впечатления; в пояснение этого будет прислана Вам беседа на наступающий новый год, где говорится о партии гордецов, не дающих себе труда подумать о причинах царствующего в мире взаимного истребления, а также и о бесплодности сходок, всякого рода демонстраций, манифестаций, агитаций, т. е. употребления насилия, хотя бы и нравственного только, для дела умиротворения. Такие действия нельзя сравнивать с общими молениями или адресами, челобитными к верховной власти. Есть два рода содействия умиротворению, последнее — мирное, а первое — воинственное. Допустим, что две паломнические экспедиции из двух Британии, европейской и американской (т. е. из Соединен<ных> Штатов), прибудут в Петербург и своими криками о мире так повлияют на конференцию5, что члены ее единогласно постановят полное разоружение, т. е. распущение всех солдат и моряков в чистую отставку; не скажут ли тогда все правительства, не исключая и России, что послы превысили власть? Эти два снежные кома, вышедшие из Англии и Американских Штатов, прокатившись по Америке и всей Европе, дойдя до Петербурга, вырастут в огромные лавины и, обрушившись на конференцию, могут вынудить ее к чему угодно. И надо думать, что эти люди, страдающие ревностию не по разуму, смотрят на солдат (подобно Вашкевичу6) как на свору дрессированных собак; действуют они, очевидно, по чувству, по страсти, а не по разуму, действуют, не думая, даже не зная, что все существующее имеет свои причины, и нужно действовать на причины, а не <на> следствия. Видно, что Стэд — из страны, где господствуют говорильни (парламенты), превратившиеся ныне в кричальни, бранильни, в смеяльни, в места драк; не возвращение ли это опять к кулачному праву, как несомненно возвратились мы ныне к той эпохе, когда ежеминутно ожидались нашествия неприятеля. Стэд — журналист, твердо верящий, что агитация всесильна, всемогуща, что агитацией можно сделать все, потому что все зло, по их<, журналистов,> мнению, зависит только от нежелания власти и вообще людей делать добро, зависит от нежелания лишь, а не от тех условий, в которые поставлена деятельность человеческая, вынуждающих людей делать зло, которого они не хотят; они не хотят знать, что только изменение этих условий сделает иною и самую деятельность человеческую. Это-то и доказывает трезвость проекта, требующего чрез всеобще-обязательное образование дать оружию иное лишь употребление, требующего не сейчасного разоружения, а лишь и такого употребления оружия, которое, развиваясь, несомненно приведет к миру и больше, чем к миру, а между тем этот проект не кричит «долой оружие» и держащих оружие не только не дерзает считать сворою собак, но считает их не хуже всех других, а даже лучше многих, не усвоивает себе презрительного к ним отношения, думая, что может приказать им бросить оружие.

Воронежский Музей хотел бы тоже откликнуться на призыв к умиротворению, как бы следовало назвать циркуляр 12 августа, окрещенный русскою и иностранною прессою именем — «разоружение». Вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, родина его Палестина, день его рождения есть день Рождества Христова, поэтому выставку и нужно сделать к Р<ождеству> Х<ристову>7; а Вы посетили весною настоящего года эти святые места и, конечно, не с тою целью, с какою был там осенью Черный Царь, враг мира и друг войны8; Вы были в городе мира (Иерусалиме) и, вероятно, привезли масличную ветвь с Елеонской горы, помянули у Гроба Спасителя собирателей и умиротворителей Русской земли, вывезли коллекцию видов замечательных мест Палестины, которую Вы и обещали выслать по письму Зверева9; но мы обращаемся к Вам с другой просьбой: Вы, видевший столько картин, картинных галерей, выставок, не можете ли указать, а еще лучше подобрать для выставки гравюры картин, которые относились бы к делу умиротворения, к делу мира. Впрочем, мы понимаем всю трудность и даже невозможность выполнения нашей просьбы; но желание содействовать всеми мирными способами делу мира заставляет нас обращаться с этою просьбою и к Вам, и к Вашему родственнику-художнику, и к другим знакомым Вам художникам в надежде, не выйдет ли что-нибудь из этого; может быть, самая невозможность нам кажется по нашему незнакомству с произведениями живописи. Нельзя ли попросить у Ю. П. Бартенева издание описания нового Кремлевского памятника?10

Если Вы не получили письма нашего последнего большого, в котором объяснено, почему нельзя читать Жуковскому статьи о памятнике Алекс<андру> III му без прочтения статьи о памятнике Алекс<андру> II му, мы постараемся восстановить это письмо11.

Николай Федорович свидетельствует свое глубокое почтение Вам, Вашей мамаше, гг. Северовым, Надежде Степановне и Ю. П. Бартеневым, И. М. Ивакину.

Глубоко Вас уважающий и душевно преданный

Н. Петерсон

8 декабря 1898 г.

Простите за небрежность письма. Переписывать решительно нет времени.

167.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

10 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Ваш ответ, что «стихотворение "Жить или не жить" будет напечатано в одной из следующих* книжек "Русск<ого> Вестника"»1, я оценил надлежащим образом. Просьбу об окончании стихотворения «Кремль»2 беру назад. Проповедь отца Зверева3, если была написана и произнесена, то будет напечатана в одной из следующих книжек какого-нибудь из духовных журналов и газет. О почтительном или непочтительном отношении к моим мыслям Юрия Петровича мне нет никакого дела4, и я решительно не могу понять, для чего Вы об этом пишете мне. О Вашем же непочтительном отношении к моим мыслям я окончательно убедился, получив письмо (от 1 го дек<абря>) от одного из сотрудников английского «Revue des Revues», живущего в Москве5. Я всегда думал, что Вы очень опасаетесь быть заподозренным в сочувственном отношении к моим мыслям, теперь в этом сомнения быть не может, да и дурного тут нет ничего. Вы имели право сделать перевод статьи о разоружении и послать от себя, как переводчика, к Стэду, но по какому праву Вы указали на меня как на автора статьи, этого я понять не могу. Препровождая к Вам письмо г. Роберта Лонга, прошу Вас передать ему, что я никаких сообщений к г. Стэду не посылал. Сделать это Вы обязаны, но можете заявить, что Вы не разделяете мнений, выраженных в этой заметке о разоружении, а послали ее как курьезную.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Вашей мамаше и гг. Северовым.

Глубокоуважающий и преданный

Н. Федоров.

10 декабря

1898

168.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 11 и 17 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Прежде всего надо повидаться с Лонгом и узнать, что ему хочется узнать1. Многое, по всей вероятности, Вы и сами ему разъясните; относительно же того, что Вы не решитесь разъяснять сами, сообщите сюда, и тотчас же получите ответ. Если, по болезни, личное свидание с Лонгом для Вас невозможно, то не напишете ли ему и не спросите ли его письменно разъяснения, чего ему нужно2. Вы можете беседовать с ним как переводчик статьи, а относительно автора статьи можно сказать, что его в Москве нет, что он и не объясняется по-английски и не желает быть известным. До получения вопросов от мистера Лонга мудрено догадаться, что ему нужно.

Поэтому просим Вас поспешить войти в сношение с Лонгом, — ведь он может и уехать из Москвы. Интересно знать, как они смотрят на посланную им статью и на письмо, при котором послана статья; во всяком случае видно, что они эту статью еще не поместили3. Интересно самого мистера Лонга расспросить, а все сведения, которые ему нужны, тотчас же будут доставлены.

По-видимому, можно бы послать мистеру Лонгу статью о Титуле4 или об умиротворении, писанную еще в 1895 г., с добавлением, что все сказанное в ней о России по отношению к континенту и его умиротворению относится и к Англии, и к Американским Штатам относительно умиротворения на океанах. Все присоединения, делаемые Англиею в Океании и Африке, нас радуют, как расширение области знания, из коего может возникнуть воздействие на землю как на одно целое5, когда умиротворение состоится. Радуемся этому как приближению эры мира, или — точнее — эры союза против слепой смертоносной силы природы. И нас даже очень огорчило, когда разнесся слух, к счастью ложный, что Америка отказывается от Филиппин6; это нас столько же огорчило, сколько обрадовало известие при самом начале войны, что американцы уже за Великим Океаном. В этом гигантском шаге мы видели уже слияние каналами двух океанов и замкнутые круги телеграфных проволок около земной планеты, как естественного магнита... Но нас глубоко огорчает хамское отношение к великому старцу Китаю7. (Это из новой статьи — «Эра мира или геджира войны»8.)

Надобно сказать также Лонгу, что статья 14 октября9 была написана гораздо раньше августа месяца, — она была уже готова на Пасху и только немного после этого добавлена.

Статью о титуле, которая была помещена в № 7 м «Русского Архива» за 1895 й год, не можем послать за неимением лишнего под руками экземпляра, не найдете ли Вы в Москве?.. Но прежде, чем давать ее мистеру Лонгу, надо внимательно прочитать и поправить знаки, особенно в том месте, где говорится об Урарту — Армении, которая задерживала падение царства Израильского и способствовала падению царства Иудейского, — так надо по смыслу, знаки же расставлены так, что ничего разобрать нельзя.

Николай Федорович свидетельствует свое глубочайшее почтение Вашей мамаше, гг. Северовым, он, я и жена моя также и Вам. Простите, тороплюсь. Дай Бог успеха в сношениях с Лонгом. Всею душею преданный и глубоко уважающий Н. Петерсон.

169.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 17 и 19 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Я не знаю, что именно нужно Стэду или Лонгу1, но если им нужно знать только об умиротворении, то и об этом есть почти во всех статьях, напечатанных в нынешнем году в Воронеже задолго до 12 го августа, но с неизбежным присоединением к умиротворению, или объединению, самого дела, для которого только оно и нужно. Особенно говорилось об умиротворении в статье «Воронежский Музей в 1998 м году»; говорилось о нем и в статье «О Титуле» и даже в коротенькой заметке о Баженовском Кремле («Русское Слово». 1 е октября 1897 г.); но главным образом говорится об этом в предисловии (в письме к редактору) к письму Достоевского2. Но можно ли будет познакомить Лонга с этим предисловием к письму Достоевского, судить об этом можете только Вы, после переговора с Лонгом. На Ваше же требование сказать об умиротворении в связи с общим смыслом учения нужно отвечать, что об умиротворении и нельзя даже говорить без связи с общим смыслом учения, т. е. умиротворение нельзя отделять от воскрешения не только по нравственной, но и по физической необходимости. В следующем, самом кратком определении задачи Конференции заключается все учение3:

Конференция, стоящая на высоте своего призвания, должна воинскую повинность т. е. повинность взаимного истребления, как выражение зависимости человеческого рода от слепой силы, — обратить посредством всеобще-обязательного образования, или познавания смертоносной силы природы, в нас и вне нас действующей, в повинность обращения этой слепой умерщвляющей силы в оживляющую, в повинность всеобщего возвращения жизни, т. е. воскрешения.

Такова полная, естественная, неискусственная постановка вопроса о задаче Конференции мира, или, вернее, союза против слепой силы природы, как основной, коренной причины раздора, частным случаем которого и является война. Следовательно, экспертами в этом деле не могут быть лишь дипломаты, юристы, экономисты, а должны быть представители всех знаний, только бы суеверия и предрассудки XIX века они не переносили в это дело, дело будущего века, в дело примирения чрез возвращение жизни умерщвленным, на которое XIX век смотрит чисто по-ребячески, думая, что можно уничтожить войну, не устранив причин вражды, причин в высшей степени законных.

Задача конференции прежде всего состоит в возвращении к старой, народной, священной воинской повинности, которая защищала землю как прах отцов, как Кремли, или кладбища; тогда как новый, секуляризованный милитаризм под землею, которую он призван защищать, разумеет богатства, в ней (золото, серебро, камен<ный> уголь) и на ней находящиеся, т. е. фабрики, заводы, магазины и пр. Конечно, для нашего времени глупо защищать прах отцов; но защищавшие его имели в виду, что прах этот имеет востати; только при этом пояснении защита праха отцов становится понятною и священною обязанностью. К сожалению, этих пояснений нужно слишком много, так как приходится излагать в самом кратком виде, так что, может быть, многое будет и непонятно, а если хотите понять, то надо приехать в Воронеж, потому что излагаемое здесь есть сокращение многих статей. Оговорившись, продолжаем...

При всеобщем умиротворении в защите праха отцов нужды уже не будет, и тогда защита, или силы, тратившиеся на эту защиту, будут обращаться на дело оживления посредством присущей всем людям, т. е. сынам человеческим, как разумным существам, способности познавания, которая не проявлялась в оживлении только по причине разъединения и вражды. Самое примирение, т. е. объединение, совершается ради оживления, или воскрешения. Говорить же о примирении (т. е. об уничтожении силы, проявляющейся в раздорах), о примирении без оживления, значит забывать, что человек ни уничтожить, ни создать ничего не может, а может лишь превращать и воссоздавать. Промышленность же, которая есть искусственное, мертвое воспроизведение тканей и органов человеческого тела (т. е. подделка), ни нравственно, ни физически не может быть эквивалентным замещением действительного разрушения жизни; т. е. война, как и всякая борьба, действительно лишает жизни, а промышленность, хотя бы присоединить к ней и все искусство, недействительно воспроизводит жизнь; а между тем из торгово-промышленных интересов ведутся войны и вводится всеобщая воинская повинность. Когда говорят, что ради непроизводительного милитаризма физические и духовные силы отвлекаются от естественного назначения, разумея под естественным назначением фабричную промышленность, впадают в страшную ошибку, потому что фабричная промышленность, дающая своим произведениям соблазнительную наружность, возбуждает вражду, и чем соблазнительнее наружность фабричных произведений, тем они враждоноснее. Естественному назначению более соответствует кустарная, зимняя промышленность, от земледелия не отвлекающаяся, произведения которой с лилиями не состязаются, не обманывают и войн не вызывают (но действительно естественной промышленности, или искусству, положено лишь слабое начало в гистотерапии и органотерапии). Поэтому Задача Конференции заключается в том, чтобы сделать милитаризм производительным, употребляя его для регуляции, которая не только земледелие избавит или должна избавить от неурожаев, но и кустарной промышленности окажет могучее содействие против фабричной.

(Продолжение в след<ующем> письме.)

Получили Вы письмо, в котором говорилось о выставке4, и что Вы об этом думаете; если приехали бы, то большое оказали бы содействие и устройству выставки, и обработке статей, которые имеются, — предварительно, впрочем, побывав и переговорив с Лонгом. По-видимому статья напечатана не была5, но будет ли напечатана и почему не печатается?!..

При сем прилагается статейка «31 я годовщина воронежского Окружного Суда»6, в которой тоже говорится об умиротворении и об участии в нем суда; если бы возможно было перепечатать ее где-либо, или только упомянуть, указать на нее было бы очень хорошо, — в особенности развив мысль, заключающуюся в статье.

Затем Никол<ай> Федорович посылает Вам пенсионную книжку и просит не присылать собственных денег, а именно получить из Казначейства деньги, которые там. Деньги у него еще есть, как он говорит, и самое тяжелое для него это идти в Казначейство, бесконечно ждать там и обращаться к чиновникам за получением денег, — он просит избавить его именно от этой необходимости. Начав об этом, позволю себе признаться и в следующем под строжайшим секретом от кого бы то ни было и особенно от Никол<ая> Федоров<ича>, который, к сожалению, так скор на гнев, единственный, кажется, его недостаток, происходящий от бесконечно большой любви; должен признаться, что обманываю Никол<ая> Федоровича, — плачу дороже за стол и квартиру, чем он думает и платит; весною вместо 4 рублей за квартиру без мебели я платил 6 руб. и кроме того купил диван и т. п., и во время пребывания Ник<олая> Федор<овича> истратил на него рублей 15 ть, мысленно вычитая эти деньги из долга, который Вы имеете за мной. Теперь же дело несколько затруднительнее, теперь я ему сказал, что квартира 5 р. 50 к., а плачу за нее — 7 р. (приплачиваю 1 р. 50 к.), стол 4 р. — приплачиваю 3 р. 50 к., так что приходится приплачивать по пяти [конец листа, следующий лист утрачен.]

170.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

19 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Прежде чем продолжать о задачах Конференции, необходимо сказать следующее: в прошлом письме говорилось о статье «Воронежский Музей в 1998 г.». Вы читали эту статью до 12 го августа; прочтите ее теперь, и Вы увидите, что она ближе к делу Конференции, чем статья «Разоружение» в «Новом Времени», поэтому очень бы хорошо было прочитать эту статью мистеру Лонгу1, но именно надо прочитать ему эту статью, пропустив все, что имеет местное значение, — поэтому именно самому Лонгу в руки эту статью давать не следует. Вероятно, и самому Лонгу будет приятно, если Вы вызоветесь прочитать ему статью, потому что это будет для него интересный и даровой урок русского языка, для изучения которого он и живет в Москве. — Теперь продолжается прошлое письмо2:

Вышеприведенное определение дела или задачи Конференции мира (Гаагской) есть лишь приложение закона, свойственного разумным существам, по которому всякая деятельность превращается в исследование природы, в нас и вне нас действующей, от которой мы находимся в полной зависимости*. — И военное дело состоит не в борьбе лишь с себе подобными, но и в борьбе со слепою, стихийною силою, и именно в этой последней области открывается для военного дела обширное поприще. Приложение вышеозначенного закона, — состоящего в обращении всякой деятельности в исследование, — ко всему военному делу избавит Конференцию от принятия произвольных мер. Так, по какому праву Конференция могла бы наложить (как кто-то предлагал) запрет на исследование взрывчатых веществ; тогда как исследование действия на атмосферные явления этих веществ не только совершенно законно, но и обязательно! Циркулярная нота (12 августа 1898 г.), сзывающая Конференцию для изыскания способов сохранения мира и облегчения от тягостей вооруженного мира, не должна предупреждать эти изыскания указанием на сокращение вооружений, как на способ облегчения, потому что тех же результатов, т. е. облегчения, можно достигнуть и чрез расширение воинской повинности; при расширении воинской повинности до возможно полной всеобщности, в мирное время люди не будут отвлекаемы ни от семей, ни от земли, которую обрабатывают, а лишь в свободное от полевых работ время будут собираемы в ротные, баталионные, полковые штабы, которые будут совпадать с гражданско-административными учреждениями. Тогда и содержание таких войск не будет стоить громадных сумм, как ныне. Улучшенные же при этом пути сообщения, необходимые для быстрого сбора войск, не могут считаться непроизводительными тратами, — пути сообщения и так необходимы.

