Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебник'
нанести на контурную карту крайние точки материка); п 41 выучить, нанести на контурную карту месторождения полезных ископаемых); п 4 ,43 (выучить, ...полностью>>
'Документ'
С должности учителя начальных классов меня без моего согласия перевели на должность воспитателя группы продленного дня. Могу я как-то добиться отмены ...полностью>>
'Диплом'
2006-2007г. Общественный факультет подготовки организатора выборов ДонГАУ, свидетельство о получении дополнительной квалификации «Организатор выборов...полностью>>
'Документ'
1. Россия преодолела последствия системного политического и социально-экономического кризиса конца XX века - остановила падение уровня и качества жиз...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Стихотворения

Д. Л. Андреева.

Даниил Андреев.

Стихотворения разных лет.

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 05.12.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

А.Коваленскому и моей сестре - А.Ф.Добровой-Коваленской

"За днями дни... Дела, заботы, скука..."

"Мой город, мрачный, как власяница..."

"Лёгким бризом колышимые..."

"Милый друг мой, не жалей о старом..."

"Над талыми кровлями ранней весной..."

"Сколько ты миновал рождений..."

"Ночь горька в уединённом доме..."

"Есть строки Памяти, - не истребить, не сжечь их..."

"Где не мчался ни один наездник..."

"Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы..."

"Вечер над городом снежным..."

Восхождение Москвы

"Я не знаю, какие долины..."

Встреча с Блоком (Отрывок из неоконченной поэмы)

"...И, расторгнув наши руки..."

Александру Коваленскому

"Медленно зреют образы в сердце..."

Из Гёте

"Когда-то раньше, в расцвете сил..."

------------------------------------------------------------------------

Александру Коваленскому

и моей сестре -

Александре Филипповне

Добровой-Коваленской

(Отрывок из юношеской поэмы)

...Но папоротник абажура

Сквозит цветком нездешних стран...

Бывало, ночью сядет Шура

У тихой лампы на диван.

Чуть слышен дождь по ближним крышам.

Да свет каминный на полу

Светлеет, тлеет - тише, тише,

Улыбкой дружеской - во мглу.

Он - рядом с ней. Он тих и важен.

Тетрадь раскрытая в руке...

Вот плавно заструилась пряжа

Стихов, как мягких струй в реке.

Созвездий стройные станицы

Поэтом-магом зажжены,

Уже сверкают сквозь страницы

"Неопалимой Купины".

И разверзает странный гений

Мир за мирами, сон за сном,

Огни немыслимых видений,

Осколки солнц в краю земном.

Но вдаль до поздних поколений

Дойдут ли скудные листы

Сквозь шквалы бурь и всесожжений,

Гонений, казней, немоты?

Иль небывалое творенье

Живой цветок нездешних стран -

Увянет с тем, кому горенья

Суровый жребий свыше дан?

Сквозь щель гардин шумит ненастье,

Но здесь - покой, здесь нет тоски,

Здесь молча светится причастье

Благословляющей руки.

Здесь многокнижными ночами

Монах, склонившись на копьё,

Следит недвижными очами

Крещенье странное моё.

Годину наших дней свинцовых

Он осенил своим крестом,

Он из глубин средневековых

Благословляет бедный дом;

И под тенями капюшона,

На глади древнего щита,

Лишь слово Zeit[1] - печать закона -

Ясна, нетронута, чиста.

Текут часы. Звучат размеры,

Ткут звуковой шатёр, скользя...

И прежней правды, дальней веры

Чуть брезжит синяя стезя.

Но над лазурью - башни, башни,

Другой кумир, иной удел...

- Будь осторожен вдвое! Страшный

Соблазн тобою завладел. -

Так говорит сестра. Но мигом

Уж не рассеется дурман...

Она откладывает книгу

На свой синеющий диван.

Все измышленья в темень канут

От этой ласковой струи...

- Спокойной ночи, мальчик, - глянут

Глаза сестры в глаза мои.

И еле-зримо, - смутно, смутно -

Не знаю где, какой, когда -

Нездешней правды луч минутный

Скользнёт в громаду тьмы и льда.

. . . . . . . . . . . . . .

* * *

За днями дни... Дела, заботы, скука

Да книжной мудрости отбитые куски.

Дни падают, как дробь, их мертвенного стука

Не заглушит напев тоски.

Вся жизнь - как изморозь. Лишь на устах осанна.

Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.

То на таких, как я, презренье Иоанна -

Не холоден и не горяч!

1928

* * * [2]

Мой город, мрачный, как власяница,

Лежал на скудном краю пустыни,

И ни одно дерево, ни одна птица

Не осеняли его твердыни.

И когда на закатах в горящую даль мы

Полуослепший вперяли взор -

За горизонтом качались пальмы

И серебряный блеск озёр.

И тогда бунт пронёсся в толпах.

Правитель пал. Озверев, мы

Ринулись, как стада, с топотом,

По камням пустынь, из тюрьмы.

Я был ребёнком. Влачим матерью,

Видел: меркли миражи пальм

И ровною, как стена, скатертью

Раскалённая легла даль.

Мать, умирая, ломала руки.

Люд дичал от бед и обид.

Вождь уверял, что увидят внуки

Страну блаженных - и был убит.

И возмужал я. В ночном небе

Видит сердце, как звездочёт,

Бунт <...> и <...> жребий,

Пути народов и времени счёт.

И по ночам, когда, обессилев,

Уйдёт люд изнывать в шатры,

Мне в небесах голубой светильник

Горит, ярчайший, сквозь все миры.

Он горит, чтоб на смертной тризне

Вознесли мы сердца горе',

Мы, обманутые снами жизни,

Заблудившиеся в их игре.

1932

* * * [3]

Лёгким бризом колышимые,

Волны мирного моря

С тихим плеском, чуть слышимые,

Не достигнут нагорья.

Там лугами некошеными

Овладела истома,

Камни, в пропасти брошенные,

Мягче дальнего грома.

А эхо аукающее

Перекатами тает

В глубь неба, баюкающего

Перелётную стаю...

1930-е (?)

* * * [4]

Милый друг мой, не жалей о старом,

Ведь в тысячелетней глубине

Зрело то, что грозовым пожаром

В эти дни проходит по стране.

Вечно то лишь, что нерукотворно.

Смерть - права, ликуя и губя:

Смерть есть долг несовершенной формы,

Не сумевшей выковать себя.

1935

* * * [5]

Над талыми кровлями ранней весной

Призывные ветры нам шлёт юго-запад:

В них - жизнь непохожих народов, и зной,

Густых виноградников приторный запах.

Пьянящие образы их на лету

Лови, и услышишь - в горячем просторе -

Лязг якорной цепи в далёком порту

И ропот и смех лучезарного моря.

И, в море отчалив, споют издали

Солёные, пёстрые, рваные флаги

Про женщин тебе неизвестной земли,

Про гавани, бури и архипелаги.

Мечта зазвенит, как натянутый лук,

В младое скитальчество, в мир многолюдный,

И звонкими брызгами блещущий юг

Ворвётся в твои безысходные будни.

И станет постылым знакомый причал,

Твое ремесло и поденная плата...

О, бросить бы жизнь на кочующий вал,

Поверив лишь морю, как старшему брату!

Но ветру и волнам, их вольной хвале

Ответишь ты страстным и жалобным стоном,

Прикован, недвижен, - как кедр на скале -

Меж синью морей и песком раскалённым.

* * * [6]

Сколько ты миновал рождений,

И смертей, и веков, и рас,

Чтоб понять: мы земные сени

Посещаем не в первый раз.

Эту память поднять, как знамя,

Не всем народам дано:

Есть избранники древней памяти,

Отстоявшейся, как вино.

Им не страшны смертные воды,

Заливающие золотой путь...

Как светло у такого народа

Глубокая дышит грудь!

Будто звёзды с облачной ткани,

Словно жемчуг на смутном дне

Цепь расцветов и увяданий

Ныне брезжит сквозь смерть и мне.

* * * [7]

Ночь горька в уединённом доме.

В этот час - утихшая давно -

Плачет память. И опять в истоме

Пью воспоминанья, как вино.

Там, за городскими пустырями,

За бульваром в улице немой

Спит под газовыми фонарями

Снег любви зеленоватый мой.

Отдыхай под светом безутешным,

Спи, далёкий, невозвратный - спи.

Годы те - священны и безгрешны,

Справедливы, как звено в цепи.

Но зачем же головокруженье

Захватило сердце на краю

В долгий омрак страстного паденья,

В молодость бесславную мою?

Как расширить то, что раньше сузил?

Как собрать разбросанное псам?

Как рассечь окаменевший узел,

Как взрастить, что выкорчевал сам?

И брожу я пленником до света

В тишине моих унылых зал...

Узел жизни - неужели это,

Что я в молодости завязал?

* * *

Есть строки Памяти, - не истребить, не сжечь их,

Где волны времени, журча среди камней,

В заливах сумрачных лелеют сонный жемчуг

Невозвратимых чувств, необратимых дней.

И, в тёмных завитках хранящая годами

Волн юности моей давно утихший гул,

Там раковина есть - как бледный лунный камень,

Чей голос я любил, чьё сердце разомкнул.

Любил - забвенья нет. И в ночь тоски широкой

Склонясь на перламутр устами прежних дней,

Я слушаю, томясь, глухой протяжный рокот, -

Напев моей судьбы, запечатлённый в ней.

* * *

Где не мчался ни один наездник,

На лугах младенческой земли,

Белые и синие созвездья,

Млея и качаясь, расцвели.

И теплом дыша над бороздою,

Ветер рая, пролетая дол,

Два согласных стебля переплёл

И звезду соединил с звездою.

Мириады жизней пройдены,

Млечный Путь меняет облик пенный,

Только судьбы наши сплетены

Навсегда, во всех краях вселенной.

* * *

Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы,

Воздушный светлый вал принять в лицо спеша,

Когда от образов, одетых в звук и ритмы,

Как странник в ураган, замедлит путь душа.

Глаза ослеплены. Кипенье, колыханье

Всё ширится, растёт - лица не отвернуть -

И чьё-то чуждое, огромное дыханье

Внедряется и рвёт, как ветром встречным, грудь.

Всё смолкнет. Даль чиста. И мудрые ладони

Несут нас как ладья в стихающем русле

На солнечную гладь ликующих гармоний,

Чьей славы не вместят напевы на земле.

* * *

Вечер над городом снежным

Сказку запел ввечеру...

В сердце беру тебя нежно,

В руки чуть слышно беру.

Всё непонятно знакомо,

Холмик любой узнаю...

В гнездышке старого дома

Баюшки, Листик[8], баю!

Звери уснули в пещере,

Хвостики переплетя, -

Спи в моей ласке и вере,

Ангельское дитя.

Нашей мечтою всегдашней

Горькую явь излечи:

...Там, на сверкающих башнях,

Трубят морям трубачи,

Искрится солнце родное,

Струи качают ладью...

Вспомни о благостном зное,

Баюшки, Листик, баю!

В ткань сновидений счастливых

Правду предчувствий одень:

Пальмы у светлых заливов

Примут нас в мирную тень.

Счастьем ликующим венчан

Будет наш день в том краю...

Спи же, тоскующий птенчик

Синей жар-птицы, баю!

1947

Восхождение Москвы.

Тот, кто лепит подвигами бранными

Плоть народа, труд горячий свой,

Укрывал столетья под буранами,

Под звездами воли кочевой.

Тело царства, незнакомо с негою,

Крепло в схватках бури боевой,

Где моря играют с печенегами,

Где поля гудят под татарвой.

И призвал он плотников, кирпичников,

Тысячами тысяч, тьмою тем,

Бут тесать для сводов и наличников,

Укреплять забрала белых стен.

С давних лет водителями горними

Труд могучий был благословен.

Это созидалась плоть соборная

Для души - сосуд её и плен.

День вставал размеренно и истово,

Свежестью нетронутой дыша,

Жития с молитвой перелистывал

И закатывался не спеша.

Что завещано и что повелено,

Знала ясно крепкая душа,

И брала всю жизнь легко и медленно,

Как глоток студёный из ковша.

И в глуши, где ягод в изобилии,

Где дубы да щедрая смола,

Юной белокаменною лилией

Дивная столица расцвела.

Клирным пением сменялись гульбища,

Ярмарками - звон колоколов;

Золотом сквозь нищенское рубище

Брезжили созвездья куполов.

1949 (?)

* * * [9]

Я не знаю, какие долины

Приютят мой случайный привал:

Кликнул вдаль меня клин журавлиный,

По родимым дорогам позвал.

Нет за мной ни грозы, ни погони;

Где ж вечернюю встречу звезду,

К чьим плечам прикоснутся ладони

Завтра в тёмном, бесшумном саду.

Мук и боли ничьей не хочу я,

Но луной залиты вечера,

И таинственно сердце, кочуя

По излучинам зла и добра.

Прохожу, наслаждаясь, страдая,

По широкой Руси прохожу -

Ах, длинна ещё жизнь молодая,

И далёк поворот к рубежу!

Снова море полей золотое,

Снова тучи, летящие прочь...

Высоко моё солнце святое,

Глубока моя синяя ночь.

1937-1950

Встреча с Блоком

(Отрывок из неоконченной поэмы) [10]

...Еле брезжило "я"

в завихрившемся водовороте,

У границ бытия

бесполезную бросив борьбу.

Что свершается: смерть?

предназначенный выход из плоти?

Непроглядная твердь...

И пространство черно, как в гробу.

Только там, надо мной -

(непонятно: далёко иль близко) -

Завладел вышиной

титанический облик царя[11]

В вихре тёмных пучин

нерушим, как базальт обелиска,

Он остался один,

с миром дольним без слов говоря.

Фосфорический лик

трупной зеленью тлел среди ночи,

Но ни шёпот, ни крик

не звучал ни вблизи, ни вдали.

Он меня не видал.

Опустив пламеневшие очи,

Он склонялся и ждал

чьих-то знаков с кромешной земли.

Я не смел разглядеть:

он в тумане ли? в латах? в плаще ли?

Облекла его медь

или облачные пелены?..

Я искал, трепеща,

тесной скважины, впадины, щели,

Чтоб два ока - меча -

не вонзились в меня с вышины.

И тогда я вокруг

разглядел, наконец, среди мрака

Смутный мир: виадук...

пятна, схожие с башнею... мост...

Алый, тлеющий свет

излучался от них, как от знака,

Что немыслимый бред

разрывает мой стонущий мозг.

Кто я? где?.. И за кем

он в погоне? за мною?.. Я ранен?

(Боль юркнула, как мышь.)

Пустота. - Я убит? Я ослеп?

Он, как кладбище, нем,

этот мир, эти тусклые грани!..

Непробудная тишь.

Ленинград? или сон? или склеп?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Точно лёгкую вязь

из мерцающей мглы голубой

Я тогда увидал -

но не в аспидно-чёрном зените,

Где ни туч, ни светил,

но поблизости, здесь, над собой.

Эта лёгкая мгла

средоточивалась и плотнела,

Строгий абрис чела

наклонялся в темницу мою...

Кто?.. Надёжно, как брат,

заслонив моё дымное тело,

Он, казалось, был рад

нашей встрече в угрюмом краю.

Этот гордый разрез

светлых глаз, словно в горных озёрах

Блик суровых небес

и по кручам змеящихся троп;

Очерк властного рта,

молчаливого в распрях и спорах,

И простой, как уста,

затуманенный пепельный лоб.

Был он странно знаком

мне с далёкого, мирного детства,

Будто эти черты

часто видел я на полотне;

Смутной тягой влеком,

в этот облик вникал, как в наследство

Несвершённой мечты,

предназначенной в будущем мне.