-------------------------

Затем очень интересно знать, что такое этот мистер Лонг? Статьи его, которые Вы встречали, какого содержания, — юридические, экономические, естественные или какие?!..

Что за странный контраст между заграницею и Россиею в отношении Циркуляра об умиротворении! За границей доходят до Бог знает чего, составляют митинги, комиссии, — Стэд не единственный устроитель агитации...3 У нас же полнейшее равнодушие, можно сказать летаргия! — Мы читали одну проповедь на день тезоименитства Государя Императора4; в этой проповеди исчисляются все благодеяния его: пожертвования на голодающих, поддержка церковно-приходских школ и проч., а о циркуляре об умиротворении ни слова!.. Что это такое? Вся ли уже Россия поражена летаргиею или только некоторые лишь органы?!.. Ваш опрос5, очень короткий, по-видимому, свидетельствует, что народ относится к циркуляру живее, чем наша интеллигенция... Кстати, и наша проповедь была произнесена 6 го декабря, но не в Воронеже, а в пригородной слободе «Придаче», произнесена учеником VI го класса Семинарии6 с некоторыми изменениями, незначительными, впрочем. Будет ли напечатана, еще не знаем. Есть и еще две проповеди — на Рождество Христово, специально приспособленная к кадетскому корпусу, и на новый год...7 Вот до какого безумия дошли: сочиняются проповеди, которые никогда, может быть, и произнесены не будут. Почти каждый день пишем Вам, и все еще остается много несказанного; поэтому-то и необходимо личное свидание; но нам пути к Вам заказаны, потому что крылья связаны.

171.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

20 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Указание на статью о титуле1 было сделано по следующему обстоятельству: в № «Нового Времени» от 8 декабря (Внешние известия) приводится выписка из статьи Стэда, в которой он начинает вопрос об умиротворении в обширном смысле с деда нынешнего Государя2; а между тем этот вопрос был начат еще Александром I м (Священный союз — тоже вопрос о мире3), братом прадеда нынешнего Государя, так что это вопрос династический в противоположность Пруссии, для которой теория огня и меча, к сожалению, есть также династическая. Статья же, напечатанная еще за несколько лет до 12 августа 1898 г., — смысл всей Русской Истории видит в умиротворении, или объединении; говорим о статье «Еще о титуле». Сообщать статью о титуле необходимо с таким предисловием.

Затем весьма было бы желательно знать, что именно поручено Стэдом мистеру Лонгу узнать от автора статьи 14 октября. Если ему поручено войти в сношение, то ради чего-либо, и не может ли мистер Лонг показать самое письмо Стэда, в котором он делает ему поручение4, так как, не читая самой статьи, мистер Лонг едва ли мог надлежащим образом и формулировать то, что Стэд желает знать от автора статьи. Самое лучшее, конечно, если бы Лонг разрешил выписать из письма Стэда то, что относится до статьи «Нового Времени» и автора ее...

В сущности говоря, те основания, которые со слов Лонга в начале Вашего письма Вы приводите к ненапечатанию посланной к Стэду статьи5, к ней не относятся, статья эта никаких разоблачений не делает, и есть мнение одного или нескольких лиц, необязательное ни для кого, не исключая и Стэда, если бы даже он и поместил статью в своем журнале. Впрочем, после беседы с Вами и сам Лонг пришел, кажется, к убеждению, что статья может быть напечатана; а если он прочтет ее, и притом с Вашими объяснениями, он еще более укрепится в мысли, что статья не только может, но должна быть напечатана. Прочтя самую статью, он, вероятно, поймет и то, что требуется не сокращение, а именно расширение воинской повинности на всех без всяких исключений, причем она, <воинская повинность,> и теряет свой специальный характер, так что путем расширения военной повинности мы и придем к уничтожению того, что называется милитаризмом.

Из полученных уже Вами писем Вы увидите, что мы просим Вас, если возможно будет, познакомить Лонга с статьями — «Воронежский музей 1998 г.» (напечатана в июне настоящего года в газ<ете> «Дон») и с предисловием к письму Достоевского; но эти статьи необходимо не давать, а прочитать Лонгу, потому что из первой статьи надо многое выпустить. Прочитав статьи, Вы дадите Лонгу два бесплатных урока русского языка, за которые он, конечно, будет Вам очень благодарен.

Теперь следовало бы продолжать предыдущие два письма о Конференции6, теперь следовало бы говорить об обращении нынешней, которую можно назвать городскою, воинской повинности в сельскую, или об обращении города в могучее село, но об этом в следующем письме.

В заключение, опять повторим свою просьбу, если это Вас, конечно, не стеснит, приехать в Воронеж. Просим об этом потому без стеснения, что Вы, собственно, любите путешествовать; личное же свидание с Вами дало бы возможность и Вас спросить о многом, и многое сообщить.

Николай Федорович свидетельствует свое глубокое почтение Вам, Вашей мамаше, гг. Северовым, Надежде Степановне и Ю. П. Бартеневым и И. М. Ивакину.

Глубоко Вас уважающий и всею душею Вам преданный Н. Петерсон.

20 го декабря

1898 года.

Г. Воронеж.

172.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

24 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Не получая от Вас давно писем, мы думаем, не опасаетесь ли Вы сообщить голую истину; но говоря о конференции, стоящей на высоте своего призвания, мы никак не думали, что предстоящая конференция может достигнуть этой высоты, ведь это значит рассчитывать на то, что члены конференции будут свободны от суеверий и предрассудков как нового, так и средневекового времени. Мы не думали, чтобы и Лонг, и Стэд могли бы согласиться с тою задачею, которая должна бы быть поставлена Конференции об умиротворении1 и которая заключается в обращении воинской повинности чрез всеобщее обязательное образование в повинность воскрешения. Поэтому мы уже готовы услыхать от них самое худшее, но нам необходимо знать настоящее их мнение, потому что если они не могут согласиться на такую постановку Конференции, как это следует по существу ее, то они легко убедятся в невозможности умиротворения без замены действительного умерщвления действительным оживлением, ибо, умерщвляя действительно, человек в виде всей промышленности и всего искусства дает изображение, образ лишь жизни, а не действительную жизнь. Можно ли, однако, согласиться на то, что человек предназначен действительно умерщвлять и только мнимо, недействительно восстановлять жизнь, и даже отвергать всякие попытки к объединению для действительного оживления, т. е. для такой цели, которая, казалось бы, есть самая естественная и необходимая, ибо давать взамен убитого портрет или статую, облеченную в самые лучшие одежды, вооруженную всеми искусствен<ными> органами, — разве это эквивалентное замещение убитого, если бы и поставить эту статую даже под свод, т. е. под искусственное небо и проч. Убедясь же в невозможности разоружения, или сокращения вооружений при настоящем положении, легко могут согласиться на то, чтобы Конференция, или совокупность представителей всех государств, приняла бы обязательство ввести всеобщеобязательное образование, как средство осуществления всеобщего умиротворения. Такая задача, если бы и не была принята — и даже наверное не будет принята — Конференциею, то встретила бы, во всяком случае, сочувствие в обществе, в особенности в нашем обществе, которое верит во всемогущество образования, хотя оно этого всемогущества вовсе не имеет. Конференция, если она действительно имеет целью умиротворение, должна начаться принятием представителями всех государств — вместе с призывом всех к защите — и обязанности дать образование всем без исключения, т. е. призвать всех, как наделенных разумом, к познанию не имеющей разума силы природы, которая притом и ставит всех нас во враждебные друг к другу отношения и именно чрез промышленность и торговлю, конечно, городскую, крупную, а не чрез кустарную, сельскую, т. е. мелкую.

Можно бы познакомить Лонга с началом и концом статьи о Каразине, напечатанной в «Русском Архиве» за 1892 г. № 5 м, кажется2.

Кстати, не спросите ли Лонга, было ли в Англии что-либо подобное нашим обыденным церквам?

Посылаем Вам объявление о предстоящей выставке в Воронеже, из которого Вы увидите, что альбом к Кремлевскому памятнику Александра II го мы просили не для себя, а для выставки. Жаль только, что в этом объявлении не упомянут и Ю. П. Бартенев3; но это не по нашей вине, а по торопливости Зверева, с которым приходится видеться и редко, и все только наскоро. Если Вы подумали, что альбом к памятнику Александра II го нужен для восстановления погибшей в редакции «Московских Ведомостей» статьи4, то это Вы ошиблись, и в письмах наших этого не было. Не погибла бы и заметка о памятнике Александру III му, которой от Ю. П. Бартенева еще не получали5.

Посылаемая вырезка есть некоторое приглашение посетить выставку, посетить Музей. Хотя на выставке будет то, что Вам известно хорошо, но Музея Вы все-таки не видали; главным образом дело будет заключаться в том смысле, который желательно придать выставке6, и Ваш приезд помог бы весьма осуществлению этого желания. Целая комната будет отведена памятнику Александра II го и трем Римам; очень бы нужно было храм Петра в Риме (в большом виде) и Успенский собор7, — кажется, есть новое издание Родионова, очень бы хорошо его иметь на время лишь выставки, а не покупать ни в каком случае.

Николай Федорович свидетельствует Вам, Вашей мамаше, гг. Северовым, Надежде Степановне, Ю. П. и П. И. Бартеневым, И. М. Ивакину свое глубокое почтение и поздравляет с праздником Рождества Христова, с праздником мира.

И я с своей стороны приношу поздравление с великим праздником Вам, Петру Ивановичу, Юрию Петровичу Бартеневым и Ивану Михайловичу Ивакину. Н<иколай> Ф<едорович> просит Вас еще раз поблагодарить И. М. Ивакина за присылку видов для Л. Г. Соловьева и напомнить ему об обещании сделать фотографический снимок с Музея со статуею наверху8, который находится у Щукина9.

Глубоко Вас уважающий и душевно преданный

Н. Петерсон.

1898 года

24 декабря.

P.S. На выставке, между прочим, будет пятьдесят номеров изображений Рождества Христова.

173.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

28 декабря 1898. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Прежде всего Николай Федорович благодарит Вас за радостную весть и благодарит за то, что нерадостные вести Вы сообщаете ему не непосредственно; благодарит за избавление от неприятности получения пенсии из Казначейства1, а относительно новой книжки заботиться не предстоит надобности, — при помощи Бушеры2 Н<иколай> Ф<едорович> получил уже книжку и на новый год.

Никол<ай> Федор<ович> находит необходимым познакомить Лонга с содержанием последнего к Вам письма3, в котором говорится о принятии всеми государствами, участвующими в конференции, обязательства ввести у себя всеобщее образование, в котором наглядное преподавание соединено было бы с наблюдениями и опытом повсеместными, т. е. чтобы образование было соединено с расширением самого знания, без чего образование не имеет значения, — и таким образом наука сделалась бы выводом из наблюдений не кое-где, кое-когда и кое-кем сделанных, наука стала бы выводом из наблюдений, делаемых постоянно, повсеместно и по общему плану, производимых везде, всегда и всеми; этим путем и войско, в которое должны быть обращены целые народы без всяких исключений, сделается естествоиспытательною силою. Принятие обязательства ввести всеобщее образование в связи с расширением самого знания, казалось бы, не может встретить в наше время никакого возражения, тем более, что принятие такого обязательства конференциею не помешает ей принять и другие, как установление Божьего мира, обязательства не усиливать вооружений на несколько лет, делать предупреждения, в случае необходимости объявить войну и т. п., хотя все эти, в сущности незначительные, обязательства встретят значительные препятствия. Так, прежде всего, принятие их требует непременно полного единогласия, так что несогласие одного лишь голоса сорвет весь сейм (или конференцию о мире), как это говорилось в старину. И этот голос уже есть, — Германия рассчитала усиление своих вооружений уже на большее число лет, чем Стэд требует для Божьего мира. А что будет делать Россия, если Англия объявит войну Франции, — откажется ли она от дела умиротворения или окажется ненадежным союзником, в чем ее уже и обвиняли по делу о Фашоде4. И таких вопросов, по всей вероятности, окажется множество; тогда как вопрос о принятии на себя обязательства всеобщего образования с производством тех опытов, о которых говорится в статье «Нового Времени»5 и которые ведут к расширению самой области знания, — принятие на себя такого обязательства вынуждало бы не только к миру, но и к всеобщему союзу, т. е. принятие такого обязательства и было бы союзом всех народов для обеспечения себя от голода, язвы и т. д., полагая, что такое знание, такое зоркое наблюдение за всеми явлениями должно раскрыть причины и неурожаев, и моровых поветрий и пр. Конечно, в статье «Нового Времени» говорится об этом весьма недостаточно, и теперь готовится новая статья о задачах Конференции о мире6, или, точнее, о союзе.

Николай Федорович свидетельствует Вам, Вашей мамаше, гг. Северовым, Бартеневым, Ивакину свое глубокое почтение и ждет от Вас дальнейших известий о сношениях с Лонгом, и особенно благодарит за поспешность, с которою Вы постарались изгладить неприятное впечатление от известия в письме от 23 декабря письмом от 24 декабря7, т. е. тотчас же, на другой же день.

Примите и от меня глубочайшую благодарность за добрую весть, предвещающую и еще более добрые вести, которых и ждем с большим нетерпением.

Глубоко Вас уважающий и душевно преданный Н. Петерсон.

28 декабря 1898 года.

P.S. Перепишем и пришлем Вам три проповеди8, которые должны понравиться Стэду уже потому, что он может смотреть на них как на агитацию в пользу мира.

1899

174.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Начало января 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Честь имеем поздравить Вас с наступившим новым годом и от всего сердца желаем Вам и всем близким Вам доброго здоровья и возможного благополучия.

Статью о титуле следовало бы, конечно, дать Лонгу1; но англичане эту статью примут за оправдание, за идеализацию, за апофеоз агрессивной политики, и не вполне будут неправы. Но мы уже писали Вам, что радуемся агрессивной политике и самой Англии, насколько эта политика касается морей и океанов и если она будет связана с расширением знания, систематическим исследованием захваченных местностей2, т. е. с устройством в таких местах обсерваторий, научных разного рода станций, словом — всенаучного музея. Было бы особенно интересно, если бы Вы поподробнее изложили возражения Лонга. Что собственно разумел Лонг под общеобразовательным значением войска, отделяя его от воспитательного? Если он разумел под этим — расширение самого знания, т. е. обращение войска в познавательную, естествоиспытательную силу, то сокращение войска, воинской повинности, в числе ли, или же во времени службы, будет умалять значение войска в этом отношении. При действительной всеобщности воинской повинности, каждый новорожденный тотчас же призывается на службу, каждая акушерка есть член приемной комиссии, всякий новорожденный становится предметом исследования и попечения научного; исследование каждого призываемого на службу, — что в настоящее время делается в несколько минут, в полчаса, много час, — расширяется на целый курс, начинающийся с самого момента рождения, и по мере возраста призываемого, по мере того как он входит в разум, призываемый из пассивного предмета исследования становится активным и сам принимает участие в исследовании и себя, и всего окружающего. Все сказанное есть не что иное, как приложение закона, необходимо свойственного разумным существам, закона, по которому всякая деятельность должна превращаться в исследование, ведущее к тому, чтобы все стало предметом знания и все познающими. Регуляция всего, что происходит в настоящее время слепо, регуляция слепой силы, в нас и вне нас действующей, и будет результатом приложения вышесказанного закона. Этот же закон всеобщего исследования в статье «XXXI я годовщина Воронежского Окружного Суда» был применен к Окружному Суду, как он должен быть применен и ко всем возможным учреждениям, низшим и высшим, в видах умиротворения. Конечно, о сейчасности тут и речи быть не может; однако невозможности в предлагаемом, очевидно, нет, а трудности велики; для начала же предлагается самый незначительный шаг, только введение тех наблюдений и опытов (особенно с орудием рекогносцировок, т. е. с Каразинским аппаратом), о которых говорится в статье «Разоружение». Согласиться представителям держав, участвующих в конференции, принять на себя взаимные обязательства ввести в войска всех этих держав такие наблюдения и опыты, казалось бы, нетрудно, если только Конференция не захочет ограничиться одним Божьим миром, т. е. остаться совершенно бесплодною. Стэд, приглашая к установлению Божьего мира, т. е. того, что было во времена средневекового варварства, когда была война всех против всех, — высказал, очевидно сам того не сознавая, ту страшную истину, что мы опять пришли в то самое состояние, при котором нет ни одного места, безопасного от ужасов войны, и ужасы эти могут нагрянуть повсюду с быстротою парового или даже электрического поезда (можно сказать — полета). Об этом состоянии имеется особая статья под заглавием «Военная Эволюция»3. Мы пришли в такое состояние, при котором требуется хотя короткое и непрочное перемирие, но называть это перемирие Божьим не есть ли оскорбление Бога, не явное ли это нарушение 3 й заповеди?!..4

Приносим Вам глубокую благодарность за Вашу возню с Лонгом, которая не м<ожет> б<ыть> особенно приятной. Если Вы дали Лонгу статью Чистякова5, то нельзя ли спросить его, — в истории их полков упоминается ли о мирных подвигах войск?..

Никол<ай> Федорович просит Вас передать его поклоны и поздравления с новым годом, а также пожелания всего лучшего Вашей мамаше, гг. Северовым, Бартеневым, Ивакину.