Помню? Знаю!.. Тогда

был он юным и стройным, как стансы,

Но клубились года,

и вино, и любовь, и разгул,

И в изгибах волос,

так похожих на нимб Ренессанса,

Точно ранний мороз,

иней русских ночей проглянул.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но он здесь! предо мной!

О, не прежний: бессонное горе,

Иссушающий зной,

точно пеплом покрыли черты,

Только в синих глазах -

просветлённое, синее море...

Где же страстность? где прах?

И - невольный вопрос -

Это ты?

Январь 1950

* * * [12]

Алле Александровне

Бружес-Андреевой

...И, расторгнув наши руки,

Азраил

Нас лучом Звезды-Разлуки

Озарил.

Врозь туманными тропами

Бытия

Понесем мы нашу память,

Наше я.

Если путь по злым пустыням

Мне суждён,

Жди меня пред устьем синим

Всех времён!

От паденья - кровом брака

Осени!

От успенья в лоне мрака

Охрани!

В персть и прах, в земные комья

Взят судьбой,

Лишь тобой горе влеком я,

Лишь тобой!..

Где ни мук, ни зла, ни гнева,

Жди меня.

У престола Приснодевы

Жди меня!

Пусть я отдан вражьей силе

Здесь, в аду -

Лёгкий след твой в млечной пыли

Я найду!

Груз греха отдав возмездью

И суду,

За тобою все созвездья

Обойду.

Дней бесчисленных миную

Череду, -

Я найду тебя! найду я!

Я найду!

1950

Александру Коваленскому [13]

Незабвенный, родной! Не случайно

Год за годом в квартире двойной

Твоей комнаты светлая тайна

За моей расцветала стеной!

И уж воля моя не боролась,

Если плавным ночным серебром

Фисгармонии бархатный голос

Рокотал за расшитым ковром.

Что пропели духовные реки

Сквозь твоё созерцанье и стих -

Да пребудет навеки, навеки

Неразгаданным кладом троих.

И какая - враждующих душ бы

Ни разъяла потом быстрина, -

Тонкий хлад нашей девственной дружбы

Всё доносится сквозь времена!

И промчались безумные годы,

Обольстив, сокрушив, разметав,

Заключив под тюремные своды

И достойных, и тех, кто не прав.

Где же встреча? когда? меж развалин?

У подъёма ль на форум врага?

Будет снова ль хоть миг беспечален,

А беседа - светла и строга?

Иль наш хрупкий цветок похоронят

Груды брошенных роком лавин,

И верховную правду заслонит

Список терпких ошибок и вин?

Иль, быть может, в пучинах кочуя,

Древней плоти уже не влача,

Близость друга былого почую

В приближеньи живого луча?

Всё мертво. Ни вестей, ни ответа.

Но за младость, за нашу зарю,

За высокую дружбу поэта

В горькой зрелости благодарю.

Х. 1950

* * *

Медленно зреют образы в сердце,

Их колыбель тиха,

Но неизбежен час самодержца -

Властвующего стиха.

В камеру, как полновластный хозяин,

Вступит он, а за ним

Ветер надзвездных пространств и тайн

Вторгнется, как херувим.

Страх, суету, недоверие, горе,

Всё разметав дотла,

Мчат над городами и морем

Крылья стиха - орла.

Жгучий, как бич, и лёгкий, как танец,

Ясный, как царь к венцу,

Скоро он - власть имеющий - станет

С миром к лицу.

Жду тебя, светоча и денницу,

Мощного, как судьба,

Жду, обесчещен позором темницы,

Мечен клеймом раба.

1955 (?)

Из Гёте [14]

Гаснут горные пики.

Долы млеют во мгле.

Стихли щебет и крики,

Дремлет птенчик в дупле;

Тишиной зачарован

Мир склоняется к снам...

Подожди: уготован

Вечный отдых и нам.

1950-е

* * * [15]

Когда-то раньше, в расцвете сил,

Десятилетий я в дар просил,

Чтоб изваять мне из косных руд

Во имя Божье мой лучший труд.

С недугом бился я на краю

И вот умерил мольбу свою:

Продлить мне силы хоть на года

Во имя избранного труда!

Но рос недуг мой, я гас и чах,

И стал молиться о мелочах:

Закончить эту иль ту главу,

Пока не брошен я в пасть ко льву.

Но оказалось: до стран теней

Мне остаётся десяток дней:

Лишь на три четверти кончен труд,

И мирно главы в столе уснут.

Хранить их будет, всегда верна,

Моя подруга, моя жена.

Но как бессилен в наш грозный век

Один заброшенный человек!

Ты просьб не выполнил. Не ропщу:

Умеет Тёмный вращать пращу

И - камень в сердце. Но хоть потом

Направь хранителей в горький дом:

К листам неконченых, бедных книг

Там враг исконный уже приник:

Спаси их, Господи! Спрячь, храни,

Дай им увидеть другие дни.

Мольба вторая - на случай тот,

Коль предназначен мне свет высот:

Позволь подать мне хоть знак во мгле

Моей возлюбленной на земле.

Молитва третья: коль суждено

Мне воплощенье ещё одно,

Дай мне родиться в такой стране,

В такое время, когда волне

Богосотворчеств и прав души

Не смеет Тёмный сказать: Глуши!

Дай нам обоим, жене и мне,

Земли коснуться в такой стране,

Где строют храмы, и весь народ

К Тебе восходит из рода в род.

Ночь на 19 октября 1958

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Zeit - время (нем.) - (Ред.)

[2] Стихотворение входило в черновой вариант цикла "Голоса веков".

[3] Стихотворение входило в ранний вариант цикла "Предгория".

[4] Позднее переработанные строки из этого стихотворения вошли в

поэму "Немереча".

[5] Печатается по рукописному альбому Д. Андреева, подаренному им

Г.Б. и Л.Ф. Смирновым (далее АС). Входило в ранний вариант цикла "Лунные

камни".

[6] Печатается по АС. Входило в ранний вариант цикла "Древняя

память".

[7] Печатается по АС. Входило в ранний вариант цикла "Лунные камни".

[8] Листик - домашнее прозвище А. А. Андреевой ("Я была худощавой и

зелёноватого, от трудной жизни, цвета").

[9] Стихотворение завершало ранний вариант цикла "Лесная кровь".

[10] Можно предположить, что этот отрывок и первое стихотворение из

цикла "Голубая свеча" ("Русские боги", гл. 10) восходят к одному

произведению.

[11] Вероятно, инфрафизический двойник знаменитого памятника Петру I

в Петербурге.

[12] Стихотворение написано в то время, когда Д. Андреев ничего не

знал о судьбе жены; позднее оно было прислано ей в лагерь.

[13] Стихотворение входило в ранний вариант цикла "Вехи спуска".

[14] Перевод стихотворения И.-В. Гёте "Wanderers Nachtlied" (Uber

alien Gipfeln") (1780), широко известного в вольном переводе М.Ю.

Лермонтова (1840):

Другая.

Горные вершины

Спят во тьме ночной,

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы...

Подожди немного -

Отдохнешь и ты!

[15] Последнее стихотворение Д.Л. Андреева, умершего 30 марта 1959 г.

Временный сборничек.

Дата редакции - 05.12.2001.

"Ни кровью, ни грубостью праздников..."

Ни кровью, ни грубостью праздников,

Ни безводьем духовных рек,

Ни кощунством, ни безобразием

Победить не властен наш век.

В дни татар находили отшельники

По скитам неприметный кров,

И смолисто-грустные ельники

Стерегли свечу от ветров.

Каждый нищий, каждый калека

Мог странничать, Бога ища, -

А ты, мой товарищ по веку,

Заперт, и нет ключа.

Чтоб враг не узнал вседневный,

О чем сердце поет в ночи,

Как молчальник скитов древних,

Опустив веки, - молчи.

Тишины крепостным валом

Очерти вкруг себя кольцо

И укрой молчанья забралом

Человеческое лицо.

Немереча.

Поэма (1937-1950).

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 22.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

Посвящается Филиппу Александровичу

и Елизавете Михайловне Добровым,

моим приёмным отцу и матери.[2]

Глава первая.

Я - прохладные воды, текущие ночью,

Я - пот людской, льющийся днём.

Гарвей[3]

1

Едва умолкли гром и ливни мая,

На вечный праздник стал июнь похож.

Он пел, он цвёл, лелея, колыхая

И душный тмин, и чаши мальв, и рожь.

Луг загудел, как неумолчный улей.

От ласточек звенела синева...

Земля иссохла. И в созвездье Льва

Вступило солнце. Жгучий жар июля

Затрепетал, колеблясь и дрожа,

И синий воздух мрел и плыл над рожью;

Двоилось всё его бесшумной дрожью:

И каждый лист, и каждая межа.

Он звал - забыть в мечтательной истоме,

В лесной свободе страннических дней,

И трезвый труд, и будни в старом доме,

И мудрость книг, и разговор друзей.

2

Передо мной простёрлась даль чужая.

Бор расстилал пушистые ковры,

Лаская дух, а тело окружая

Стоячим морем пламенной жары.

Я зной люблю. Люблю - не оттого ли,

Что в духоте передгрозовых дней

Земное сердце кажется слышней

В груди холмов, недвижных рощ и поля?

Иль оттого, что в памяти не стих

Горячий ветр из дали многохрамной,

Что гнал волну Нербадды, Ганга, Джамны[4]

Пред таборами праотцев моих?

Благословил могучий дух скитанья

Их кочевые, рваные шатры,

И дорог мне, как луч воспоминанья,

И южный ветр, и древний хмель жары.

3

Я вышел в путь - как дрозд поёт: без цели,

Лишь от избытка радости и сил,

И реки вброд, и золотые мели,

И заросли болот переходил.

И, как сестра, мой путь сопровождала

Река Неруса - юркое дитя:

Сквозь заросли играя и светя,

Она то искрилась, то пропадала.

Деревни кончились. Но ввечеру

Мне мох бывал гостеприимным ложем.

Ни дровосек, ни рыболов захожий

Не подходил к безвестному костру,

И только звёзды, пестуя покой мой,

По вечерам ещё следить могли,

Как вспыхивает он над дикой поймой -

Всё дальше, дальше - в глубь лесной земли.

4

Посвистывая, легким шагом спорым,

Босой я шёл по узкой стёжке... Вдруг

Замедлил шаг: вдали, за тихим бором

Мелькнуло странное: ни луч, ни звук

Его движений не сопровождали.

Казалось, туча, белая как мел,

Ползёт сюда сквозь заросли... Не смел

Бор шелохнуться. Тихо, по спирали

Вздувался к небу белоснежный клуб

Султаном мощным. Голубая хмара

Сковала всё, и горький вкус пожара

Я ощутил у пересохших губ.

Идти обратно? Безопасным, долгим

Окружным шляхом? тратить лишний день?

Нет! целиной! по сучьям, иглам колким:

Так интересней: в глушь, без деревень.

5

Я к Чухраям, быть может, выйду к ночи.

Из Чухраёв - рукой подать на Рум...

Сквозь лес - трудней, но трудный путь короче.

Однако, зной!.. Нерасчленимый шум

Стоит в ушах. Ни ручейка, ни лужи:

Всё высохло. Не сякнет только пот.

Со всех сторон - к ресницам, к шее, в рот

Льнёт мошкара. Настойчивее, туже

Смыкает чаща цепкое кольцо.

То - не леса: то - океан, стихия...

Тайга ли? джунгли?.. Имена какие

Определят их грозное лицо?

Не в книгах, нет - в живой народной речи

Есть слово: звук - бесформен, шелестящ,

Но он правдив. То слово - ~немереча~,

Прозвание непроходимых чащ.

6

Здесь нет земли. Пласты лесного праха

На целый метр. Коряжник, бурелом;

Исчерчен воздух, точно злая пряха

Суровой нитью вкось, насквозь, кругом

Его прошила - цепкой сетью прутьев,

Сучков, ветвей, скрепив их, как бичом;

Черномалинниками и плющом.

Как пробиваться? То плечом, то грудью

Кустарник рвать; то прыгать со ствола

На мёртвый ствол сквозь стебли копор-чая;

Ползти ползком, чудных жуков встречая,

Под сводами, где липкая смола;

Срываться вниз, в колдобы, в ямы с гнилью,

В сыпучую древесную труху,

И, наконец, всё уступив бессилью,

Упасть на пень в зеленоватом мху.

7

В блужданиях сквозь заросли оврагов,

В борьбе за путь из дебрей хищных прочь,

Есть дикий яд: он нас пьянит, как брага,

И горячит, как чувственная ночь.

Когда нас жгут шипов враждебных стрелы

И хлещет чаща в грудь, в лицо, в глаза,

Навстречу ей, как тёмная гроза,

Стремится страсть и злая жадность тела.

Оно в стихиях мощных узнаёт

Прародины забытое касанье:

Мы - только нить в широкошумной ткани

Стволов и листьев, топей и болот.

Мы все одной бездонной жизнью живы,

Лес - наша плоть, наш род, наш кров, наш корм,

Он - страсть и смерть, как многорукий Шива[5],

Творец-палач тысячецветных форм.

8

День протекал. Уже почти в притине

Пылал источник блеска и жары,

Чуть поиграв порой на паутине.

На стебельках, на ссадинах коры.

Он был угрюм, как солнце преисподней,

Светило смерти, яростный Нергал[6],

Кому народ когда-то воздвигал

Дым гекатомб, смиряя гнев Господний.

К Нерусе милой, не спеша текущей

По тайникам, в таких веселых кущах,

В прекрасных лилиях и тростнике!

Воды! воды!.. - Беспомощный и сирый,

В тот грозный день я понял, что она

Воистину живою кровью мира

С начала дней Творцом наречена;

9

Что в ней - вся жизнь, целенье ран и счастье,

В ней - Бог мирам, томящимся в огне,

И совершать, быть может, нам причастье

Водою - чище и святей вдвойне.

...Вдруг - луговина, тем же лесом пышным

Бесстрастно окаймлённая. Но вон,

Там, на опушке, как мираж, как сон,

Желанный сон - конёк далекой крыши.

Скользя по кочкам, падая в траву,

Я, не оглядываясь, брёл к порогу.

Там есть вода, там быть должна дорога!

Я не хотел понять, что наяву

Насмешкой тусклой мне судьба грозила.

Я подошёл вплотную. - Тишина...

Разрушен дом. Урочье - как могила,

Колодца нет. Дороги нет. Сосна

10

На отшибе от страшной немеречи

Да старый дуб над кровлей. Я вошёл.

Осколки, сор... кирпич от русской печи,

Разъехавшийся, шерховатый пол.

И давний запах тишины и смерти,

Дух горечи я уловил вокруг.

Ко мне, сюда, как змеи, через луг

Он полз, он полз, виясь по бурой шерсти.

И в этот миг, из окон конуры

Оборотясь, Бог весть зачем, на запад,

Я понял вдруг: и тишина, и запах -

От движущейся над землей горы.

То дым стоял, уже скрывая небо,

Уже крадясь по следу моему,

И сам весь белый, как вершины снега,

Бросал на бор коричневую тьму.

11

Огонь пьянит среди ночного мрака,

Но страшен он под небом голубым,

Когда к листве, блестящей как от лака,

Покачиваясь подползает дым.

И языки, лукаво и спокойно,

Чуть видимые в ярком свете дня,

По мху и травам быстро семеня,

Вползают вверх, как плющ, по соснам стройным.

Уйти, бежать, бороться можем мы -

Мы, дети битв и дерзкого кочевья,

Но как покорно ждут огня деревья,

Чтоб углем стать в пластах подземной тьмы!

Как робко сохнет каждый лист на древе,

Не жалуясь, не плача, не моля...

...День истекал в огне и львином гневе,

Как Страшный Суд весь мир испепеля.

Глава вторая.