Глубоко Вас уважающий и душевно Вам преданный

Н. Петерсон

175.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

11 января 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович Ничего удручающего в известиях, Вами сообщенных, я не нахожу. Из Вашего письма видно, какую кремацию производят новоизобретенные орудия1, но еще не известно, какое действие производят эти орудия на другие явления. Пруссия несомненно желает зла, изобретая такие орудия, но почему бы России не сделать попытки обратить это зло в добро!

Говорить с народом о воздействии на природу нужно, мне кажется, не словом, а делом. Дать, напр<имер>, дождь в бездождие. Если же говорить словом, то словом Божиим. В обладании землею дано нам от Бога дело. А мы обладание землею заменили взаимным поеданием. Поедом едим друг друга и не в войне лишь, но и в мире. — Это последнее, если и не Божие, то народное слово, в коем слышно, однако, что-то Божие — «Заповедь же обладайте как объясняет Властов, — по мнению некоторых толкователей, указывает на постоянное овладение силами природы посредством изучения ее законов»2.

Если народ равнодушен к сокращению вооружений, то, следовательно, они — еще не тяжелы и их можно расширить, что еще более облегчит народ, как об этом было писано. Больше всего нужно бояться удачи конференции, т. е. сокращения, которое, будучи исполнено лишь Россиею, сделает ее жертвою бессовестного Запада.

Уж не полагаете ли Вы, восхваляя агитацию, что Россия не вооружается благодаря лишь агитации Стэда и что достаточно его появления в Германии, чтобы прекратились вооружения!

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Вашей мамаше и гг. Северовым, Надежде Степановне и Юрию Петровичу3. Не могу понять, для чего он удерживает заметку о памятнике Алексан<дру> III му4, переполненную противоречиями. Между прочим напомните ему и о рукописи «О Св. Троице и полн<ом> знании»5. Очень Вам благодарен за все Ваши хлопоты с мистером Лонгом.

Не потому ли не доходят до Вас письма Лонга, что он неверно пишет Ваш адрес, иначе как понять, что до Вас не дошел циркуляр Стэда6, который наверно был послан Вам Лонгом и во второй раз.

Николай Павлович7 свидетельствует Вам свое глубокое почтение. Он очень занят теперь отчетами.

1899. 11 декабря

Душевно Вам преданный

Н. Федоров

176.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

12 января 1899. Воронеж

Глубокоуважаемому и дорогому автору статьи о кремации «Любовь погибает»1 Владимиру Александровичу.

(Дополнение к письму от 11 января)

Если не преувеличены известия о действии на трупы новоизобретенных орудий2, то разницы в отношении народа к вопросу о войне и умиротворению и к вопросу о кремации не будет. Бездушная интеллигенция, смотрящая с гигиенической точки3, вероятно, очень возрадуется новому изобретению, а народ не придет ли в ужас от орудий, не убивающих только, но и производящих огненное погребение, которое, по народному воззрению, — ничего неясного и смутного в себе не заключающему, — лишает убитых не только настоящей, но и будущей жизни. Люди из народа решатся ли стрелять даже в творцов этого адского изобретения? Конференция, из интеллигентов состоящая, мнений народных не знающая и презирающая их, может и не обратить внимания на это новое усложнение вопроса о войне и мире.

Мне кажется, автору статьи «Любовь погибает» следовало бы сказать о новых пушках, которые совсем погубят любовь, потому я спешу написать, хотя и думаю, что ничего-то Вы делать не будете4, а это было бы, однако, первым добром, извлеченным из немецкого зла.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Вашей мамаше и гг. Северовым.

Душевно преданный

Н. Федоров

12 января

1899 г.

P.S. Новоизобретенная пушка будет славою Пруссии и гордостью ее черного царя5, будет украшением Юбилейной выставки XIX го века6, ибо если каждая рана будет сопровождаться горением, то битвы обратятся не в кремацию лишь трупов, но и в сожигание живых людей. Не имеет ли в виду новое изобретение действовать страхом на народ, пользуясь его убеждениями? После таких успехов в деле истребления не произойдет ли реакция?

177.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

22 января 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Николай Федорович просит Вас извинить его, что, не испросив Вашего согласия, он решается послать Вам свою пенсионную книжку и просит Вас получить его январскую пенсию; получив же, удержать и деньги, и книжку у себя, так как Никол<ай> Федор<ович> в половине февраля думает поехать в Москву, чтобы поселиться не в самой Москве, а около нее, в Подольске или Сергиевском Посаде, где из этих мест можно найти подешевле комнатку1. Не можете ли Вы или И. М. Ивакин сделать ему в этом отношении каких-либо указаний, так как Вы знакомы с Подольском, а Иван Михайлович знаком и с Подольском, и с Сергиевым Посадом в особенности, где у него есть и знакомые, — не может ли он кому-либо из них написать по поводу комнатки для Никол<ая> Федор<овича>, который бы, приехав в Москву, где он думает пробыть не больше дня, мог бы отправиться к новому месту жительства, имея уже некоторые указания насчет будущего своего обиталища2.

Никол<ай> Федор<ович> очень сожалеет, что Вы ни слова не сообщили из того, что говорил с Вами Лонг в последнее посещение; ведь Вы говорили же с ним что-нибудь. Не сказал ли он чего-либо о статейке «Еще о титуле»3 и о других, которые Вы давали ему; счел ли он нужным отправить их к Стэду или же возвратил их? Все это очень интересно знать. Если Вы опасаетесь очень огорчить Никол<ая> Федор<овича> сообщением неблагоприятных отзывов, то это напрасно, он привык уже и к невниманию и к непониманию, а знать отзывы ему необходимо, потому что отзывы эти, мало огорчая, вызывают на что-либо новое, более разъясняющее общее дело, общую задачу.

При сем прилагается листок начатого было Никол<аем> Федор<овичем> письма к Вам, которое осталось неоконченным4, потому что я вырвался ненадолго от своих служебных занятий... После написания этого Никол<ай> Федор<ович> решил не посылать Вам написанного им, чтобы не утруждать Вас разбором того, как он выразился, что и сам плохо разбирает, в письме же, своеручно написанном Никол<аем> Федор<овичем>, к сведению, сообщенному Григорием Александровичем5, присоединялся следующий факт из статьи «Памирский поход» («Историч<еский> Вестн<ик>», 1898 г., октябрь, стр. 157 я), в которой говорится о построении укрепления на Памире и между прочим сказано, что в укреплении вместе со складом вещей, пороховым погребом находится и метеорологическая будка, как бы необходимая принадлежность этой крепостцы6. А затем в письме было выражено желание, чтобы Григорий Александрович указал в особом реферате на необходимость введения наблюдений в нашей армии при стрельбе и на маневрах, а чрез конференцию и международные договоры привлечь к таким наблюдениям и армии всех других народов. Затем Ник<олай> Федорович выражал радость, что пророчество его по отношению к Вам не исполнилось7; он в этом случае никак уже не последует по стопам пророка Ионы, огорчившегося неисполнению его пророчества. Никол<ай> Федор<ович> будет сожалеть, если в Вашу новую статью не вошло то, что Вы слышали по поводу кремации после напечатания статьи — «Любовь погибает»...

Никол<ай> Федорович свидетельствует Вам, Вашей мамаше, гг. Северовым, Н. С, Ю. П. Бартеневым и И. М. Ивакину свое почтение и шлет свои поклоны.

Пользуюсь и я случаем засвидетельствовать Вам мое глубокое почтение. С нетерпением ждем появления Вашей статьи. Глубоко Вас уважающий и душевно Вам преданный Н. Петерсон.

22 января 1899 года.

178.

Н. П. ПЕТЕРСОН, Н. Ф. ФЕДОРОВ — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

10 февраля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Думали поместить Вашу статью1 в одном из Воронежских изданий, но все они оказались для нас закрытыми; сам Губернатор не находит ничего возмутительного в таких вычеркиваниях цензора, как из фразы «царь философов Кант» — слова царь и т. п.2, сам Губернатор находит, что всякое упоминание о циркуляре 12 го августа нуждается в разрешении Министра Двора...

Николай Федорович теперь не совсем здоров и напишет Вам о Вашем стихотворении3 несколько поправившись, если успеет сделать это до отъезда в Москву. Я с своей стороны приношу Вам глубокую благодарность за присылку и мне этого прекрасного стихотворения; буду ждать того стихотворения, которое предполагается поместить в мартовской книжке «Русск<ого> Вестника», а также и в апрельской4. Кстати, Николаю Федоровичу хотелось бы знать, кто это такой А. Г., написавший «Забытая философия»5; если Вы этого не знаете, то можете узнать чрез Георгиевского6, а он это должен знать.

Николай Федорович приносит Вам глубокую благодарность за присылку стихотворения и статьи, и за все Ваши о нем заботы. Он свидетельствует свое почтение и кланяется Вам и всем Вашим.

К величайшему сожалению, я последнее время совсем не помогаю Николаю Федоровичу, потому что служебные дела отнимают у меня все время.

Глубоко Вас уважающий и всею душею Вам преданный

Н. Петерсон.

10 февраля 1899 года.

Воронеж

179.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

3 марта 1899. Сергиев Посад

Глубокоуважаемый Николай Павлович

В письме г-жи Н. В.1 указан следующий адрес: Острожный бугор, д. № 1 й кв. Мазуренко2 для Н. В. В Воронеже она была проездом и уезжает, т. е. хотела уехать 25 февраля. Узнайте о ее местожительстве в кв<артире> Мазуренко или у Вашкевича3 и объясните им, почему я не мог исполнить желания г жи Н. В. Я выехал из Воронежа в самый день смерти Яков<а> Федоровича Браве 15 февр<аля>, а 24 февр<аля>, в тот день, когда она прислала Вам письмо и Некролог4, я вместе с Вл<адимиром> Алек<сандровичем> Кож<евниковым> составили заметку в память Я<кова> Ф<едоровича> и отправили к Г. А. Джаншиеву с просьбою напечатать в «Рус<ских> Ведомостях»5. Письмо Ваше с письмами Энгельгардта и Н. В. было получено мною 2 го марта6. Я очень сожалею, что не мог видеться с г жою Н. В.

Письмо Энгельгардта, сухое и холодное, не обещает ничего доброго. Остается ждать ответа на то, что Вы ему послали7.

Мой адрес: Московская губ., Сергиев посад, Московская улица, дом Бурцева.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение и благодарность Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Искренне уважающий и любящий Н. Федоров

3 марта 1899 г.

180.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

21 марта 1899. Сергиев Посад

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Благодаря только Вам, я еще вчера мог прочитать в № 8280, 17 марта, «Нового времени» статью «Военные мысли о штатском деле»1. Это разбор, и очень дельный, статьи 14 октября «о разоружении», хотя автору В. Симонову, конечно, неизвестно, что статья о разоружении есть лишь введение в вопрос об обращении разрушительной силы в воссозидательную. Этому вопросу, согласно с Вашим и С. М. Северова мнением, нужно предпослать другой вопрос, хотя решенный, но неисследованный. Это вопрос об условности или безусловности пророчеств2 (см. пророче<ство> Иеремии XVIII, 7 и след.) о кончине или разрушении мира, который, т. е. вопрос, нужно начинать от пророчества о кончине Ниневии и кончать пророчеством о кончине Иерусалима и кончине всего мира. Если книгу пророка Ионы — первого пророка первой мировой Империи — признать, как это делает Властов, общим вступлением в отдел пророческих книг, но не Ветхого только, а и Нового завета3, то все сказанное против безусловности пророчества о разрушении Ниневии еще с большею силою может быть сказано о безусловности пророчества о разрушении всего мира, ибо Бог пророка Ионы есть Бог и творца Апокалипсиса. Было бы неслыханною дерзостью подумать, что Христос или ученик Его Иоанн мог бы выразить сожаление о неисполнении пророчеств о кончине мира. Вопрос о кончине мира может быть, по моему мнению, выражен следующим образом: Будет ли Кончина мiра страшною катастрофою или же мирным переходом, без войн, без естественных бедствий, в мир, правимый разумным существом? Иначе сказать, останутся ли люди противниками воли Божией, как теперь, или же, объединясь, станут орудиями Бога в деле обращения разрушительной силы в воссозидательную*. В этом вопросе заключается вся задача Конференции.

Вопрос об условности кончины или разрушения мира еще лучше разрешается следующими установлениями у сирохалдейцев, соединению с которыми положено начало в прошлом году5. Есть у сирохалдейцев праздник — один из пяти важнейших — Среда общественного моления ниневитян. Есть у них и трехдневный пост общественного моления ниневитян, который полагается за 20 дней до Великого Поста, т. е. недели приготовительные к посту начинаются трехдневным молением ниневитян, окончившимся спасением Ниневии от разрушения. Не подтверждает ли это установление ту мысль, что и вся четыредесятница есть моление о спасении всего мира от разрушения. Надо еще прибавить, что в некоторых текстах книги Ионы читается вместо трех дней 40 дней.

В Среду общественного моления ниневитян совершается Литургия Нестория6, в которой есть замечательные молитвы об угнетателях: «...Испрашиваем Твоего милосердия для всех наших врагов... Не о суде или мщении молимся Тебе, Г<оспо>ди Боже, но о сострадании и спасении... ибо Ты хочешь всем людям спастися и в разум истины идти»7. На основании молитв за угнетателей можно молиться о спасении Антихриста и Чер<ного> Царя Немецкого, который, признавая безусловность кончины мира, отвергает возможность умиротворения. Очень сожалею, что в кратком письме не мог полнее и яснее изложить этот вопрос.

Сегодня, 20 марта, получил письмо от Н. Стороженка8. Ответ пришлю для передачи ему — Н<иколаю> Ильичу Стороженке9. Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам10.

Любящий и уважающий Вас Н. Федоров.

Боюсь, что вы не разберете моего марания.

21 марта

1899 г.

181.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

23 марта 1899. Сергиев Посад

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович. Препровождая к Вам ответ или проект ответа на это письмо1, полученное мною 20 марта в субботу, а посланное или в пятницу, или пятнадцатого, я прошу Вас прочитать этот ответ со вниманием, и если найдете что-нибудь прибавить или убавить, то возвратить это письмо ко мне; в противном случае, отрезав верхнюю часть письма, отправить по принадлежности в Музей к Н. И. Стороженко2. К Вам послано уже 2-а письма от 193 и 21 марта. Кланяйтесь всем Вашим.

Искренне уважающий и любящий

Н. Федоров.

182.

Н. И. СТОРОЖЕНКО

23 марта 1899. Сергиев Посад

Глубокоуважаемый

Николай Ильич

Искренно признателен Вам и Михаилу Алексеевичу1 за предложение принять участие в подготовительной работе для Пушкинской Выставки2. Но я очень мало знаком с Пушкинскою литературою и должен сознаться, что не могу разделять такого нынешнего крайнего увлечения, которое, по-видимому, ничего не признает, кроме Поэзии, в Поэзии же знает лишь Пушкина. В виду такого болезненного увлечения, говорить нынешним Парнасцам, что существует другой вопрос, к изучению которого мог бы содействовать Музей, совершенно бесплодно3.

Не увлекаясь Пушкиным, я вполне разделяю банальное, как Вы называете, мнение о евреях, банальное, т. е. мнение, исходящее от тех, которые от них, от евреев, страдают. Что касается Браве, то он своею добровольною, самоотверженною деятельностью искупил невольный грех еврейского происхождения4. В «Русских Ведом<остях>» в заметке о Браве 11 марта очевидно есть пропуски, не обозначенные точками, как бы это следовало5. Надеюсь, что Вы, хорошо знающий заслуги Браве для Музея, поместите в «Рус<ских> Вед<омостях>» просьбу о доставлении портрета Браве6, если он у кого-нибудь окажется, и такою просьбою избавите Музей от нарекания в неблагодарности, если портрета и не найдется.

Еще раз благодарю и М<ихаила> Ал<ексеевича>, и Вас за предложение; хотя я и отказываюсь от настоящего предложения, но очень желаю, чтобы нашлась такая работа, в которой и я мог бы быть полезен, несмотря на свою старость.

Готовый к услугам,

искренне уважающий

Н. Федоров.

183.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

24 марта 1899. Сергиев Посад

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Вы очень порадовали меня обещанием приехать в субботу или на будущей неделе. Этот будущий приезд, как все прошедшие, и очень многое другое нужно отнести к самоотвержению с Вашей стороны, ничем не искупаемому с моей стороны. Вашим приездом Вы не только доставите мне величайшую радость, но и очень большую пользу. У меня уже подготовлено письмо к автору «Военных мыслей о штатском деле»1, а также нужно написать «Об условности пророчеств о кончине мира», кратко изложенное в письме к Вам 21 марта2. Это последнее письмо, а также письмо от 23 марта с ответом Стороженко3 я опустил в ящик на станции железной дороги, что, однако, как оказывается, не ускоряет отправки писем.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне и Сергею и Михаилу Михайловичам.

Искренно любящий и глубоко уважающий Н. Федоров.

P.S. Сейчас получил письмо от Н. П. Петерсона. «3 го марта, — говорит он в письме ко мне, — я получил частное известие (которое подтверждения еще не получило, но по-видимому сомнения возбуждать не может), что назначен членом Суда в Асхабад»4.

Письма Ваши получил и за оттиск послал Вам благодарственное письмо5.

24 марта

1899 г.

184.

В. Я. СИМОНОВУ

29 марта 1899. Москва

Москва1. 29 март<а> [18]99

М<илостивый> Г<осударь>.