Жизненная мощь растений, окружавших меня,

была единственной силой, господствовавшей

над моим медленно угасавшим сознанием

Вольдемар Бонзельс[7]

1

Пресыщенный убийством и разбоем,

Боль мириад существ живых вобрав,

День удалялся с полчищами зноя,

Как властелин: надменен, горд и прав.

Уже Арктур, ночной тоски предтеча,

Сквозь листья глянул в дикую тюрьму;

Уж прикасалась к духу моему

Глухая ночь в дрожащей немерече.

Она росла, неясные шатры

Густых кустов туманом окружала;

Порой вонзались в тишину, как жало,

Неуловимым звоном комары.

Я различил лужайку: вся в оправе

Орешника, она была тесна,

Узка, душна, но выжженные травы

Могли служить для отдыха и сна.

2

И чуть роса в желанном изобилье

Смягчила персть и колкую траву,

Я опустился на неё в бессилье,

Не зная сам: во сне иль наяву.

Квартира... вечер... лампа - не моя ли?

Мой дом! мой кров! мой щит от бурь и бед!.

Родные голоса, в столовой - свет,

Узоры нот и чёрный лак рояля.

- Река ли то поёт - иль водоем -

Прохладно, и покойно, и безбурно,

Прозрачными арпеджио ноктюрна

В томительном забвении моём?

И будто изгибаются долины,

Играющих излучин бирюза...

...Над клавишами вижу я седины[8],

Сощуренные добрые глаза.

3

Играет он - играет он - и звуки

Струящиеся, лёгкие, как свет,

Рождают его старческие руки,

Знакомые мне с отроческих лет.

Впитав неизъяснимое наследство,

Среди его мечтательной семьи

Играло моё радостное детство,

Дни юности прекрасные мои.

Когда в изнеможенье и печали

Склонился я к нехоженой траве,

Быть может, заиграл он на рояле

В далёкой и сияющей Москве

Надеждою таинственною полны

Аккорды озарённые его.

Они, как орошающие волны,

Касаются до сердца моего.

4

И грезится блаженная Неруса:

Прохладная, текучая вода,

Качающихся водорослей бусы,

Как сад из зеленеющего льда...

Зачем же моё огненное тело

Придавлено, как панцирем, к земле?..

- Ночь. Я вскочил. В угрюмо-мутной мгле

Стена стволов и бузины чернела.

Какая тишь!.. Там, в глубине лесной,

Дрожа, угас крик отдаленной выпи...

Безвольны мышцы, будто силу выпил,

Рождая пот за потом, жар дневной.

Иль это - голод, - третий день без пищи?

Иль это - жажда, пламень, как в аду?

Что, если здесь, на выжженном кладбище

Глотка воды я завтра не найду?

5

Но нет, не то... Здесь кто-то есть! Я чую,

Вот здесь, вверху, невидимо, вблизи -

Он караулит. По лесам кочуя,

Он гнал меня: в песке, во мху, в грязи.

И не один! Бесплотной, хищной стаей

Они обступят мой последний час,

Слепую душу в топь и глушь влача,

И станет мрак болотный - как плита ей. -

Утробный страх меня оледенил.

В нем был и ужас сумрачных поверий.

Когда на миг мы открываем двери

В двуликий край потусторонних сил,

И низкий страх, который знают совы,

Олень, тигр, заяц, человек, - когда

Мы всё отдать за жизнь свою готовы

Без размышления и без стыда.

6

И в эту полночь, сам себя калеча,

Как бесноватый, слеп, оборван, глух,

Про всё забыв, я вторгся в немеречу.

Гортань в огне, рот нестерпимо сух -

Воды! воды!.. Всё тело от ударов

Ветвей болит, зуд кожи остр и жгуч...

Струит в листву багрово-жёлтый луч

Луна, оранжевая от пожаров.

Я впитывал губами, как питье,

С шершавых листьев капли влаги чахлой

Роса, как яд, прогорклой гарью пахла

И кожу нёба жгла, как острие.

А там, в высотах, пурпуром играя,

Уже заря гремела, как труба,

И день меня ударил, настигая,

Как злой хозяин - беглого раба.

7

Вдруг, через страх затравленного зверя,

Мелькнул мне к жизни узенький мосток.

А я стоял. Я сам себе не верил.

Я видел ~стог~. Да: настоящий стог!

Округлый, жёлтый, конусоподобный,

Как в Африке тукули дикарей...

Здесь кто-то был! Быть может, косарей

Заросший след найду я!.. Полдень злобный

Хлестнул бичом усталые глаза,

Когда я вышел на поляну. Слева -

Всё тот же лес, направо - суходрева

Остаток мёртвый, впереди - лоза.

Во все углы, шатаясь, как в тумане,

Бросался я: в бор, в суходрев, в лозу...

Нет острова в зеленом океане!

Молчанье в небе - мёртвый сон внизу.

8

Часы текли. Безвольно ветки висли,

Как руки обессилевших в бою.

Лицом к земле, не двигаясь, не мысля,

Лежал я на поляне. Кровь мою

Жара, казалось, гонит в землю, в землю,

В сухую глину, в жаждущий песок...

Сквозь целый мир, сквозь всю природу, ток

Единый шёл, меня в свой круг приемля.

Мне чудилось: к корням подземным вспять,

Уже текут моя душа и сила,

Чтобы затем, под яростным светилом,

Смолой и соком юным заблистать.

А я лежал... От моего дыханья

Чуть колебались стебли жухлых трав,

В своем бесцельном, праздном колыханье

Уже частицу сил моих вобрав.

9

Иль, может быть, не стебли, не растенья?

Мне мир другой мерцал сквозь маски их:

Без чётких форм, теней иль средостенья

Меж ним и нами - слоем всех живых.

Там кто-то ждал мой образ, как добычу,

Как сотни жертв болот и немереч:

Смеясь чуть-чуть, он был готов стеречь

И ждать конца, пока я Бога кличу.

И в душу - узенькая, как клинок,

Проникла жалость к собственному телу:

Взгляд перешёл от рук, привыкших к делу,

На грубо-серые подошвы ног.

Как жёстко их земля зацеловала.

Прах сотен вёрст их жёг и холодил...

Что ж: этот прах мне станет покрывалом,

Безвестнейшей из всех земных могил.

10

Когда же взор, слепимый страшным светом,

Я поднимал на миг в высоты дня -

Искр миллионы в воздухе нагретом

Роились там, танцуя и звеня.

А в глубине, за пляской их бессменной,

И мукой, и восторгом искажён,

Чуть трепетал, двоясь, как полусон,

Как дни и ночи - страстный лик вселенной.

Мучительная двойственность была

Влита, как в чашу, в это созерцанье.

Порой галактик дальнее мерцанье

Внушает нам покорность ту... Но жгла

На дне её щемящая обида

За жизнь, мне данную Бог весть зачем:

Мир громоздится тяжкой пирамидой,

А Зодчий был бесстрастен, глух и нем.

11

В последний раз я встал, когда к закату

Склонялся день. Мне виделось: вон там,

Вдали в углу, трава чуть-чуть примята.

Быть может - след?.. По скрюченным кустам

Прошёл я вглубь. Безрадостным величьем

Глазам открылось море камыша.

Без волн, без зыби, молча, не шурша,

Оно стояло... Тусклое безличье

Отождествляло стебель со стеблём.

Что там: болото? заводи Нерусы?..

Томительно я вглядывался в грустный,

Однообразно-блеклый окоём.

По тростникам из-под древесной сени

На солнцепёк спустился... Шаг один -

И стало чудом властное спасенье

Из тихо карауливших трясин.

12

Судьба, судьба, чья власть тобою правит

И почему хранимого тобой

Нож не убьёт, отрава не отравит

И пощадит неравноправный бой?

Как много раз Охране покориться

Я не хотел, но ты права везде:

Дитя не тонет в ледяной воде

И ночью рвётся шнур самоубийцы.

Куда ж ведёшь? к какому божеству?

И где готовишь смертное томленье?

Быть может, здесь, в Лесу Упокоенья,

Опустишь тело в тихую траву?..