Выраженный в Вашей статье «Воен<ные> мысли о штат<ском> деле» доброжелательный отзыв о статье «О разоружении», отзыв даже изумительно доброжелательный, дает мне смелость представить на Ваше усмотрение некоторые мысли в разъяснение вопроса, Вас заинтересовавшего. Вы совершенно верно определяете сущность статьи, говоря, что она «состоит в том, чтобы тот громадный запас энергии, который с такими заботами, жертвами и денежными затратами собран в виде армии, употребить на дело»2. Позволяю себе только пояснить, что под этим делом нельзя разуметь дело, которое достаточно было бы назвать «общеполезным»; дело это должно быть названо безусловно-необходимым, насущным, так как в нем заключается спасение от голода и болезней, т. е. смерти3. Говорить об общеполезном значит как будто еще допускать произвол в выборе дела, тогда как строгое логико-этическое требование состоит в замене истребления воссозданием4.

Совершенно согласен с Вами, что при тех условиях, в которых в настоящ<ее> время поставлено военное дело, нельзя ожидать большого успеха от введения предлагаемых мер5. Но устранение причины, препятствующей успеху, бесспорно, возможно, и Вы сами вполне верно усматриваете эту причину в образовательной неподготовке войска к сказанному делу. Требуется, следовательно, прежде всего соединить с воинскою всеобщею повинностью и всеобщее обязательное образование. И к исполнению этой важнейшей задачи именно в настоящее время и открывается прямой и широкий путь: разумеем предстоящую конференцию о сокращении вооружений. Впрочем, мы совершенно согласны со всем сказанным Вами о конференции; согласны, в частности, и с мыслью Вашею, что «общая забота всех толкующих о конференции состоит в том, как бы отечество каждого не проиграло чего-нибудь». Поэтому мы и предлагаем меру, от которой никто проиграть не может, а выиграть должны все, т<ак> к<ак> речь идет о деле безусловно всеобщем: мы предлагаем, чтобы все участвующие в конференции державы обязались ввести каждая у себя всеобщее обязательное образование в связи со всеобщею воинскою повинностью. Оттого эту последнюю мы не только не упраздняем, но даже и не сокращаем, а, наоборот, расширяем. Уже и до сих пор воинская повинность включала в себя элемент воспитательный и образовательный, как в физическом, так и в умственном и в нравственном отношениях (последнее особенно ценно при современной, столь широко распространенной нравственной разнузданности и бесхарактерности). Существующее, следовательно, в настоящее время в военной жизни в зачаточной степени требуется развить, расширить, поднять на уровень несравненно более высокий, то есть всех сделать познающими и все сделать предметом знания, неотделимого от дела. Это и было бы переходом от современной науки, основанной на наблюдениях и опытах, производившихся или производящихся кое-где, кое-кем и кое-когда, к науке будущего, основанной на наблюдениях и опыте, производимых всеми, всегда и везде.

Подробнее излагается этот вопрос в рукописной статье «О задачах конференции»6, статье, имеющей, впрочем, мало шансов попасть в печать. — Прилагаю раньше напечатанную статью о будущности войска7. Если бы Вы пожелали поделиться Вашими мыслями об обсуждаемом вопросе, Вы весьма обязали бы, направивши ответ по следующему адресу: в Москву, Арбат, Калошин пер., д. Давыдова, г. Кожевникову8. С совершенным почтением имею честь быть NN.

185.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

2 апреля 1899. Сергиев Посад

В запрещении стрелять в воздух выражается вера в птоломеевское мировоззрение и неверие в коперниканское, отдается предпочтение мнимо религиозному пред истинно-нравственным*, не выказывается и большого знания и Свящ<енного> Писания. Впрочем, это запрещение сделано, если не ошибаюсь, не в Америке, как говорит «Церков<ный> Вест<ник>», а в одной из республик Южной Африки1. Очень благодарен Вам за два письма, полученные от Вас2.

Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам свидетельствую мое глуб<очайшее> почтение. Искренне любящий и глубоко уважающий

Н. Федоров.

Благодарю за копию письма к В. Симонову3.

2 апреля

1899

P.S. На станции 1 го числа был.

Получил письмо от Н. П. Петерсона. 3 го апреля оставляет должность, «а дня через два или три после этого буду у Вас»4.

Что скажете о художественном нашествии России на Западную Европу: Архитектуры в виде Русского храма в Вене, концерт Синод<альных> певчих там же; драмы, романа. Конференция Гаагская есть также нападение России на Западную Европу, но мирное.

186.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

11 апреля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович.

От полноты сердца не всегда глаголют уста. Ваше радушие, распространившееся и на меня, и на Н<иколая> Ф<едорови>ча, и не Ваше только, но и Марьи Григорьевны, С. М. и М. М. Северовых, превзошло все, что я когда-либо видел и испытал в этом роде. Принести Вам за все это глубочайшую благодарность немедленно же по приезде в Воронеж было потребностью сердца, души1. Николай Федорович и еще более преисполнен благодарностью к Вам, к Марье Григорьевне, М. М. и С. М. Северовым, потому что еще больше пользовался и радушием, и Вашими заботами о нем, свидетельствующими о великой любви...

От этой частной благодарности перейдем к благодарности всеобщей, к благодарности всех сынов человеческих к Богу всех отцов. Эта благодарность совершается и не может иначе совершиться, как путем объединения чрез всеобщее воспитание, а Вы как член воспитательного общества имени Царя Миротворца, Александра III, желали иметь «Завет» чтителя Пресвятой Троицы, а также и предисловие к «Сказанию о построении обыденного храма в Вологде»2, где излагается план повсеместного образования, и таким образом Вы вновь поднимаете вопрос, который остался без движения, погребенный в «Чтениях Общества Истории и древностей». Поэтому здесь и хотелось бы указать на тот объем, который должен иметь этот план, чтобы быть действительно всеобще-объединительным, вести к искуплению. Там говорится, что школы-храмы должны быть повсеместны, но не говорится, что эти школы должны быть двоякие, — одни д<олжны> б<ыть> воспитательные, посвященные образцу единодушия и согласия, Пресвятой Троице, другие же — исправительные, обращаемые из тюрем, как школ разврата, в школы-храмы покаяния и потому посвящаемые благоразумному разбойнику и целомудренной блуднице, помазавшей Господа, приготовляя Его на погребение (то есть употребив то, что служило к возбуждению половых страстей, на погребение, или воскресение), — благоразумному разбойнику как образцу глубочайшего раскаяния в нарушении единства, согласия, т. е. любви, грехе против Пресв. Троицы; в нарушении, доходящем даже до лишения жизни, как выражения величайшей ненависти, до лишения жизни без потери собственной, без употребления ее на спасение жизни других, т. е. без всяких смягчающих вину обстоятельств. Как те, так и другие, т. е. школы воспитательные и исправительные, должны быть мужеские и женские, или сыновние и дочерние, посвященные Сыну и Св. Духу, в безграничной любви к Отцу пребывающим, в чем и заключается основа бессмертного существования Триединого Бога. Но пока рождение не заменилось воскрешением, воспитание требует сохранения внутренней девственности, требует, чтобы дочь, рождая детей, оставалась бы дочерью своих родителей, которые и для сынов, и для дочерей составляют одного, ибо пока нет соединения двух в одну плоть, нет и естественного рождения... Но и от родителей требуется, чтобы и они не телесно лишь, но и духовно составляли всегда одно существо, уподобляясь Богу-Отцу.

Построение повсеместно школ-храмов, посвященных Пресвятой Троице, есть самое точное исполнение заповеди, произнесенной Христом по воскресении — «научите, крестяще во имя Отца и Сына и Св. Духа», заключающей в себе требование объединения для воскрешения, ибо научите — школы, крестяще — храмы, во имя Отца и <Сына и Св. Духа> — Троица <Пресвятая>. Все эти <— при разделении на мужские и женские —> четыре вида школ составляют литургию оглашенных, литургию уже внехрамовую, т. е. объединяют для совершения внехрамовои литургии верных, т. е. для евхаристии, благодарности действительной Богу и отцам, для воскрешения.

Тут несколько перепутано и не все может показаться ясным, по причине краткости, но желая поскорее послать это письмо, посылаем его, не исправляя, чтобы не переписывать.

Просим Вас передать наши нижайшие поклоны и глубочайшее почтение Марье Григорьевне, М. М. и С. М. Северовым, И. М. Ивакину, Ю. П. Бартеневу, Николай Федорович кланяется также Надежде Степановне3.

Всею душею любящие Вас

Н. Федоров и Н. Петерсон.

Недостаток места не дает нам возможности высказать особенную благодарность Сергею Михайловичу4 за хлеб-соль, которыми он нас напутствовал. Бородинский хлеб нам очень понравился, дети его с удовольствием употребляют даже с чаем, как пряник.

187.

Л. Г. СОЛОВЬЕВУ

Между 11 и 15 апреля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый Лев Григорьевич

К глубокому прискорбию моему узнав о Вашей размолвке с Н<иколаем> Павл<овичем> Петерс<оном>1, — надеюсь, лишь временной, — я усерднейше прошу Вас не оставлять дела, предпринятого Вами, — Иллюстрации внешней росписи храма2, которой начало уже Вами положено. Икона-картина, которую Вы показывали на празднике Рожд<ества> Христова3, даст всем видеть то, что мы лишь услышим на утрени приближающегося Великого Пятка4. Вам выпал прекрасный жребий показать всем Сына в Отце и Отца с нашими предками в душе Сына5, которые своим единением в Боге призывают к миру нас, своих потомков. И в какое время? Когда собираются представители всех народов земн<ого> шара, чтобы водворить мир на земле. Прилагаемый при сем очерк Иконы-картины «Первосвященнической Молитвы»6, несмотря на свое крайнее литературное несовершенство, значительно улучшился, если бы к нему был присоединен фотографический снимок с Вашего произведения7.

Прилагаю прекрасное стихотворение с эпиграфом из паремии на Утрени Свят<ой> и Великой Субботы.

Надеюсь, что Ваш гнев на Ник<олая> Павл<овича> Пет<ерсона> Вы не перенесете на меня, который никаких с Вами прений не имел, а даже высказал свое глубокое расположение и уважение в статьях: «Музей Л. Г. Соловьева» и «Воронежский Музей в 1998 <году>» — статьи, не получившие известности, забытые, б<ыть> м<ожет>, и Вами.

С истинным почтением

имею честь быть

Н. Федоров

188.

В. Я. СИМОНОВУ

Между 12 и 15 апреля 1899. Воронеж

Черновое

Глубокоуважаемый Владимир Яковлевич

Осмеливаюсь предложить Вам, как специалисту, вопрос относительно военных — железнодорож<ных> команд: имело ли право гражданское начальство голодающих губерний, на основании существующих узаконений, требовать содействия от воен<ных> жел<езно>дор<ожных> команд для перевозки хлеба, или же нужно установление особого на этот случай закона?1 Прошу Вас простить мою назойливость, позволяющую себе послать Вам вырезку2 того же свойства, каким отличалась и посланная Вам при письме Достоевского заметка3, к которой Вы не высказали сочувствия; но в этой новой статейке превознесена Россия, хотя без всякого шовинизма. Со стороны же военных людей мне приходилось нередко встречать сочувствие к таким воззрениям на Россию! Я всегда предпочитал военную прямоту гражданской Кривде. Простите навязчивость старику, который, впрочем, не будет на Вас в обиде, если Вы не удосужитесь прочитать этот фельетон провинциальной газеты, в коем притом много непонятного для неместных жителей. Пусть это — мечта, но эта мечта имеет что-то, кажется, русское, славянское и резко отличается от всех социалистических романов будущего.

Еще раз прошу простить мою назойливость и навязчивость, хотя ради наступающего праздника всеоживления и всепрощения4.

189.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

15 апреля 1899. Воронеж

15 апреля 1899.

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Благодарю за пересылку ко мне письма Вл. Яков. Симонова1 и с превеликою дерзостью посылаю новое к нему письмо, да еще с вырезкою2, предоставляя, впрочем, на Ваше усмотрение, посылать его или уничтожить. В первом случае, т. е. если найдете нужным послать, то прошу Вас, удерживая смысл посылаемого письма к В. Я. Симонову, изложить его по-своему3.

Глубоко сожалею, что не мог исполнить Вашего желания относительно портрета. Но по своему характеру я люблю лишь стушевываться, стираться, делаться незаметным... и вдруг признать за собою jus imaginum!4 Ваши же портреты написаны в душе моей неизгладимыми чертами, так что, если бы можно было вскрыть ее, то Вы увидели бы не меня, а самих себя и всех, которым и шлю мой привет, т. е. Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам. Сергею Михайловичу посылаю вырезку из «Дона» «Ворон<ежский> Музей 1998 г.» и прошу принять ее, если у него нет этой вырезки. Такую же вырезку нужно вложить в письмо к В. Я. Симонову. Адрес его С<анкт>-П<етер>б<ург>. Мойка. 32. Препровождая ко мне письмо Вашего тезки В. Я. Сим<онова>, Вы, конечно, должны были думать, что оно меня очень огорчит. Но моя уверенность и дерзость растут вместе с непризнанием и отрицанием моих убеждений. Напомните Юрию Петр<овичу> об оттисках его статей5 и о монографе Пушкинского стихотворения «Дар напр<асный>» и сами, если можете, помогите ему. Нужно воспользоваться нынешним увлечением Пушкиным и Самого Пушкина сделать орудием раскрытия «Цели жизни», которая выражена в Вашем стихотворении «Цель жизни»6. В заключение пожелаем, чтобы молитвами Преподобного Сергия, внушившего Вам прекрасную мысль содействовать осуществлению плана повсеместного построения школ-храмов к 500-лет<нему> юбилею открытия мощей чтителя Пресвятой Троицы, Образца единодушия, согласия и умиротворения7 да соделает Вас Г<оспо>дь двигателем дела всеобщего образования, или, вернее, познавания причины всякой вражды и борьбы — единственно верного пути к умиротворению, которого Конференция мира, к сожалению, не сознает и, принявшись за дело, не дала даже себе труда подумать, что она предпринимает. Глубоко уважающий и любящий

Н. Федоров.

P.S. Л. Г. Соловьев обещал фотографический снимок к статье об иконе Первосвященнической молитвы8.

190.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

20 апреля 1899. Воронеж

Христос Воскресе!

Глубокоуважаемому и дорогому Владимиру Александровичу (жертвователю на Музей Воронежский и Школу Качимскую и проч.)...

Препровождая при сем заметку о Качимской школе1, составляющую необходимое дополнение и к Предисловию «Сказания о постр<оении> обыд<енной> церк<ви> в Вологде» и к объяснению, очень неясному, этого предисловия в первом письме2, надеемся, что Вы сделаете все возможное в новом Вашем положении члена общества распрос<транения> просвещения, конечно, благого. Н. П. Румянцев, пожертвовавший свой Музей на благое просвещение3, поставил при входе в него статую Мира4 и тем дал точное определение просвещению: благое просвещение должно содействовать умиротворению. До сих пор то, что одни (верующие) называли светом, другие (неверующие) называли мраком и наоборот, что для философов было свет, для верующих — тьма. Теперь будет положен конец этому разногласию, если Конференция не только признает обязанностью всех народов поголовное просвещение, но и взаимную помощь всех народов в деле Просвещения.

Справедливо сказано, что «Гнило всякое слово хвальное». После второго письма5, в которое попало гнилое словцо, наступил такой упадок сил, что я никак не мог окончить ни Пасхального письма о всеисцеляющей и всеоживляющей Пасхе6, при которой только и может быть всепрощающее умиротворение; не мог окончить <и> ответа А. Б., который напал на статью «О разоружении», полагая, что она имеет последователей7. Статья о забастовках, как продолжение статьи «О двух учреждениях: об отживающем (Университете) и недозревшем (Музее)», ограничилась лишь изложением содержания8.

Особенно жаль, что не могу Вам послать неоконченного и неотделанного Пасхального письма. А в этом письме вся утреня Пасхи (или, точнее, канон) названа Гимном Просвещению, ибо она начинается: «Воскресения день! Просветимся людие», т. е. чрез просвещение совершается переход от смерти к жизни, от земли к небеси, и оканчивается она, т. е. собственно канон: «Воскресения день» и также «Просветимся торжеством, и друг друга обымем»9, следовательно умиротворение, всепрощающее братотворение, есть дело также просвещения.

В нынешний академический год было две Пасхи: 18 апреля и еще прежде 12 августа, ибо и в России, где Циркуляр был встречен очень холодно, я слышал сравнение этого призыва к миру с Пасхальным благовестом.

Николай Павлович10 (он весь погрузился теперь в прощальные визиты) и я шлем Вам поцелуй мира, Вам, Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичу, Юрию Петровичу, Ивану Михайл<овичу>11.

Преданный Вам Н. Федоров.

20 апреля

1899.

191.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

24 апреля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович.

Из трех писем, к Вам посланных, получен ответ лишь на первое1. Два же других заказных письма с разными приложениями, вероятно, не дошли до Вас.

Очень бы мне хотелось знать Ваше мнение о заглавии, которое само по себе скажет Вам больше, чем сама статья, носящая его. «О забастовках (шабашах) и Конференции против травматических эпидемий»2. Название войн травматическими эпидемиями принадлежит, как Вам, конечно, известно, знаменитому хирургу Пирогову3, а я только войну под этим названием делаю предметом занятий Конференции мира. Взгляд на войну как на травматическую эпидемию нельзя приписывать лишь натуралистам, ибо и Евангелие грехи называет болезнями, а войны нельзя не причислить к международным грехам. При таком воззрении на войну вся История является одною всеобъемлющею войною, более и более расширяющеюся и усиливающеюся, притом составляющею лишь один из видов борьбы как принадлежности всей слепой и даже не слепой, но не достигшей полноты сознания, природы. Пирогов, знаменитый не только хирург, но и педагог, называя войну травматическою эпидемиею, конечно, указывает, где нужно искать действительного врага всех людей, врага также, разумеется, временного, а не вечного, ибо вечная война есть так же утопия, как и вечный мир без всеисцеляющего и всеоживляющего воскрешения. Во имя, таким образом, Пирогова и нужно обратиться к Конференции с предложением поголовного приготовления всех к изучению той силы, которая делает человека орудием взаимного нанесения ран. Если такова задача знания, то как назвать забастовщиков, субботников, руководимых наукоборцем, бесстыдным лицемером Толстым?

Конечно, Конференция может ограничиться сокращением строевого войска, наносящего раны, и увеличением не строевого, санитарного, излечивающего раны войска! Не такое же ли это безумие, как, придумав такую казнь, которая соединяет наибольшую мучительность с наибольшею продолжительностью, прибегать к анестезирующим средствам?..

Свидетельствую глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичу.

Искренне и глубоко преданный Вам Н. Федоров.

24 апреля

1899

192.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

24—25 апреля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Сегодня, 24 апреля, отправил к Вам письмо, сегодня же и получил от Вас1. Но из Вашего письма, полученного 24 и неизвестно когда отправленного, я не мог узнать о судьбе письма к В. Симонову, которое было вложено в одно из моих писем к Вам2 с приложением статьи из газ<еты> «Дон» «Музей в 1998 г.». В настоящее время предполагается возобновить сношение с В. Симоновым, а потому и нужно знать, было ли отправлено письмо к нему или же нет, что я предоставил на Ваше усмотрение. Надеюсь, что Вы не замедлите ответом на мой вопрос о сказанном письме, так как я думаю 30 апреля выехать из Воронежа, но куда же отправлюсь, сего еще не решил3.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичу.

Искренно и глубоко преданный Вам

Н. Федоров

25 апреля

18984

193.

Н. П. ПЕТЕРСОН, Н. Ф. ФЕДОРОВ — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

29 апреля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый

Владимир Александрович!

Я сегодня только возвратился из моей поездки в Пензенскую губернию, и сегодня получилось Ваше письмо от 27 апреля1, в ответ на которое Никол<ай> Федор<ович> просил написать, что последнее письмо к Вам2 он писал до получения от Вас известий, как о получении Вами писем с приложениями, так и о посылке письма к Симонову3; кроме же тех приложений, которые Вы перечисляете в Вашем письме от 27 апреля, ничего послано не было, и Вы по неясности лишь письма его могли подумать, будто он послал Вам еще статьи о Забастовках и Конференции против травматических эпидемий4.

Мы думаем отправиться в Асхабад числа 5 го5 всем семейством разом, а Николай Федорович думает пожить в Воронеже месяца три-четыре, завтра пойдем смотреть ему квартиру. Когда вопрос о квартире будет решен, он сообщит Вам свой адрес.

Вчера получилось разрешение Цензуры на выпуск брошюры6 и сто экземпляров приготовлены для отправки к Вам, но отправка будет задержана впредь до напечатания дополняющего брошюру объявления.

Николай Федорович свидетельствует Вам, Марье Григорьевне, С. М. и М. М. Северовым свое глубокое почтение; я и жена моя также свидетельствуем Вам глубокое почтение

Глубоко Вас уважающий

и душевно преданный

Н. Петерсон.

Письмо Ваше понял и очень благодарен

Н. Федоров7.

194.

Н. А. ЭНГЕЛЬГАРДТУ

После 3 марта 1899.

Черновое

Энгель наконец откликнулся, после, однако, настойчивых требований возвращения посланных ему статей. Прямого и подробного разбора их он, однако, не дал, ссылаясь на угнетенное состояние духа, произведенное последними событиями. Признав мистицизм великого писателя (Достоевс<кого>) больною стороною его духа, он себя причислил к приверженцам строгого критицизма Канта1, а нас, следовательно, как признавших себя приверженцами Достоевского, <признал> мистиками и противниками критицизма.

Полагаю отвечать так: Мистицизм признаем болезненным явлением2, а Критицизма держимся гораздо строже самого Канта, который в Критике практического разума признает то, что не допускает в Крит<ике> чистого (теор<етического>) разума, то, что должно быть предметом общего действия, перенесено [у него] в область веры. Мы же признаем лишь доказательства от опыта, от общего дела, от практического разума, только не так узкого, как у Канта. Чтобы практический разум соответствовал теоретическому, был бы делом, исполнением идеала (Бога, по Кр<итике> чис<того> разума), нужно человека из орудия слепой силы, вытесняющего своих отцов, обратить в орудие Бога, возвращающего жизнь отцам. Называть это дело «задачею», а не Священным долгом могут только блудные сыны, а считать эту задачу «обширною» могут лишь живущие в розни. «Мне кажется, — говорит Энгель, — задаваться столь обширною задачею, как воскресение бывших до нас*, значит переходить пределы, которые поставлены духу человеческому его самокритикою»3. Что же это за самокритика, которая поставляет пределы долгу, труду, делает дух бездушным? Очевидно, эта критика подкупленная, а чем <она> подкуплена, можно видеть на всякой промышленной Выставке: <она подкуплена стремлением> жить для блага, даваемого фабрикою. Неподкупленная, беспристрастная критика, обращая все знание, науку в вопрос о причинах немирного состояния мiра (милитаризма неба и земли), признает только, что нет вражды вечной и безусловной, а устранение временной, конечной, как бы обширна она ни была, считает долгом разумных существ, таких, у коих дело с мыслью, теория с практикою не расходятся. Отказывая человеку в исполнении этого долга, Вы оставляете людей осужденными убивать друг друга, убивать постоянно, понемногу, в чем и мы виновны против Вас, возражая и причиняя этим хотя малейшую неприятность. А что всего хуже, просить прощения бесполезно, ибо лишать жизни понемногу мы можем каждый в отдельности, а возвращать жизнь, — что возможно лишь в совокупности, — запрещает самокритика. Верить же в возможность прощения — значит впадать в мистицизм, потому-то покаяние есть таинство. Разве раскаяние уничтожает то зло, которое уже сделано? Только воссоздание исправляет зло. Итак, наше <учение> есть чистейший Критицизм без компромисса, допускаемого практич<еским> разумом Канта. Оно есть позитивизм без «непознаваемого», хотя деятельность, требуемая от нас, не выходит из области временного и условного, ибо нет зла вечного, а устранение временного есть наше дело, наш общий долг, как орудий Безусловного. В религии мы не отделяем догмата от заповеди; в философии отрицаем всякий догматизм. Наше учение не догма, а метод, в противоположность мистицизму, который есть догматизм без всяких доказательств; наше учение соединяет в себе веру с безусловным неверием.

-------------------------------

Если кому нужна Самокритика, то именно Канту и особенно Фихте, ибо отрицание действительности мира значит признание себя лишь мыслящим сословием, а вовсе не отсутствие действительного мира. Самокритика прямо противоположна познанию самого себя, т. е. знать только себя; ибо и критика есть осуждение и отрицание всего и всех, а потому и самокритика должна быть осуждением и отрицанием себя, т. е. покаянием, смирением, а не гордостью.

Вопрос об отношении «проективного» к субъективному и объективному заслуживает гораздо более внимания, чем вопрос об отношении субъективного к объективному*. Последний, исключающий, или, вернее, отличающийся отсутствием проективного, есть выражение нынешнего глубоко безнравственного состояния мира, обрекающего громадное большинство человеческого рода на темноту невежества, а меньшинство на бездействие, а то и другое, т. е. весь род человеческий, на бессилие, на подчинение его слепой силе, на вечное несовершеннолетие. Вопрос об отношении субъективного к объективному, на который так много было положено труда, тем не менее не разрешен и не может быть разрешен сам по себе, а требует внесения проективного, которое возглавливает всех, объединяет всех в деле познавания слепой, умерщвляющей силы. Для проективизма небо не может быть лишь предметом созерцания и умершие не могут <быть только> предметом бесплодного сожаления.

Вы говорите в своем письме о Самокритике. О науке под таким названием мы не слыхали, но если эта наука говорит о господстве (нынешнем) слепой силы над разумною, то непризнающих такого господства мы не знаем, кроме разве поэтов (на тему Прометея); или же если <само>критика опровергает возможность мистичес<кого> воздействия, вроде заклинаний, на природу, то и такая наука нас не касается. Если же Самокритика находит невозможным объединение всех в труде познания слепой силы природы, носящей в себе голод, язвы и смерть, то такой науки, ни ее литературы мы совершенно не знаем.

195.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

12 мая 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Опасаясь наскучить своими рассуждениями, не могу, однако, не упомянуть об одном забытом юбилее. В будущем 1900 году 25 декабря исполнится 19 ть веков, по принятому счислению, от Рожд<ества> Христова. Возражения против юбилея я слышал от людей верующих, но говорить об них не буду. Задача этого 19 векового юбилея, конечно, подвести итоги тому, что сделано и что недовершено христианством; почему именно недовершено и что нужно для довершения, т. е. это вопрос о причинах небратского или немирного состояния всего мира; следовательно, задачи Юбилея и задачи Конференции1 имеют много общего, могут содействовать, дополнять одно другое. Такое совпадение можно бы считать обстоятельством очень благоприятным для дела умиротворения, но говорить об этом в коротких словах нельзя, а потому оставляю...

Н<иколай> Пав<лович> Петер<сон> со своим семейством теперь, вероятно, уже в Асхабаде2. Письмо Ваше получено им пред самым отъездом.

Мой адрес: Воронеж, Троицкое, дом Скрынченко, № 45; по этому адресу, как я сейчас узнал, письма доходят чрез две недели и даже больше. Впрочем, по словам хозяина дома, письма гораздо скорее будут доходить по следующему адр<есу>: Воронеж:, Губернское Правление, Григорию Дмитриевичу Скрынченко3 с передачей Н. Ф.

Будете ли Вы в Москве в конце мая и могу ли я выслать к Вам пенсионную книжку?

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам.

Преданный Вам

Ник. Федоров.

12 мая 1899 г.

Еще два слова: Воронежская Выставка, устроенная почти накануне XIX ти векового юбилея христиан<ства>, устроенная, можно сказать, из ничего, могла бы дать начало двум большим Выставкам4.

Но у нас точно заговор всех сословий против Конференции. Даже духовенство участвует в общем замалчивании. Какой-то Архиерей отслужил молебен об успешности Конференции, но пример не нашел подражателей. Пушкинский юбилей5 для того, очевидно, и раздут, чтобы отвлечь внимание от Конференции. Что мог бы сделать М. А. Веневитинов для Музейской Выставки по делу об умиротворении (см. «Исторический Вестник» № 2 й. 1899 г. Статья «Первый конгресс по Истории Дипломатии» (стр. 653, 655), бывший прошлого года осенью)6.

196.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

29 июля 1899. Воронеж

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович.

Премного благодарен Вам за посещение Воронежа. Из беседы о Вашем последнем путешествии1 я вынес много нового, неожиданного. Вашу поездку на север можно назвать путешествием в страну обыденных храмов, в ту часть ее, по крайней мере, которая наименее исследована в этом отношении. Если бы я знал, что Вы поедете не по железной дороге, а по старой дороге, по северным рекам, то я бы просил Вас описать обыденный храм в Великом Устюге2, в Цивозере, Туровце, кальки с коих (последних двух) мне дал В. В. Верещагин3 и которые я Вам, кажется, показывал4. После не совсем удачной попытки собирания сведений о храмах обыденных чрез посредство Епархиальных Ведомостей и Архивных комиссий5 в Вас неожиданно открылся непосредственный исследователь на самых местах единодушного соединения в труде построения целых храмов, в чем прообразовано будущее соединение живущих для воскрешения умерших. В этом соединении не рук только, но и душ заключается самая отличительная черта Православия, так же характерная, как и печалование. Мне кажется, что печалование о розни и гнете и объединение, отрицающее то и другое <(рознь и гнет)>, как это в строении обыденных храмов, заключает в себе критерий для суждения о достоинстве религий, сект, обзором коих Вы занимаетесь. Будем надеяться, что Вы побываете и в Брянске, где положено начало строению храмов из рельс6, которое могло бы иметь великую будущность.

Если бы я владел стилем, я непременно бы прославил эти редкие теперь и в прошедшем минуты плодотворного единодушия, создававшие в один день, точно в сказке, храм, соединяющий в себе все искусства.

В нескольких картинах могло бы быть представлено это построение. Для нашего времени, времени побоищ в парламентах, должно представляться изумительным зрелище обыкновенно бурного веча или мирского схода с его горланами и мироедами, согласно и единогласно решающего создать храм в один день.

Поездка в лес и возвращение из леса в виде священного хода и вся работа, превращающаяся в Священное дело, показывает, как исчезает противоречие между мирским и духовным, и человеческое дело становится Божиим. Невероятное для нашего времени соединение Божественного и человеческого становится очевидным. При сильном душевном подъеме рабочий день достигает 24 часов.

В идеальной картине построения обыденной церкви нужно было бы положить почин работы «в шестой день и час (пяток)», когда сам народ разрушил храм тела Христова. В день же покоя, в Субботу, день, в который Христос воскресил Лазаря и воссоздал храм своего тела, <надлежит> совершить весь труд построения храма, окончив его освящением к началу Воскре<сного> дня. В этом построении не заключается ли все догматическое, этическое и эстетическое Богословие?

Преданный Вам Н. Федоров.

29 июля 1899.

Ваше письмо (27 июля)7 получил прежде отправки своего и жду с нетерпением другого о Вологодских храмах и подвижниках.

197.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

4 августа 1899. Воронеж.

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Крайне сожалею, что Вы не можете поехать в Среднюю Азию1, а вернее в Средину мира, к Священному Меру, к Памиру, этой кровле мира, по имени которого весь старый свет следует назвать Памирским материком, не можете побывать на пределах Царства добра <(Иран)> и зла <(Туран)>, где легче было бы для Вас решить, что говорил и что не говорил Заратуштра2. Если бы наша (скорее не наша) интеллигенция одною жизнию жила с русскою землею, то приближение Руси к пределам этих Царств3 обязывало бы ее сказать свое слово по этому вековечному вопросу. Одно уже слово «ташкентцы» показывает, как чужд был Салтыков русской Жизни <и> Истории4. От Салтыкова не укрылась эта тяга в Ташкент для наживы, но укрылось значение этого движения к центру мира.

Все это я говорю, конечно, для того, чтобы отдалить решение вопроса: ехать или не ехать в эту страну, которая, однако, от самого детства представлялась для меня в высшей степени обаятельной. Впрочем, вопрос этот решился, можно сказать, сам собою. Косьма Петрович5 вызвался заменить Вас, сопутствовать мне, и даже ему обещан уже отпуск и билет до Петровска*, и я должен согласиться на Ваше предложение6. Впрочем, билет до Петровска нужно будет взять 3 го класса, потому что и у Косьмы Петровича будет не 2 го, а именно 3 го класса. Отъезд назначен 15 августа. Удобно ли будет Вам приехать к этому времени в Воронеж? Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне и всем Вашим.

4 августа 1899 г.

198.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

8 сентября 1899. Ашхабад

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Я очень опасаюсь, что ничего не сумею сказать для Вас любопытного о Туркестане1, об этой в высшей степени, впрочем, замечательной стране, замечательной своей пустынностью, требующею наибольшей (высшей?!) деятельности от человека.

Красноводск2 служит достойным входом в безводный Туркестан. Этот красный водою город не имеет, оказывается, своей воды, а пользуется привозною, цена которой, как я слышал, доходит иногда до 50 и коп<еек> и даже, будто бы, до рубля за ведро! Есть в Красноводске «опреснитель», но вода этого опреснителя имеет, говорят, очень неприятный вкус.

Туркестан после всего, что я видел, читал и слышал об нем, представляется мне в виде высокой пирамиды, сложенной из черепов и поставленной под безоблачным небом, среди безводной песчаной пустыни. Такое изображение символа смерти, умерщвления и безжизненной пустыни могло бы служить даже гербом Туркестана. В этом гербе была бы вся и География и История Турана*, указывающая не на прошедшее только, но и на будущее, т. е. на то, что должно бы быть, ибо нигде так не очевидна необходимость обращения орудий истребления, создавших пирамиды черепов, в орудия спасения от бездождия и безводия, как в этой центральной на всем земном шаре пустыне. В Закаспийской области3, равняющейся по величине Франции, более 4/5 занимает необработанная земля (пустыня) и лишь 1/5 обработанной, притом еще вместе с горами, почти лишенными всякой растительности. Чтобы обратить внимание людей науки на эту пустыню, которая, как говорят, более и более разрастается и грозит поглотить всю Россию... была составлена записка, в которой указывалось на необходимость сделать Туркестан, и именно Самарканд, местом будущего съезда естествоиспытателей и врачей, а также и археологического съезда. Самарканд же лежит у подножия Памира**, столько же важного в естественном, как и в историческо-археологическом отношениях. Записка эта была представлена Вице-Президенту Археологического Кружка в Ташкенте Н<иколаю> П<етровичу> Остроумову и принята им, по-видимому, очень благосклонно4, хотя в этой записке то, что многие считают фантастичным, не отсутствует.

В столице Тимура5 пробыл только день, потому буду говорить не о том, что видел, а о том, что, по краткости времени, не мог видеть и что Вы рассмотрите поподробнее, если будете в Туркестане. В 10 верстах на юг от Самарканда находятся развалины Кяфир-Калы, последней крепости христиан в Туркестане, — тут-то бы и следовало быть русскому Самарканду. Недалеко от этих развалин находится пещера — Кяфир-мола (могила неверных), т. е. христиан. Это та пещера, в которой исполнители воли Тимура задушили дымом последние остатки несториан — чтителей пророка Ионы и апостола Фомы6. Несториане в настоящее время присоединяются к Православию7, поэтому, кажется, следовало бы у этой пещеры поставить Новопечерский монастырь-памятник, сделать его Лаврою всего Туркестана. Назначить день памяти этих мучеников и сделать его местным или даже всероссийским праздником. В русском Самарканде, за неимением других святынь, чтут мифическую могилу Даньяра, т. е. пророка Даниила8. — По восточному обычаю, заменяющему наш поклон, прижимаю руку к сердцу, находя, что таким знаком лучше можно выразить приязнь, благодарность, с коими и остаюсь Н. Федоров. Свидетельствую мое глубокое почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам. 8 сент<ября> 1899. Прилагаю 1 й лист к статье «О хр<амах> обыденных»9.