Сил не было. В глазах круги... Как рогом

Гудела кровь, рвалась и билась вон...

В бреду, зигзагом я дополз до стога,

И всё укрыл свинцовый, мертвый сон.

Глава третья.

Ich fuhle des Todes

Verjungende Flut,

Zu Balsam und Apher

Verwandelt mein Blut.

Nowalis[9]

1

Я поднял взгляд. Что это: крылья? знамя?..

Чуть осыпая цвет свой на лету,

Сиял и плыл высоко над глазами

Сад облаков - весь в розовом цвету.

Нездешняя, светящаяся влага

Баюкала и омывала их,

И брезжили селения святых

У розового их архипелага.

Я видел невозможную страну:

Её и нет, и не было на свете,

В её врата проходят только дети,

В прекрасный вечер отходя ко сну.

В моря неизреченного сиянья

Душа вливалась тихою рекой...

Прости моё греховное метанье,

В бездонном океане упокой.

2

И стало всё прекрасно и священно:

Созвездья, люди, мудрый сон камней...

Я вспоминал спокойно и смиренно

Борьбу и страх моих последних дней.

Как было странно... Господи, впервые

Со стороны я созерцал себя:

Срываясь с пней, кустарник теребя,

Я лез и полз сквозь дебри вековые.

Куда? зачем?.. Не я ли сам мечтал

На склоне лет уйти к лесам угрюмым,

Чтоб древний бор с его органным шумом

Моим скитом и школой веры стал?

И в смертный день, ни с другом, ни с женою

Минуту строгую не разделив,

Склониться в прах на сумрачную хвою

Иль под шатер смиренномудрых ив.

3

Я жизнь любил - в приволье и в печалях,

И голос женщин, и глаза друзей,

Но широта в заупокойных далях

Ещё безбрежней, выше и полней.

Один лишь труд, любимый, светлый, строгий

Завет стиха, порученного мне,

Приковывал к горячей целине,

Как пахаря у огненной дороги.

Но если труд был чист - откуда ж страх?

Зачем боязнь пространств иного мира?

Ещё звучней оправданная лира

Вольёт свой голос в хор на небесах.

А если нет, а если мрак и стужу

Я заслужил - Отец наш милосерд:

Смерть не страшна, я с детства с нею дружен

И понял смысл её бесплотных черт.

4

Да, с детских лет: с младенческого горя[10]

У берегов балтийских бледных вод

Я понял смерть, как дальний зов за море,

Как белый-белый, дальний пароход.

Там, за морями - солнце, херувимы,

И я, отчалив, встречу мать в раю,

И бабушку любимую мою,

И Добрую Волшебницу над ними.

Я возмужал. Но часто, как весна

Грядущая, томила мысль о смерти;

За гулом дней, за пеной водоверти

Страна любви была порой видна,

Где за чертой утрат и бездорожья

В долины рая проходила Ты -

Царица ангелов, Премудрость Божья,

Волшебница младенческой мечты.

5

Жизнь милая! за все твои скитанья,

За все блуждания благодарю!

За грозы, ливни, за песков касанье

На отмелях, подобных янтарю;

За игры детства; за святое горе

Души, влюблённой в королеву льдов;

За терпкий яд полночных городов,

За эту юность, тёмную как море.

Благодарю за гордые часы -

Полёт стиха средь ночи вдохновенной

В рассветный час мерцающей вселенной

По небесам, горящим от росы;

За яд всех мук; за правду всех усилий;

За горечь первых, благодатных ран;

За книги дивные, чьи строки лили

Благоухание времён и стран;

6

Благодарю за мрак ночей влюблённых,

За треск цикад и соловьиный гром,

За взор луны, так много раз склонённый,

С такой любовью, над моим костром;

За то, что ласковей, чем сумрак бора

Живое солнце - луч духовных сил

Отец Небесный в сердце низводил

Сквозь волны ладана во мгле собора.

Благодарю за родину мою,

За нищий путь по шумным весям века,

За строгий долг, за гордость человека,

За смерть вот здесь, в нехоженом краю...

Ещё - за спутников, за братьев милых,

С кем общим духом верили в зарю,

За всех друзей - за тех, что спят в могилах

И что живут ещё - благодарю.

7

Я отхожу в безвестный путь мой дальний,

Но даль светла, - ясна вся жизнь моя...

В последний раз для радости прощальной

Являются далёкие друзья.

Любимейших, легендой голубою

Пятнадцать лет сопутствовавших мне -

Я вижу их: в домашней тишине,

В уютной комнате - предвечно-двое.

Иные спят. Иные, взор скрестя

С моей судьбою, бодрствуют в тревоге,

Серёжа М.[11] проходит по дороге

К себе домой, о Моцарте грустя;

Два - под дождём алтайской непогоды,

И девушке в глаза глядит другой...

Расчёсывает косы цвета меда

Та, что была мне самой дорогой.

8

Ресницы опускаются. Туманно

Яснеет запредельная страна,

Лазурная, как воды океана,

И тихая, как полная луна.

Приветь меня, желанное светило!

Во царствии блаженных упокой...

Я вздрогнул: вопль - растерзанный, живой,

Вдруг зазвучал с неотразимой силой.

Откуда, чей?.. В душевной глубине

Зачем он встал, мой смертный час наруша?

Он проходил, как судорга, сквозь душу,

Он креп и рос - внутри, вокруг, во мне.

Вторая мать, что путь мой укрывала

От бед, забот, любовью крепче стен,

Что каждый день и час свой отдавала,

Не спрашивая ~ничего~ взамен.

9

Седые пряди[12] - вопль всё глубже, шире,

Черты как мел, лицо искажено, -

Да, ей одной из всех живущих в мире

Перенести уход мой не дано.

Я цепенел, я плыл в оцепененье,

Но лик не таял, крик не умолкал, -

Ему навстречу властно возникал

Нежданный образ, чёткий, как виденье.

Моей поляны угол тёмный, куст,

За ним - трава, стволы, песок горячий...

Я ж днём глядел: там лес всё так же мрачен

И от следов живых созданий пуст.

Но всё яснел непобедимый образ,

Отпрянул бред, как рвущаяся ткань,

И чей-то голос, требующий, добрый,

Вдруг молвил твёрдо: - "Что ты медлишь? Встань!"

10

Удар сотряс сознание и тело.

Я поднял взгляд: прохладный, как вода,

Спешил рассвет - чуть лиловатый, белый, -

Для милосердья, а не для суда.

Неужто выход?.. но - куда?.. И разве

Могу я встать, искать, бороться вновь?

Мозг - как свинец, в ушах грохочет кровь,

Губ не разжать, весь рот подобен язве.

Бреду, шатаясь. Под листвой темно,

Но вон трава чуть-чуть примята шагом:

Косцов и баб веселая ватага

Когда-то здесь прошла давным-давно...

В последний раз на рубеже свободы

Я оглянулся на мой стог, лозу,

Я поднял взгляд на лиственные своды,

На рассветающую бирюзу.

11

Вставало солнце в славе самодержца.

Пора обратно, к людям, в жизнь - пора!

Но как бывает непонятно сердце,

Противочувствий тёмная игра.

Зачем мне ты, навязчивое чудо?

Я принял смерть; раздор страстей умолк,

Зачем же вновь брать этот горький долг -

Бороться, жить, стремиться в мир отсюда?

Зачем вот здесь, у тихого ствола,

В лесу Предвечного Упокоенья,

Огонь желанья и страстей горенье

Вода бессмертия не залила?

Я побеждал; я отходил покорно,

Ведь смерть права[13], бушуя и губя:

Она есть долг несовершенной формы,

Не превратившей в Божий луч себя.

12

Но в небесах, в божественном эфире,

Высокой радости не знать тому,

Кто любящих оставил в дольнем мире,

Одних, одних, на горе, плач и тьму.

Не заглушит надгробного рыданья,

Скорбь материнскую не утолит

Ни смена лет, ни пенье панихид,

Ни слово мудрости и состраданья.