Николай Павлович и Юлия Владимировна10 Вам шлют свой поклон.

199.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

15 сентября 1899. Ашхабад

Дорогой и глубокоуважаемый Владимир Александрович.

Спешу дать ответ на Ваш вопрос о выписках из статьи о храмах обыденных1. Чем более будет этих выписок сделано Вами, тем лучше. Если бы вся эта статья вошла в Ваше сочинение, то было бы очень хорошо и, конечно, в дословных выражениях, если эти выражения точны, и в измененных, если они не очень точны и ясны в статье о храмах обыденных2. Прилагаю при сем 3 и листа продолжения статьи «О храмах обыденных» и два письма, которые вошли в статью, а в Вашем экземпляре их нет3. Эти письма набело не переписаны, потому что спешили отправкою, согласно Вашему желанию.

Можно сказать кое-что и о храмах Туркестанских.

Создание каменных храмов в Туркестане также требовало соединения множества человеческих сил, как у нас строение деревянных храмов в один день. Обыденный храм — торжество над временем. Каменный храм Туркестана, воздвигнутый в лишенной камня местности, — торжество над пространством и тем большее, чем дальше место строения от места добывания камня. Добровольное у нас заменялось здесь принудительным. Легенда приписывает построение огромных мечетей-памятников эмирам, султанам, употреблявшим свои громадные полчища на эти постройки, расставляя их от каменоломен до мест сооружения этих храмов.

-------------------------------

В № 33 газеты «Неделя» напечатано письмо из Рима под заглавием «Уничтожение града»4. Листок с этой статейкою прислал Е. Л. Марков из Воронежа в Асхабад Ник. Пав. Пет<ерсону> с надписью под заметкою о граде «Прямо-таки Ваши чаяния». По поводу письма из Рима составлена была небольшая записка и препровождена к Е<вгению> Льв<овичу> с просьбою переслать ее, если он найдет это возможным, в Редакцию «Недели»5, коей он, кажется, состоит сотрудником. Записка начинается словами, взятыми из лекции Наццари, отставного офицера, читанной им пред многочисленной публикою. «Если бы сказал бывший офицер, — пушки были направлены вместо груди людей на тучи, несущие разорение бедным крестьянам, то это было бы более достойно человечества»*8. Сказав верно, высказав истину, как говорится в записке, он не остался верен этой мысли, а тотчас ей изменил. Вместо того чтобы говорить об обращении орудий истребления, огненного боя, в руках войска находящегося, в орудия спасения, хотя бы от града лишь, он заговорил о другой артиллерии, заводимой сельскими хозяевами. «Неделя», говоря о лекции Наццари, думает ознакомить Россию с совершенно в ней будто бы неизвестным вопросом. Записка же, приводя выписки из газет и журналов, доказывает, что не только этот вопрос известен, но даже имеет, с одной стороны, ожесточенных противников (арх<иепископ> Амвросий), а с другой — возведен даже в теорию, в общий вопрос об отношении разумных существ к слепой бесчувственной природе, не как двух сил, от века существующих (как Ормузд и Ариман, белбог и чернобог), а как временное лишь раздвоение силы, которая делается тем более слепа, чем больше бездействует разумная. Россия, как продолжательница Ирана, делаясь орудием Безусловного Существа, т. е. делаясь христианскою, объединив всех, устраняет обусловленное бездействием разумной силы зло, т. е. смерть, и восстановляет благо, т. е. жизнь. Впрочем, в самой Записке не говорится ни об Иране и Туране, ни об Ормузде и Аримане, а говорится о высшей нравственности, в которой добро не обусловливается существованием зла и не обречена она, как нынешняя мораль, делать добро, не искореняя никогда зла. В Записке это изложено полнее, а потому и яснее.

Приготовлено письмо к Вам, в котором излагается программа наиболее плодотворного путешествия по Туркестану9, и будет вскоре послано к Вам... Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне. Поздравляю от себя и от Н<иколая> Пав<ловича>10 со днем Ангела Сергея Михайловича11, и с имянинником Михаила Михайловича12.

Пожелав всяких благ, остаюсь преданный Вам Н. Федоров.

15 сентября

1899 года.

200.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

19—22 сентября 1899. Ашхабад

У подошвы Парапомиза, на рубеже Ирана и Турана1

19 сентября 1899 г.

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович!

До сих пор все путешественники, приезжавшие сюда, были или специалисты, или же люди, мало понимавшие всемирно-историческое значение той страны, куда приезжали. Чувству их ничего не говорили, ничего священного не представляли ни Памир, ни Иран, ни Туран; путешественники последнего сорта ничем, можно сказать, не отличаются от живущих здесь русских — приказчиков, чиновников, офицеров, — людей, конечно, очень либеральных, но совершенно чуждых истории страны, имеющей мировое значение, и потому их нисколько не поражает в стране Заратуштры, Джемшида, Афросиабов, Густаспов, Искандер-Душаха, Тимура2 — названия улиц именами Пушкина, Белинского, Добролюбова, Салтыкова-Щедрина, — этих карликов пред такими исполинами. Новая, секулярная Русь не может понять величия Ирана и Турана, она не чувствует пульса исторической жизни, который бьется в этой стране. Равным по значению этому пункту можно признать лишь китайское побережье Великого Океана, где Россия, сойдясь с Китаем, встретилась с соединенными силами Запада, встретившись с передовым его (Запада) отрядом (Англией) еще ранее на Памире3, также русско-китайском. В этих двух пунктах, можно сказать, наисильнее бьется в настоящее время пульс истории, здесь решаются коренные, основные вопросы жизни рода человеческого, кроющиеся под политическими. И точно так же еще вопрос — который из этих пунктов важнее, еще вопрос, — китайское ли дело служит диверсиею, отвлечением от индийского, или же индийское отвлекает от дела китайского. Во всяком случае, нельзя не признать, что в этих пунктах встретились, наконец, два обходных движения, сухопутное и морское, — внутренний смысл этих движений и нужно понять! Вам предстоит завидная роль — первому взглянуть на эту страну, на это сердце мира, по Вашему выражению, не с приказческо-либеральной, а с всемирно-исторической, нравственно-религиозной точки зрения.

Туркестан был местом борьбы севера с югом, Турана с Ираном, земледельца с кочевником, ближнего Востока с дальним, и это тогда еще, когда не было не только дальнего Запада, но и ближний едва зарождался, — это доисторическое еще время, или эпоха, если история начинается борьбою Востока с Западом, когда на историческую сцену выступают страны приморские, а потом океанические; но это история лишь океаническая, односторонне принимаемая за всемирную. Есть и другая история, которая начинается борьбою Ирана с Тураном, — это история континентальная, и только встреча сил океанической и континентальной делает историю истинно всемирною.

Но что такое Туркестан, или Туран, и где его границы? А также и что такое Иран?.. Не всегда Туркестан был станом турок, был он станом и монголов, принадлежал китайцам, был буддийским, христианским, потом магометанским, — прежде чем стал русским, или зендо-славянским; но всегда он был пустынным, даже и тогда, когда владел им Иран, враг пустынь и безжизненности4. И этот Туран, как Западный, ныне русский, так и Восточный — китайский, — составляет лишь центральную часть полосы пустынь и степей, которая тянется от Западного океана до Восточного через весь старый, Памирский материк. Если пустынность есть существенное свойство Туркестана в физическом отношении, то трудно определить физическую границу Турана как к югу, так и к северу, потому что пустыня распространяется все дальше и дальше и к северу и к югу, как и Памир поднимается все выше и выше, становясь все холоднее и холоднее. Итак, Туркестан нужно признать пустынею, которая образовалась там, где два северных материка спаялись и образовалась страна, наиболее, с одной стороны, отделенная от океана, а с другой — закрытая высокими горами от теплого и открытая к студеному морю, страна, откуда пустыня и бесплодие распространяются во все стороны. Если же пустынность есть существенное свойство Турана и если верна пословица, сказанная о турках, — «где ступит Османова нога, там не растет трава», в таком случае название его Туркестаном, станом турок, совершенно верно, причем северною границею тюркского племени нельзя поставить ни Урал, ни даже Волгу и Каму. Точно так же нужно признать близким к истине и отождествление пустыни с фаталистическим Исламом, — а в таком случае и восточная граница Туркестана отодвигается все на восток, и Туркестан теснит, и может быть и вытесняет китайцев. Итак, союзником пустыни является Ислам, как религия, и турецкое племя, как воспитанник пустыни и фаталистического Ислама, который не противодействует слепой силе и не воспрещает отдаваться слепым влечениям (газават и многоженство). Если же действительная победа над язычеством выражается не в разрушении или истреблении идолов, а в управлении теми силами, которые олицетворялись в языческих богах, то и Ислам вместе со своим носителем, турецким племенем, может быть побежден лишь в той пустыне, которая его породила; а пустыня может быть побеждена лишь низведением на нее вод с неба, обращением пустыни в поле, в ниву, в чем и должна заключаться задача северного преемника Ирана5; но для этого ему необходим союз с Западом, с двумя Британиями6, а между тем Запад в борьбе Ирана с Тураном был всегда союзником Турана, как в древнем, так и в новом мире. Благодаря этому союзу погиб древний Иран, но если с помощию этого союза будет побежден и новый Иран, обзываемый Западом Тураном, тогда Запад увидит у себя настоящих туранцев, как это и предсказывал в известной картине <(«Желтая опасность»)> черный царь (германский император) до своего еще путешествия на Восток7. Низведение воды с неба, победа над грозовою силою есть победа разумного существа над слепой, бесчувственной силой, победа Ормузда над Ариманом, Белбога над чернобогом8, Белого Царя (Ак-падишаха) над черным царем (Кара-падишахом), христианства над антихристианством, победа добра над злом, т. е. Ирана над Тураном. Иран и Туран — это не символы добра и зла*, а синонимы, и не в отвлеченном или произвольном смысле, а в конкретном, связанном со всей историею мира, где добро есть жизнь, а зло есть смерть; торжество добра над злом есть победа жизни над смертию, возвращение жизни, воскрешение, так что Туран есть смерть, Иран — жизнь, Туран совпадает с антихристианством, а Иран с христианством, с истинным, активным христианством. Черный пророк черного царя, союзника 300 миллионов мусульман, т. е. Турана, этот черный пророк <(Ницше)> и есть анти-Заратуштра, лже-Заратуштра, который не может не признать в строителях пирамид и столбов из черепов «сверхчеловеков», стоящих за пределами добра и осуществляющих идеал зла.

Вся ли земля (небесное тело) станет покорным слепой силе Тураном, т. е. пустынею, кладбищем, бесцельно носящимся среди бесчисленных миров, разумом не управляемых, и потому к падению, к гибели идущих? Или же вся земля станет Ираном, раем, Эдемом? Но последнее возможно лишь тогда, когда разумная, чувствующая сила на земле, — прах отцов носящей, — делаясь орудием Бога света и добра, возвратит праху (отцов) сознание и жизнь, чтобы населить воскрешенными поколениями разумных, чувствующих существ бесчисленные миры, разумных существ не имеющие, — и тем спасти их от падения и гибели. Парапомиз, стоящий между Ираном и Тураном, и предлагает этот вопрос: чем же будет земля, Ираном или Тураном? Туран — мiр, т. е. борьба, или иго (гнет); Иран же не может быть миром, пока Туран вооружен, пока Туран есть мiр, а не мир10. Иран может быть миром лишь в мысли или в проекте обращения невежественного Турана и злоупотребляющего знанием, т. е. нечестивого, Запада к исполнению — путем познания — долга благочестия. Как ни обширен, как ни могуч злой Туран в его союзе с Западом, признавшие себя орудиями слепой силы природы, но Иран, как орудие Бога света, может и должен стать безграничен, всемогущ, потому что сила Турана — в розни и бездействии разумной силы (Ирана).

Но чтобы проникнуться надлежащим чувством в стране у подошвы — пред лицем Памира, недостаточно прокатиться по железной дороге, в вагонах с буфетами, кафе-шантанами* и т. п., а необходимо совершить и не путешествие даже, а паломничество, потому что после Палестины нет более священного места, как Памир. Поэтому, если Вы приедете в Асхабад, то, чтобы поездка Ваша была плодотворна, надо будет пробыть здесь несколько дней, минимум три дня, потому что отсюда необходимо устроить хотя небольшую поездку не в вагоне, а на корабле пустыни и на ишаках, взяв и ишакчи, если возможно, знающего и по-русски. Лучше всего эту поездку предпринять в Аннау, где находятся развалины древней большой мечети, не уступающей самаркандским11. До Аннау не более десяти верст, и это первая железнодорожная станция по пути в Самарканд. Без такой поездки верного представления о Туране составить нельзя; расстояние здесь небольшое, но достаточное для того, чтобы здешний край предстал таким, каким он был задолго до магометанства, в самой глубокой древности. Верблюда для поездки следует взять не такого, какие больше всего встречаются в Асхабаде и каким он, вероятно, не был в древние времена, а такого, каких мы видели в Ташкенте, — асхабадский верблюд имеет жалкий вид, а ташкентский величавый. Дорога идет при подошве Копет-Дага, древнего Парапомиза, на самой границе Турана и Ирана. К сожалению, мы не знаем, как назывался он в Зенд-Авесте, если есть там название этого хребта; здесь и справиться об этом нет возможности, а в Москве вы можете узнать это у Риттера — «Иранский мир» (по русск<ому> пер<еводу> «Иран»12), у Дармстеттера (новое изд<ание> Зенд-Авесты13). Эти горы видны и из вагона, а караванный путь идет еще ближе к их подошве, и Вы увидите еще ясней эти горные хребты, причудливые, как мечты; по крайней мере они нам такими кажутся, не видавшим никаких других гор. Здесь почти самый южный пункт наших владений, здесь в июне тени в полдень, можно сказать, совсем не бывает, даже самые высокие деревья не дают ее, потому что солнце кажется почти в зените; ночью же, при ясном небе (а не ясным мы его еще не видали), сидя на верблюде, можно наблюдать неизвестное на севере явление, захождение Большой Медведицы, хотя еще и неполное. Поездку нужно устроить так, чтобы она заняла часть дня и часть ночи; нужно обставить это путешествие вполне по-восточному (на верблюде, с балабоном, с погонщиком в костюме, который он не менял со времен Авраама, а может быть и со времен Адама), и притом так, чтобы это путешествие напоминало, как бы переносило нас в библейские и даже добиблейские времена. Близость железной дороги, нового способа передвижения, только усилит впечатление от старого. Железная и караванная дороги! Сколько тысячелетий лежат между этими, рядом идущими дорогами... Звон цилиндрического колокольчика на шее верблюда и пронзительный свисток паровоза в этой пустыне!..

Но чтобы получить в таком путешествии общее впечатление, необходимо предварительное детальное изучение. В первый день Вашего пребывания в Асхабаде предполагается осмотр нового, русского Асхабада, этого восьмнадцатилетнего молодого человека14, построенного из брения, вернее из пыли, ибо пыль здесь строительный материал, пятая стихия, можно сказать. Может быть, Вам не придется видеть, в таком случае мы скажем Вам, как легко был воздвигнут этот скудельный город: на самой улице, с пылью по колена, наливается вода, делается вроде теста, прибавляется мелкой <рубленой> соломы, и строительный материал для простейших построек готов. Не все, однако, постройки так воздвигнуты; менее простые сложены из кирпича-сырца, обожженного туркестанским солнцем, а иные и на фундаментах из камня, <который во множестве разбросан между горами и городом.> Кирпич, обожженный не солнцем, а огнем, употребляется только для облицовки, для украшения, как что-то драгоценное. В городе, говорят, два сада и парк, на самом же деле он весь стоит в саду; древние греки назвали бы его Пантикапеею. Улицы имеют тенденциозные названия и народ их совсем не знает, постройки так однообразны и улицы так похожи одна на другую, что трудно по виду узнать, где находишься и т. д. и т. д. Асхабад старых городов русских не напоминает; церквей на такой город мало, всего четыре, считая с армянской и кладбищенской, — пятая строится15. На главной площади, справедливо названной Скобелевскою, собор — одноглавый с пятиглавою колокольнею, чего нам нигде не приходилось видеть. <Асхабад> имеет музей, два памятника, третий строится...16 Впрочем, всего описать нельзя, пришлось бы для этого «Киев продать на бумагу, Чернигов на чернила», — приезжайте и сами увидите.

На другой день Вашего пребывания утром предполагается экскурсия к горам и в аулы; это тоже путешествие в древнюю, в ветхозаветную историю. Вечером в тот же день — прогулка по трехверстной аллее в Кеши, в растительный питомник17, где можно будет ознакомиться с флорою степей; там Вы увидите и саксаул (или сазак), почти безлистный, сезен, что-то вроде нашей березы с светло-розовой корой и с корнями в несколько сажень длины, кустарники — черкес и кандым, маленький борджок: травы эркек-селим и уркачи-селим — лучшие кормовые растения... Такие питомники существуют почти во всех построенных русскими городах. Этим как будто хотят доказать, что в противоположность туркам, где ступит русского нога, там растут лес и трава, хотят доказать, что мы не поляне только, но и древляне...

Продолжение проекта Вашего пребывания в Асхабаде и путешествия от Красноводска до Самарканда, у подошвы Памира, будет в следующем письме. Будем ждать Вашей статьи об обыденных храмах, о которых было говорено в прошлом письме18 в ответ на Ваше желание сделать выписки из известной рукописи19, что было бы очень и очень желательно. В этом же письме писали Вам и о том, что послано Маркову, а затем была послана в Ташкент к Остроумову статья под заглавием «Так назыв<аемые> "Каменные бабы", как первый надгробный памятник», с теми статьями, которые были напечатаны о Камен<ных> Бабах в газете «Дон»20, Вам известными. В Туркестане, где так часто встречаются выражения — Бабá-Гамбер, Имам-бабá, по отношению к кладбищам, как их названия, мы убедились, что нужно читать не каменная бáба, т. е. по-русски, а бабá, по-туркестански, что значит не женщина, а отец, и писать следует не каменныя, а каменные бабы 21.

Пожелав Марье Григорьевне, Вам, Сергею и Михаилу Михайловичам Северовым, которым не мешало бы побывать на юге, остаемся Аксакал и Карасакал22.

22 сентября 1899 года.

201.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Вторая половина сентября — начало октября 1899. Ашхабад

Глубокоуважаемый Владимир Александрович, посылаю Вам эту выписку и письмо в надежде, что Вы воспользуетесь им для Вашего сочинения1.

«На Воздвижение по многим местам воздвигал православный люд в старые годы обыденки-часовни, да Церковки малые — по обещанию в честь праздника. В день Воздвижения ставятся придорожные кресты... В обычае также воздвигать-поднимать и кресты на новостроящихся храмах». Существование особого дня строения обыденных храмов показывает, что этот обычай был нередким явлением. Очень жаль, что автор статьи «Праздник Воздвижения в простонародных сказаниях» не сказал, в каких именно местах такие обычаи наблюдаются. Статья эта помещена в «Правительств<енном> Вестнике» № 200. 14 сентября 1899 г. Неизвестного автора. В следующих словах: «С верою помолиться праведному человеку на Воздвиженьев день, так животворящий крест и со смертного ложа подымет»,  в этих словах для всякого сына и брата умерших день Воздвижения превращается — «в Воскресения день», а автор статьи замечает в этих словах лишь связь веры с правдою2, свидетельствуя об отвлеченности ума и сухости сердца.

Очевидно, у народа Воздвиженье считается праздником строителей храма, а строителями храма хотел он быть весь от мала до велика. Оттого и возник этот обычай, дававший возможность участвовать в строении храма всем. Если постановка креста на Воздвижение была прямым выражением праздника, то дальнейшее усердие превратило эту постановку в строение целого храма, завершавшего<ся> воздвижением на нем креста.

В этом празднике знамения страданий, смерти (крест), исцеляющем от болезни, возвращающем к жизни (Словущее воскресение3), повторились и Страстные дни и Пасха. Таким образом, и весеннее оживание, и осеннее умирание указывало на дело искупления. В осеннем умирании исчезало то, что было нечистого в весеннем оживании.

Но почему в старые годы, по многим местам воздвигал православный народ обыденные часовни и малые храмы, а теперь ограничивается постановкою лишь крестов и, кажется, в очень немногих местах, так что я и не слыхал до сих пор об этом обычае, не слыхал о нем, во-видимому, и Малышевский, написавший большую статью о придорожных крестах...4 Конечно, Петровская реформа, отделившая от верующего или верного народа неверных интеллигентов и подчинившая последним первый, не уничтожила, а ограничила строение храмов постановкою крестов. Будем надеяться, что построение школ-храмов-памятников (т. е. с музеями) примирит живущих верою и водящихся разумом, т. е. сомнением, критикою (интеллигентов), примирит в сомнении апостольском, требующем действительности, осуществления чаемого, ожидаемого.

Заповедь о построении школ-храмов дана Поправшим смертью смерть, как указание пути, каким будет возвращена жизнь сущим во гробех. Под словами «научите всех» разумеются школы, повсеместно устрояемые, разумеется дело или литургия собирания и оглашения, т. е. воспитания всех, а под крестяще разумеются храмы, в коих крещенные, усыновленные Богу исполняют долг к отцам (Евхаристия — благодарность). Исполнение долга будет лишь поминовением, пока не совершится полное объединение. Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам.

Преданный Вам

Н. Федоров.

202.

Н. Ф. ФЕДОРОВ, Н. П. ПЕТЕРСОН — В. А. КОЖЕВНИКОВУ

5 ноября 1899. Ашхабад

Глубокоуважаемый Владимир Александрович! Посланная Вам «похвала», или панегирик, Толстому1, — панегирик даже преувеличенный, как это и следует на Востоке, — некоторым образом требует от Вас, как уже писавшего о Толстом, как автора известной брошюры по поводу толстовского «Не-делания»2, требует отзыва и по поводу приписываемого ему в разговоре великого дела. И тем более это следует, что Вы сами говорите, что статья «запрятана на страницах издания, почти неведомого в России»3, т. е. внутри России, а на окраине, нужно прибавить, русские это издание не читают, а туземцы и читать не могут. Остается только Вам познакомить, хотя бы на страницах «Русского Вестника», с мнением Толстого о смерти и жизни, предметах, не лишенных интереса. И тем легче Вам это сделать, что, перепечатав этот небольшой рассказ, Вы можете сказать, что попалась Вам эта статейка случайно, и Вы, считая важным всякое слово великого писателя земли русской, считаете нужным извлечь эту статейку из столь малоизвестного издания. Сообщив статейку для перепечатки, Вы можете даже и не подписывать ее4.

Все предыдущее написано со слов Николая Федоровича, но затем его укусила какая-то муха, и он сказал, чтобы я послал это письмо от себя, а об нем не упоминал бы. Должно быть, что-нибудь было в его жизни такое, что так испортило его характер, и всякое сближение с людьми делает для него мучение, мучительно и для тех, кто вздумает к нему приблизиться. Все это в высшей степени тяжело и, главным образом, за него обидно.

Простите, больше ничего пока не пишу. Марье Григорьевне, М. М. и С. М. Северовым, Юрию Петровичу и Ивану Михайловичу5 свидетельствую мое глубокое почтение.

Жена моя низко Вам кланяется. Душевно Вам преданный и от всего сердца благодарный Н. Петерсон.

5 ноября 1899 г.

P.S. Сейчас Никол<ай> Федорович сказал мне, что сам Вам пишет6.

Посылаем письмо астроному Глазенапу со статьею о падающих звездах7.

203.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

5 ноября 1899. Ашхабад

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович

Я очень был обрадован, получив после долгого ожидания письмо от Вас1. Статью, оканчивающуюся воззванием к повсеместному и всенародному построению школ-храмов2, нельзя ли посвятить тому обществу поощрения просвещения (настоящего его названия не помню), коего членом Вы избраны нынешнею весною3. Не знаю, упомянуто ли в Вашей статье о Качимской школе, а в построении этой школы можно слышать отголосок старины, созидавшей обыденные храмы. Напомнить, хотя одной строкой, былину нашего времени о том, как дети вместе с отцами построили школу, вероятно, и теперь еще возможно4. Замечательно, что «Правительственный Вестник» некоторым образом, можно сказать, исповедал учение о Троице как образце для человеческого общества, как это можно видеть из вырезки, посланной к Вам, из этой газеты5. Статьи, напечатанные в «Асхабаде» и посланные к Вам6, и здесь даже не обратили на себя внимания. За статью «Разговор с Толстым», в котором похвала ему выражена словами тропаря Светлого Воскресения «Смертью смерть попра», я очень раскаиваюсь, хотя за этою великою похвалою скрывается глубокое осуждение всему его учению, как совершенно противоположному учению Того, Кто действительно смертию смерть попра... Я прежде полагал, что эта заметка, касающаяся Толстого, столь знаменитого человека, может возбудить внимание к учению о воскрешении, приписанному самому Толстому, но теперь это ослепление прошло, и я даже буду рад, если эта заметка пройдет незамеченною.

Жду с нетерпением оттиска Вашей статьи.

Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам свидетельствую мое глубочайшее почтение.

Преданный всею душею

Н. Федоров

5 ноября

1899.

204.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

10 ноября 1899. Ашхабад.

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович 8 ноября послано письмо к С. А. Белокурову, в котором я уведомляю его о передаче рукописи «О храм<ах> Обыден<ных>» Вам для извлечения из нее всего, что нужно для Вашей статьи1, а вместе прошу передать Вам же и другие сведения, если он получил таковые после моего отъезда2, — что, впрочем, маловероятно. Я с своей стороны буду очень рад, если он передаст Вам письма Ребрина3 и другие о том же предмете. Я забыл упомянуть об этом в письме С<ергею> А<лексеевичу>. Но Вы можете показать ему настоящее мое письмо, хотя я думаю, что этого не потребуется. Мне кажется, что сведения, сообщаемые Ребриным об усердии к храмостроительству, вовсе не исключения, не остатки. Об этом усердии мог бы Вам сообщить кой-что К. П. Афонин4. Прилагаю при сем Введение к «Вс<емирной> Выставке»5, т. е. собранию произведений бесцельного труда, которая приводила бы к неделанию, если бы Храм-школа, или, точнее, Храм-Музей с вышкою, не указывал бы на дело. Не можете ли Вы это введение — стилистически безобразное, исправив изложение, вместе с статьею о выставке (неоконченною), которая у Вас оставлена, напечатать к предстоящей выставке?6 Впрочем, статейка эта большой важности не имеет и может быть оставлена, сдана в Ваш Архив (конечно, не «Русский»).

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам. Михаилу Михайловичу приношу поздравление, если он именинник7. Всею душею преданный

Н. Федоров.

P.S. Письмо к С. А. Белокурову было вложено в Ваше письмо, так что Вы можете по своему усмотрению или вручить это письмо ему, или оставить у себя.

10 ноября 1899

205.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

17 ноября 1899. Ашхабад

17 нояб<ря> 1899

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович.

В воззвании к повсеместному устроению школ-храмов — что мне кажется у Вас самым важным и ценным1, — нужно бы указать на значение соединения школ с храмами, не как, конечно, сбережения места, а во-1 х как на реакцию против безобразий современного лаицизма, особенно у наших мнимых союзников — французов, а во-2 х как на исполнение заповеди, данной Поправшим смерть, чтобы сущим во гробех жизнь возвратить: ...Научите (школа), крестяще (храмы) все языки во имя Троицы как образца соединения и умиротворения. В этой заповеди заключается повеление о повсеместном устроении школ-храмов как средства умиротворения, которое и должны бы совершить представители всех языков, сошедшиеся для умиротворения2, т. е. для обращения орудий разрушения в орудия спасения от общих бедствий, путем постепенного обращения всеобщеобязательной воинской повинности во всеобщеобязат<ельное> образование или познавание. Тогда Съезд представителей всех религий3 (кроме евреев) вполне исполнил бы, сам того не сознавая, величайшую христианскую заповедь, хотя и теперь сошлись они по заповеди Воскресшего Умиротворителя, доказывая тем, что дело умиротворения живущих для воскрешения умерших подвигается бессознательно даже против воли нынешнего поколения, хотя и очень медленно.

При соединении школы с храмом такие безжизненные науки, как География и История, которые для народных школ заменяют все науки, получат смысл и жизнь, когда будут рассматривать землю — предмет географии — как немирное жилище, производящее кладбище — предмет Истории. Такое отношение живущих (сынов) к умершим (отцам), конечно, указывает на долг первых к последним.

Не знаю, сказано ли у Вас о смысле соединения школы с храмом, и нельзя ли, если не сказано, прибавить об этом в нескольких строках4.

Судя по присланным статьям5, Вы могли бы и об этом предмете сказать что-либо очень убедительное. Благодарить за сообщение сведений о храмах обыденных следует и даже должно, конечно, не меня, а тех, которые доставили эти сведения, каковы Ребрин и др. Можно написать благодарность и Белокурову С. Ал. и ни в каком случае не мне. Этою незаслуженною благодарностью Вы мне сделали бы большую, очень большую неприятность6.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и [Михаилу] Михайловичам.

Преданный всею душею

Н. Федоров.

P.S. Не можете ли Вы показать статью «Туркестанских Ведомостей» о съездах археологов и естествоиспытателей в Туркестане Янчуку7 и вообще тем, которые могли бы оказать содействие к осуществлению этого дела?

206.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

19 ноября 1899. Ашхабад

19 ое ноября. 1899.

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович.

Спешу представить Вам список лиц, доставивших сведения о храмах обыденных, которых и следовало бы благодарить, а уж, конечно, не меня: священ<ник> И. Лавров (из Нижегородс<кой> губ.), священ<ник> Ребрин (Пермской губ.), свящ<енник> Т. Е. Чулков (Вологодской губ.), Страхов (из Твери), священ<ник> Т. П. Тарбеев (Калужс<кой> губ.). Следует также благодарить Серг<ея> Алексеевича Б<елокурова>, разославшего просьбы о доставлении сведений о храмах обыденных в Архивные Комиссии и во все редакции Епархиальных Ведомостей. Ваше желание выразить мне благодарность очень меня напугало, и я убедительнейше прошу Вас не делать мне такой неприятности1. Жду с нетерпением последних двух статей, а за первые две приношу мою глубочайшую благодарность2. Написал было особое письмо по поводу Ваш<их> статей, но, найдя его очень нелепым, не послал3.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам. Искренне преданный и любящий

Н. Федоров.

Не можете ли Вы показать статью о съездах в Туркестане Янчуку4 и вообще тем, которые могли бы оказать содействие к осуществлению этого дела? Н<иколай> П<авлович>5 и его семейство Вам шлет свои поклоны.

Есть ли у Вас статья «О ревивалях и обыденных храм<ах>»6 и нужна ли она Вам?

207.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

22 ноября 1899. Ашхабад

22 ноября 1899

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович

Еще несколько слов о Школах-храмах и их значении.

Присоединяя Школу к Храму, присоединяем к нему (приводим) тех, коим принадлежит Царствие Божие. Храм, присоединяя к себе школу, принимая детей, берет на себя обязанность блюсти их от соблазнов*, сохранять в них детское чувство, т. е. сыновнюю и дочернюю любовь. И самый храм созидает<ся> Богу отцов, Богу Триединому. Говоря, что нужно создать не просто храм, а школу-храм, хотим, конечно, указать на важность заповеди: «Будьте как дети», заповеди основной, краеугольной, ибо не человека (гуманизм), а сына человеческого воспитать и составляет дело школы, цель школы, так как в сыне человеческом соединяется и чистота детского чувства, и зрелость разума, расширяющая детское чувство до любви ко всем отцам, как одному отцу. Легко понять, в чем может состоять высшее выражение любви всех сынов, как одного сына!

Храмы-школы имеют особенную важность для Православия, и именно потому, что они обращают тот недостаток, в коем обыкновенно упрекают Православие, в его преимущество. Православие, говорят, признает в религии лишь внешность, обряд, отвергая мысль, чувство, душу, или — не признавая их нужными. Если бы даже этот упрек был и справедлив, то с присоединением школ к храмам уважение к внешности будет означать, что Православие не довольствуется Догматикою, т. е. религиею лишь в мысли** (идеолатриею), а требует, чтобы Догматика, т. е. Догматическое Богословие, получило полное выражение всеми видами искусств, соединенными в храме, неподвижном или движущемся (в кр<естных> ходах), во внешней и внутренней росписях, во внутреннем пении и во внешней музыке (в звоне), в служб<ах> суточных и годовых, во всем, что может составить предмет Эстетического Богословия, которое имеет величайшее значение как воспитательное средство, приводящее к осуществлению на деле того, что в эстетическом Богословии выражено эстетически, в догматическом — лишь в мысли, а в т<ак> н<азываемом> нравственном Богословии не имеет пока никакого выражения, а потому и названия Богословия эта часть (нравст<венная>) не заслуживает. Эстетика храма требует от сынов человеческих в совокупности такого добра, которое уничтожает зло, т. е. смерть, а не того добра, которое без зла существовать не может. Ни светская, ни духовная Этика не видит величайшей добродетели в том объединении, которое выражается в построении храма в один день. Для Православия же в этом совокупном деянии заключается великое благо, также как в печаловании о розни и гнете, ведущем к осуществлению подобия Триединому, кроется высокое нравственное чувство, ибо Православие есть отрицательно — печалование, а положительно — осуществление Общею Помочью и Толокою Чаемого, таинственно в виде храма и литургии, а явно — во внехрамовой литургии, в воссозидании не подобия, а действительности (лицем к лицу).

Не знаю, будет ли для Вас ясно это очень краткое изложение новой науки о школах-храмах? Свидетельствую глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам. Н<иколай> П<авлович> и его семейство Вам кланяются.

Всею душею преданный

Н. Федоров.

208.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 1 и 12 декабря 1899. Ашхабад

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович

Посылая Вам «Введение»1, я полагал, что Вы присоедините его к оставленной у Вас стат<ье> «О всемирной Выставке»*. Напечатанное отдельно, «Введение» представлялось бы нелепою выходкою. Статья же «О всемирной Выставке», к коей можно бы присоединить заметку «О местных школах-выставках», была бы не только уместна, а даже <и> необходима после вставки в статью о храмах обыденных нескольких слов о Школах-Храмах, если, конечно, смысл этих последних показан3. Школы-Храмы, созидаемые сынами человеческими, означают примирение знания с верою или верностью и любовью к Богу отцов, т. е. если вера есть осуществление чаемого, то знание будет средством не опровержения, как теперь, а средством осуществления самим делом чаемого. Предмет же чаяния указан в Симв<оле> Веры.