Тогда захочешь свой небесный дом

Отдать за то, что звал когда-то пленом:

Опять, опять припасть к её коленам,

Закрыв глаза, как в детстве золотом.

Но грань миров бесчувственно и глухо

Разделит вас, как неприступный вал,

Чтоб на путях заупокойных духа

Чуть слышный плач тебя сопровождал.

13

Нет! ~Права~ нет на радость мирной смерти!

Влачись назад, себялюбивый червь!

В рай захотел? Нет: вот по этой персти

Попресмыкайся. Дни твои, как вервь

Виясь, насквозь пронижут немеречу!

Вон и тропа... И вдруг, среди толпы -

Уверенной мальчишеской стопы

Недавний след мне бросился навстречу.

Отпечатлелись, весело смеясь,

Пять пальчиков на сыроватой глине...

И с новой силой здесь, в лесной пустыне,

Я понял связь, - да: мировую связь, -

Связь с человечеством, с его бореньем,

С его тропой сквозь немеречу бед...

И я ступил с улыбкой, с наслажденьем

На этот свежий, мягковатый след.

14

Назад! назад! В широкошумном мире

Любить, страдать - в труде, в бою, в плену,

Без страха звать и принимать всё шире

Любую боль, любую глубину!

Вторая жизнь, дарованная чудом

И добровольно принятая мной.

Есть ноша дивная, есть крест двойной,

Есть горный спуск к золотоносным рудам.

Там, за спиной, в лесу ярятся те,

Кто смерть мою так кликали, так ждали:

Трясин и чащи злые стихиали[14]

В их вероломной, хищной слепоте.

Кем, для чего спасен из немеречи

Я в это утро - знаю только я,

И не доверю ни стихам, ни речи

Прозваний ваших, чудные друзья.

15

Неруса милая! Став на колени,

Струю, как влагу причащенья, пью:

Дай отдохнуть в благоуханной сени,

Поцеловать песок в родном краю!

Куда ж теперь, судьба моя благая?

В пожар ли мира, к битве роковой?

Иль в бранный час бездейственный покой

Дашь мне избрать, стыдом изнемогая?

Иль сквозь бураны европейских смут

Укажешь путь безумья, жажды, веры,

В Небесный Кремль, к отрогам ~Сальватэрры~,

Где ангелы покров над миром ткут?

Пора, пора понять твой вещий голос:

Всё громче он, всё явственней тропа,

Зной жжёт, и сердце тяжело, как колос,

Склонившийся у твоего серпа.

1937-1950

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] О путешествии по брянским лесам, описанном в поэме, см. в РМ

2.2.43-54.

Немереча - непроходимая лесная чаща, природа которой связана со

стихиалями демонического характера.

[2] Ф. А. Добров (1869-1941) и Е. М. Доброва (1871-1943) - приёмные

родители осиротевшего Дани-ребёнка, Елизавета Михайловна - тётя.

[3] Гарвей Габриэль (1550-1630) - английский писатель.

[4] Нербадда, Ганг, Джумна - реки в Индии.

[5] Шива - один из главных богов в индуизме, олицетворяющий

космическую энергию, бог-созидатель и разрушитель одновременно.

[6] Нергал - в шумеро-аккадской мифологии хтоническое божество.

Первоначально - олицетворение губительного палящего солнца, насылающего

лихорадку и чуму; считался также богом войны..

[7] Бонзельс Вольдемар (1880-1952) - немецкий писатель, романтически

одухотворённо описывавший природу; эпиграф - неточная цитата из его книги

"В Индии" (М. ; Пг., 1924; перевод А. Горнфельда). По свидетельству В. М.

Василенко, Д. Андреев также высоко ценил детскую повесть В. Бонзельса

"Приключения пчелки Майи", которая была в его библиотеке (М., 1923).

[8] Над клавишами вижу я седины - речь идет о Ф. А. Доброве, по

свидетельствам, прекрасно игравшем на рояле.

[9] Эпиграф из цикла "Гимны к ночи" Новалиса (настоящее имя: Фридрих

Леопольд фон Гарденберг; 1772-1801), немецкого поэта и прозаика.

Омытый смертью,

Молод я вновь,

Эфир в моих жилах -

Целебная кровь.

(Перевод В. Микушевича)

[10] С младенческого горя...//Я понял смерть., и далее - речь идёт о

глубоко пережитой поэтом смерти бабушки, Е. В. Велигорской (1846-1913).

[11] Сережа М. - С. Н. Ивашёв-Мусатов; см. т. 1, с. 447.

Два под дождём алтайской непогоды - имеются в виду Мария Самойловна

Калецкая и Сергей Николаевич Матвеев, географы.

И девушке в глаза глядит другой - В. М. Василенко, поэт,

искусствовед.

Расчесывает косы цвета меда - Г. М. Русакова.

[12] Седые пряди - речь идет о Е. М. Добровой.

[13] Смерть права... и далее - см. стихотворение "Милый друг мой, не

жалей о старом...".

[14] Стихиали - см. РМ. Упрощённо - души природы.

Афродита Всенародная.

Стихотворный цикл [1].

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 01.11.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

Aphrodite Pandemion

Танцы вверху

Танцы внизу

Шабаш

Шествие

Болото

Вместо эпилога

Ещё к "Афродите Всенародной"

------------------------------------------------------------------------

APHRODITE PANDEMION.

Для народов первозданных

Слит был в радостном согласье

Со стихиями - туманный

Мир идей.

Выходила к ним из пены

Матерь радости и страсти,

Дева Анадиомена [2],

Свет людей.

Но на Кипре крутогорном

Раздвоилось это имя [3],

И Урания над миром

Вознеслась,

Небом звёздным величанна,

Олимпийцами хвалима,

Духу бодрому - охрана,

Щит и связь.

С этих пор, рука Прекрасной -

Тем героям, кто в исканьях,

В муках битв изнемогая

Духом креп...

Но в угрюмых мутно-красных

Развевающихся тканях,

В свите гроз сошла другая

В свой Эреб[4].

Всякий - раб или свободный -

В жертву дух за наслажденье

Афродите Всенародной

Приготовь!

И запенились амфоры,

Задымились всесожженья,

И спешили славить хоры

Хмель и кровь.

Над столицей мировою

Слышишь гул страстей народных?

Так звучал "эван-эвое"

В древний век.

Хмель и кровь потоком алым

Бьют из капищ темносводных,

Льют по руслам небывалым

Новых рек.

И, деяньем сверхразумным

Волю кормчих исполняя,

Благоденственна, кровава

И тепла,

Есть над каждым многошумным

Ульем наций, каждым краем

И над каждою державой

Эта мгла.

Пряди похоти и страсти

Из эфирной плоти нашей -

Это ты! Твоё участье

Каждый пил,

О, блюстительница рода!

О, зиждительница чаши -

Бурной плоти сверхнарода,

Полной сил!

Пред тобой - в своём бессмертье

Града стольного богиня

Только первая из первых

Дочерей...

И на каменных твердынях

Не твоё ли имя чертят

Переливчатые перлы

Фонарей?

1950

ТАНЦЫ ВВЕРХУ.

А прожекторы - тускло-розовый и багровый -

То выхватывают,

то комкают

облака,

Будто плещутся пламенеющие покровы

Сатурналии, -

вакханалии, -

гопака.

Развиваются и свиваются покрывала,

То отпрядывают,

то вспыхивают

шары -

То ль невидимые знамения, то ль обвалы

В ино-значные,

ино-ритменные

миры.

Будто ухающею поступью сверх-колоссов

Над столицею

сотрясается

алый нимб,

Будто топотами

и громом

многоголосым

Содрогается

воздвигающийся

Олимп.

И приплясывающей

неистовствующей

грудой

Чуть просвечивают двоящиеся черты

Многоногой,

тысячерукой,

тысячегрудой,

Но такою же обезумевшей, как и ты:

Всероссийские завихряющиеся пурги

Поднимающей, улюлюкая, в трепаке -

Не Венеры,

не Афродиты,

не Кали-Дурги, -

Той, которой

ещё нет имени

в языке.