Школы-Выставки, как созидаемые сынами, забывшими отцов, должны доказать и показать, что нет иного блага, кроме производимого фабрикою. Эти-то блага и будут показаны в школах-выставках для образования, отождествляемого с расширением потребностей, признаваемых в школах-храмах соблазнами. И на местной выставке при школе можно поставить с соответствующею обстановкою на самом видном месте манекен девицы, одетой в материи (гниль), которые вырабатывают фабриканты для соблазна крестьянских баб, словом, разодетой в пух и прах. Фабриканты, конечно, весьма охотно снабдят образцами на платья куклам для школ-выставок. Когда проект повсеместного устройства таких школ, который нужно представить на Парижскую Выставку, будет осуществлен, тогда уже нельзя будет сказать («Вест<ник> Евр<опы>» № 8. Стр. 735): «Крестьянские потребности крайне ограничены, обстановка жалка. Духовный мир — узок и беден», — <как> говорит бесстыдный Головачев4, хорошо зная, что этот духовный мир <и> совсем исчезнет (как его уже нет и у Головачева, если не считать уничтожение всего внефабричного за широту воззрения). Духовный мир, конечно, исчезнет, когда дети, согласно с Головачевым, будут думать, что умеренность есть добродетель баранов, и забудут, что неумеренность есть добродетель свиней. Школы-выставки именно назначены для сманивания населения в города, на фабрики. В видах пояснения выставки, нужно осмеять привязанность к праху отцов. Сказать что-нибудь вроде «глупой луны на глупом небосклоне»5 тем, которые еще видят в небе Бога и души отцов.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам.

Искренне преданный Н. Федоров.

Ваше обещание приехать весною очень меня обрадовало, но до весны так долго...

Янчуку не отдавать, а только показать или дать только для прочтения6. Редакция «Туркест<анских> Вед<омостей>» не выслала ни одного экземпляра, хотя послано на 50 коп.7

209.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

12 декабря 1899. Ашхабад

12 декабря 1899.

Глубокоуважаемый Владимир Александрович

Письмо Ваше от 27 ноября1 не только успокоило меня, но и очень обрадовало. Обещание Ваше приехать в Туркестан2 и было причиною моей радости, тем большей, что пред этим чувствовал какое-то угнетенное состояние. Вы много вынесли из Вашей поездки на Север*4, надеюсь, что и поездка на юг не останется бесплодною. Не забывайте, что на юг нужно ехать раннею весною; но и при самой ранней поездке еще долго, очень долго придется Вас ждать. В настоящее время я окончательно убедился, что печатание мелких статеек не только бесполезно, а даже вредно. Заметку о Выставке как преступлении против всех Х и заповедей5 отдельно печатать и недолжно и не желательно, если бы и было можно. Даже в соединении со всею статьею о Выставке, как об этом говорится в прилагаемом письме6, очень, кажется, неясно и невнятно написанном, и в таком случае не следует.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам

Преданный всею душею Н. Федоров.

Н<иколай> П<авлович> и Юл<ия> Вл<адимировна>7 Вам кланяются.

210.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

15 декабря 1899. Ашхабад

Глубокоуважаемый и дорогой

Владимир Александрович

Утром отправил к Вам письмо, а вечером получена рукопись: «"Всемирная Выставка" как встреча Нового Века»1. Встреча «всемир<ною> выставкою» ХХ го века означает полное отрицание Юбилея XIX u векового Р<ождества> Х<ристова>. Встреча же XX века праздником Р<ождества> Х<ристова> означает не уничтожение или отрицание Выставки, а признание в ней изумительного богатства чрезвычайно остроумных, в высшей степени искусно сделанных игрушек и безделушек, свидетельствующих о такой талантливости, которая заслуживает аттестата зрелости, т. е. перехода от игры к делу. Совершенно справедливо, что Выставка есть отрицание всех X заповедей ветхого закона. Справедливо, что выставка чревата внутренними переворотами и внешними войнами. Блеск кимберлейских алмазов, если таковые есть на выставке, разве не свидетельствует о неизбежности столкновения соседей. Для любвеобильного же христианства, как ни прискорбны эти кровопролития, однако они свидетельствуют лишь о несовершеннолетии, о ребяческом увлечении и буров и англичан блестящими камушками2. Этот великий Юбилей, объявляя войны — шалостями, дает амнистию всему прошлому.

-------------------------------

Сейчас ходил в библиотеку. На улицах уже 3 й день лежит снег, холодный ветерок, но Солнце греет больше, чем у нас в феврале. Не то в домах. В Асхабаде и во всем царстве Аримана печи греют только самих себя. Горницы же с Ормуздом большие спорницы. Внутренность домов бог холода избрал местом своего особого пребывания. Не верьте, если Вам будут говорить, что Ариман умер, нет, он жив, как живы все языческие боги. О живучести их столько же свидетельствует выставка, сколько и о своем несовершеннолетии. Искусство человеческое, как оно выражается выставкою, бессильно против языческих богов. Но это Искусство еще не дело, а игра.

Юбилей Р<ождества> Х<ристова>, объявляя все прошлое детским возрастом, открывает великую будущность человеч<ескому> роду, но эта будущность не придет сама собою, ибо она есть общее всех дело. (Такой взгляд нельзя не признать христианским в православном, т. е. вселенско-христианском смысле.) Проект повсеместного построения школ-храмов, если бы он был узаконен международною конференциею мира, стал бы началом дела. Если воззвание к построению школ-храмов находится в 4 й статье3, то я очень опасаюсь, что она не будет напечатана.

Вы твердо уверены, что статья «Выст<авка> как встреча нового века» не будет напечатана в светских журналах, потому что выставка составляет любимую игрушку всех партий (за одним, впрочем, исключением — Толстой, осмотрев выставку, пожелал «динамитцу»4). Конечно, если даже к строгому осуждению выставки присоединить снисходительный взгляд, указанный в настоящем письме, то и тогда, полагаю, светские журналы не напечатают ее. Я же с своей стороны думаю, что на духовные журналы, которые гораздо либеральнее и трусливее светских, еще менее можно надеяться.

Нужно бы еще во имя детей, отправляемых на выставку5, сказать несколько слов.

В статью Вы столько вставили своего, и очень хорошего, что должны подписать ее своим именем.

Мне кажется, местами в Вашей статье Христианство отождествляется с аскетизмом (стр. 6 и др.). 3 й эпиграф правой стороны, т. е. христианский, по моему мнению, дает неверное освещение первым двум христианским <же> эпиграфам, а 3 му языческому эпиграфу «Твори» противопоставлено христианское «Помышляй», т. е. языческое дело заменяется христианскою лишь мыслию6.

Я решительно ничего не имею против помещения Вашей статьи в Журн<але> «Вера и Разум»7.

По моему мнению, учение, имеющее целью примирение светского с духовным, при неполном, частичном изложении, т. е. в виде небольших статеек, будет отвергаемо той и другою сторонами. Для одних оно будет казаться «диатрибою из времен невежества», а для других — неверием. Будет отвергнуто и теми, которые, по-видимому, имеют цель ту же, называясь: Верою, а вместе <и> Разумом.

Впрочем, попытайтесь. Препровождая рукопись, прошу, если не будет напечатана, возвратить ее. Свидетельствую мое глубочайшее почтение Марии Григорьевне, Сергею и Михаилу Михайловичам.

Николай Павлович и Юлия Владимировна Вам кланяются.

Преданный всею душею

Н. Федоров

15 декабря

1899

1900

211.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 2 и 15 января 1900. Ашхабад

Черновое

Я уже Вам писал, что статья, в которой говорится о Школах-храмах, не будет напечатана1, и я не ошибся, хотя редакция поступила хуже, чем я написал2, но я и не утверждал, чтобы ничего не могло быть хуже того, что я предполагал. В настоящее время самое слово «Школа-храм», вероятно, уже стало цензурным преступлением. Учреждением в Государст<венном> Совете Департамента Народного Просвещения, Промышл<енности> и Торговли3 школа неразрывными узами соединена с развитием Торговли и Промышленности. <Тому же содействует и забота> Минист<ерства> фин<ансов> о широкой постановке художественно-промышлен<ного> образования, <об устройстве> художественно-промышленного Музея4. <И> все это в умирающей от голода стране?!5

Конечно, в то время, когда горсть набожных земледельцев* побивает колосса промышленности6, мы поспешили создать учреждение, которое уподобит нас, наконец, сколь может, Англии. Проект Школ-выставок7 как бы создан для этого нового учреждения. Понятно, что это прямой и кратчайший путь к обессилению всякого государства. На Выставке8 будет показано и усовершенствованное оружие, — которым кочевые и земледельческие народы будут бить промышленные, культурные, — на свою погибель ими изобретенное.

212.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

11 января 1900. Ашхабад

Дорогой и глубокоуважаемый Владимир Александрович Новый юбилей Р<ождества> Х<ристова>, или вступление христианства в ХХ й век, после критического XIX века, когда Христос вновь был предан суду и поруганию от новых иудеев и новых язычников, которые хотели лишить Его не только сана Сына Божия, но и Сына Человеческого, помазанника, оставляя Ему лишь имя Иисуса1, забывая, что слово «Иисус» значит Спаситель от греха как причины смерти, следовательно, значит Воскреситель (в этом слове все Его дело, и жизнь, и смерть, от первой проповеди (Иоан. II, 19-22; XI, 46-53; Матф. XXVI, 61, XXVII, 40)). После унижений, которые далеко превзошли все, что сделано было и простодушным Пилатом, и злым Каиафою, в новом юбилее Христос должен явиться пред новым веком в еще большей славе и мощи. Нужно, мне кажется, было указать на то, что до сих пор замалчивалось. Мнимое протестантское спасение (т. е. спасение лишь мыслию) и недействительное католическое (т. е. спасение делами, ничего в себе спасительного не заключающими) нужно отнести к несовершеннолетним формам христианства. Юбилей XX века должен быть призывом к Вере как делу самого осуществления чаемого. Разве в заповеди собирания (научите, крестяще)* всех народов, т. е. всех живущих, во главе коего стоял сам первенец от мертвых, могла быть другая цель, кроме довершения воскресения, когда и само крещение было лишь символом воскресения? Ввиду таких интересов я позволил себе сделать замечание на Ваши эпиграфы3, что вовсе не значит, чтобы я не ценил Ваш труд и не был глубоко благодарен Вам за него. Если же еще принять во внимание, что XIX век покрыл всю землю сетью сообщений, ввел почти всюду общую воинскую повинность, то задачею XX века будет вопрос об едином общем деле (если взаимное истребление и всемирную войну не считать таким делом), которое могло бы соединить всех и землю, как одно целое, поставить предметом этого дела.

Москва, конечно, и не думает о юбилее Р<ождества> Х<ристова>. Она, как слышно, задумала ознаменовать канун 19 и векового юбилея Р<ождества> Х<ристова> копиею Парижской Выставки4, как бы вывескою, рекламою, считая за честь быть и самой лишь копиею Парижа. Благодаря этому обстоятельству статья о выставке была бы своевременна, если бы она не была вообще анахронизмом или, как Вы говорите, Диатрибою из веков невежества5. Статья была бы уже потому полезна, что напомнила бы христолюбивой Москве о забытом ею 19 и вековом юбилее.

На Ваш вопрос, когда и кем было составлено расписание Еванг<елий> и Посл<аний>6, здесь (в Асхабаде) я не могу дать ответа; притом и самый вопрос мне не совсем понятен. Есть, как известно, Евангелия и Апостол, расположенные по чтениям, которые появились очень давно. Наши первоучители переводили на славянс<кий> язык Евангелие апракос7. Просмотрите сочинение Мансветова о типике8, хотя прямого ответа на Ваш вопрос там не найдете. Очень сожалею, что не могу дать удовлетворительного ответа.

Напишите, пожалуйста, возвратил ли Вам Н. А. Янчук статью о съездах в «Туркестан<ских> Ведомостях» и чтó сказал? 9 Не можете ли Вы прислать, если у Вас есть, хорошую карту Туркестана и прилегающих земель Персии и Индии. Поздравляю с Новым годом Вас, Марию Григорьевну, Сергея и Михаила Михайловичей.

1900. Янв<аря> 11

Преданный Вам Н. Федоров.

Юл<ия> Влад<имировна> и Ник<олай> Пав<лович> Вам кланяются и поздравляют всех.

213.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

После 11 января 1900. Ашхабад

Черновое

Никак не могу забыть Вашего вопроса о чтениях Евангельс<ких> и Апостольских* и, не имея возможности дать прямой ответ, скажу несколько слов о том, почему, по моему воззрению или догадке, распределение чтений начинается 4 м Евангелием и начало этого Евангелия читается в день, «когда смерти празднуем умерщвление»1. Кто, когда и где в первый раз прочитал это Евангелие в день Пасхи, я не знаю (едва ли кто знает!), но то для меня несомненно, что на нем, на этом человеке или сыне человеческом в минуты чтения была рука Господня. Она открыла <Евангелие> и указала на это место, т. е. последнее Евангелие поставила на первое место**. Это так же верно, как верно то, что в Евангелиях при слове «Бог» всегда подразумевается «Бог отцов, не мертвых, а живых»3, ибо Евангелие не есть произведение бездушной, мертвой учености. Евангелие Иоанна не составляет исключение из этого правила, и в этом Евангелии нужно прилагать к слову «Бог», пред которым все живо, слово «отцов». Это самое глубочайшее определение Бога. Он есть жизнь без смерти, добро без зла, и из самого Его существа вытекает заповедь, воспрещающая умерщвление (во всяком виде) живущих и требующая оживления умерших, т. е. уничтожения зла и водворения высшего блага. Вот это-то Слово, пред которым все живо, и было искони. Это же Слово было у Бога, и Сам Бог был это слово. Здесь Слово есть не отвлеченный разум, ибо Бог, пред коим все живы, есть Любы4, и человеческий род, когда будет объединением живущих, оживляющим умерших, будет также Любы. Особый способ чтения [продолжение утрачено.]

214.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

Между 24 января и 3 февраля 1900. Ашхабад

Черновое

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович! Иронический ответ и Веры, и Разума*** меня не испугал. Я знаю, что вся нынешняя вера и разум, а не харьковская только2, из христианской превратившаяся в буддийскую, будет против того дела и долга, признать неисполнимость которого значило бы признать беззаконность, бессовестность самого существования нашего, которое, по ребяческому суждению нынешних Веры и Разума, должно быть наполнено пустяками, а необходимое будто бы придет само собою, не требуя от нас ни усилий, ни труда (не требуя объединения в труде познания), не только всеобщего, а даже вообще труда. И Вас, знавших, что Вы посылаете «Диатрибу из времен невежества»3, не должен удивлять насмешливый ответ редакции «Веры и Разума», которая, конечно, не читала всей рукописи. Я не знаю, стала бы редакция читать рукопись, если бы было предпослано ей письмо следующего содержания. «Мне случайно попалась рукопись, очевидно новейшего изделия, которая при первом взгляде представляется диатрибою из времен невежества и глубочайшего суеверия, а при внимательном чтении оказалась в ней неслыханная дерзость знания, признающая притом себя согласной с самою простою детскою верою. Не полагаясь на свое суждение, ибо в век позитивизма, так ограничивающего область познаваемого, что все существенное составляет, как оказывается, предмет непознаваемого, очень м<ожет> б<ыть>, что показавшееся мне дерзостью есть лишь кажущаяся дерзость, а потому я и посылаю рукопись к Вам, которые, конечно, не признают узких пределов, полагаемых для веры Кантом, а для знания не признают границ, поставляемых Контом, которые опытные науки не раз уже переходили с большим успехом, так что можно подумать, что ставить пределы и для веры и для разума есть тоже своего рода дерзость». Впрочем, все эти ухищрения совершенно бесполезны, ответ был бы тот же самый.

Почему же, Вы можете спросить меня, я продолжаю верить, если не жду других ответов, кроме прямо отрицательных или же утвердительных лишь иронически?..4

Какой удобный момент для России сказать Англии (т. е. повторить то, что она, сама Англия, говорила): Руки долой. Этот Остров, знающий только себя, не признающий себе равного, превзошел, кажется, даже евреев в умении возбуждать к себе ненависть. Эти изверги, еще недавно защищавшие разрывные пули, имеют нахальство жаловаться на употребление <таких пуль> против них5, как бы считая употребление их своею привилегиею. Не одни воинственные горцы Запад<ной> Индии, услышав, что для них назначены разрывные пули, почувствуют беспредельную ненависть к этим извергам. Ненависть к ним растет (ибо и Южную Африку, [2 слова неразб.] Китай обратят в новую Ирландию, как и Индию) и соединит все народы, и окружат остров злодеев и грабителей всего мира. Голос обрадованных народов возопиет: разрушайте, разрушайте его. Пал, пал он, злой Лондон!6

215.

В. А. КОЖЕВНИКОВУ

4 февраля 1900. Ашхабад

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Александрович Получив письмо Ваше от 9 января1, я стал ждать оттиска2. Хотя и написал два письма, но непереписанными послать не решился3. Теперь оттиски получены. Но как ни прекрасно написана статья о хр<амах> обыден<ных>4, я все-таки предпочел бы прочитать Вашу поэму «На валу»5. Понятно, что живущим на окраине, на крайнем валу России в XIX веке желательно прочитать, как жили в XVII веке на Вашем Козловском валу. Когда вы побываете в Туркестане и увидите множество развалин здешних острожков и башен, то, вероятно, напишете еще большую поэму под названием «На Иранском валу». Вы, конечно, послали оттиск и Серг<ею> Алекс<еевичу> Белокурову. Нельзя ли послать также Серг<ею> Сергеевичу Слуцкому — автору статьи «Храм Св. Тр<оицы> при Румянцевском Музее»?6 Он служит в Архиве же Министерства Иностранных Дел. Конечно, не забыли К. П. Афонина?7 В переписке с ним я не нахожусь, потому что Господь Бог не умудрил меня письменным искусством, о чем свидетельствует и настоящее письмо. В непосланных письмах много говорилось о злобе дня. Конечно, нельзя желать торжества Англии над бурами, но не нужно и скрывать от себя, что победы буров будут победами Германии8. России, по моему мнению, следовало бы напомнить Англии и всей Европе о том, как она, т. е. Россия, после побед своих в Турции 1878 г., по требованию Англии и Германии, явилась на суд Европы и покорно исполнила решение Берлинс<кого> Конгре