1951

ТАНЦЫ ВНИЗУ.

А в кварталах, клубах,

по вокзалам,

Залам -

Шёпот и объятия:

- Со мной

Давай!.. -

В бульканьях и треньканьях

гитары

Пары

Впитывают жадно

зной

Гавай.

Цокают оркестры,

и от звона

Сонно

Звякают все люстры,

дрожит

Фестон...

Медленно и томно,

монотонно,

Тонны

Сала колыхает

и томит

Бостон.

Только бы отделаться

от дум бы...

...Румбы

Плотная мелодия бубнит

В мозгу,

Зудом растекается

по тяжким

Ляжкам,

Мысль осоловелую

кривит

В дугу.

Ножницами лязгает ли

Мойра?..

- ...Ой-ра,

Ой, развесели меня, -

зачем

Молчишь?

Терпкою оскоминой

нас давит,

Правит

Нами, барабанящий

в ключе

Матчиш.

Приторною патокою

льётся,

Вьётся,

В ринги, в рестораны,

в салон,

В буфет -

Кто-то неотвязный,

беспощадный,

Чадный,

Кто-то неотступный,

как сон,

Как бред.

Чем он, непонятный,

озабочен?

Хочет

Наших ли он пыток?

жизней?

Чувств?

Требует он ночи!

ночи!

Ночи!

Вот зачем напиток

в чашах

Густ.

1950

ШАБАШ.

Вот,

Сплошь

Полная древними призраками,

Бьёт

Счёт

Полночь над башенным рвом.

Блеск

Рамп

Сразу сменяется сумерками...

Стих

Треск

Джазов, юркнув,

как

гном.

Груз

Тумб

В поступи люда развинчивающейся,

Ритм

Румб

В памяти бьётся, звеня...

Так

Прочь

Бросив запреты развенчивающиеся,

Мглит

Ночь

Броккена[5] - злой

свет

дня.

Шарф

Мглы

Вьётся за каждою женщиною -

Знак

Лярв,

Мечущихся до зари,

Чтоб

К нам

Жался квартал поножовщиною,

Чтоб

Мрак

Царствовал час,

два,

три.

Лов

Рыск

В парках, бульварах, на набережной:

Там

Туп

Говор упрямой любви,

Там

Скрип

Пьяной гармоники судорожный:

Всхлип

Губ

Пряный: - Целуй,

- Мни,

- Рви.

Вон

Клумб

Нежные поросли вытоптаны;

Гной

Чувств

Приторен, как хлороформ...

Так

Рвёт

Похоть - столетьями выкованный

С душ

Гнёт

Будничных уз,

пут,

норм.

Вот

Тишь

Сходит на слизь человеческую,

В сон

Плит,

В чадную муть вещества...

Лишь

Здесь

Древняя правда фаллическая

Всё

Длит

Час своего торжества.

1950

ШЕСТВИЕ.

Белёса ночь. Над сном гудрона голого

Погасли краски: только цвет золы,

Лишь жестяной, промозглый отсвет олова

Да проползающие пряди мглы.

В открытый рот, в утробу града снулого

Свисает облачная бахрома,

И видит дух: белеющее тулово,

Огромней домн, проходит сквозь дома.

Бежать? куда?.. Все члены тела страшного

Эфирным салом плотно налиты,

И тусклый взор, как циферблат над башнею,

Меж грузных век чуть тлеет с высоты.

Стихийной мощи ль будущего Рубенса

Запечатлеть богиню на холсте...

В уступы гор грядущий скульптор врубится,

Чтоб изваять из камня мышцы те,

Чтоб намекнуть на эти глыбы лобные,

На скаты плеч, на душный аромат,

На эти груди, куполам подобные,

На эти бёдра городских громад.

. . . . . . . . . . . . . .

1951

БОЛОТО.

В сотах огромного улья

кроет

Темень

остатки утлых пиров.

Перемещённые стулья

строем

Странно подобны

сбоям

строф.

Муть предрассвета в щель неподвижную

Вязко просачивается со двора...

И вспоминаются склоки с ближними -

Смысл всех "завтра" и всех "вчера".

Спят по цехам ещё скрежет и лязги,

А уже вкрадчиво, как вампир,

Мучат хозяев нежить и дрязги

В омутах коммунальных квартир.

Где-то в остывшем запахе кухни,

Медленно капает водопровод...

Скапливайся же,

разбухни,

пухни

В вязком рассудке

ком

забот!

И совмещаются контрапунктом

Мысли, как струи

сточных канав:

Службу и быт

вспоминать по пунктам

И не забыть

супружеских прав.

И, приступая к обычному делу,

Простыни отстраняя швырком,

Нет больше тайн привычному телу:

В жилах - огонь,

в голове - партком.

Так,

этажами высотных зданий

Переползая, никем не видна,

За рубежами плотных сознаний

К душам присасывается

она.

Чтоб наслаждался

по стойлам рая

Скот, позабывший все мятежи,

Тканью эфирной своей ублажая

Алчность невидимой госпожи:

Той,

что за Афродитой Народной

Прячется в гробовой тишине;

Чья цитадель за рекой темноводной

В душу, как дьявол,

взглянула мне.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА.

Так, в садах, квартирах, клубах,

В небоскребах, тесных хатах,

По лесам - в сосновых срубах

И в росе,

И в великом стольном граде

На восходах и закатах

Облик твой из дымных прядей

Ткём мы все.

Пряди похоти и страсти

Из эфирной плоти нашей,

Это - ты! Твоё причастье

Каждый пил, -

Ты, слепая как природа!

Ты, блюстительница чаши -

Бурной плоти сверхнарода,

Полной сил!

Без тебя - для духов наций

Только путь развоплощенья:

Дух бессилен в мир рождаться

Без тебя,

Эту двойственную тайну

Сатаны и Провиденья

Понял, кто твоей окраиной

Шёл скорбя.

Знает он, что громовою

Ночью судной, ночью гневной

Не раздастся над тобою

Приговор.

Но того, кто свыше позван,

Да хранит покров вседневный

На пути от срывов грозных

В твой притвор!

Чтоб в стихийный шум прибоя,

В этот гул страстей народных,

В мощный клич "эван-эвое"

Он не влил

Голос, призванный к созвучью

С клиром гениев свободных,

С хором ангелов певучих

И светил.

Для кромешных спусков - робок,

Для полётов горних - слаб,

Здесь продлит всю жизнь до гроба

Только раб.

1950

ЕЩЁ К "АФРОДИТЕ ВСЕНАРОДНОЙ".

Так вот царица человечества,

Зиждительница бытия!

Быть может, в древних храмах жречество

О ней шептало, смысл тая.

И не её ль дыханье буйное

Поныне разум наш палит,

Когда в легенды тихоструйные

Вплетётся прозвище _Лилит_?

Адама тёмная возлюбленная,

Полуэфир, полумечта,

Амфора сумрака, пригубленная

И изъязвившая уста.

Она из края сине-серого

Несёт в отравленной крови

Проклятье - семя Люциферово,

Двойник добра, двойник любви.

Оно в эфирном лоне плавало,

Его и в помыслах не тронь

То - эйцехоре, искра дьявола,

Пожаров будущих огонь.

А если тлеющая кровь её

Воспримет кровь иерархИй,

Чья нам очертит теософия

Лик сына, лютого как змий? [6]

1955

ПРИМЕЧАНИЯ.

В этот черновой вариант цикла, первоначально предназначавшегося для

ансамбля "Русские боги", входили также "Праздничный марш. Дохмий" (2),

"Изобилие" (3) и "Карнавал" (4), составившие позднее триптих "Столица

ликует" в главе "Тёмное видение" в "Русских богах".

[1] "Роза Мира" (V.2) так разъясняет двойственную природу Всенародной

Афродиты (настоящее её имя - Лилит), одной из семи великих стихиалей

Шаданакара:

"Значение Лилит в нашем существовании необозримо велико."

"Она формирует цепь рода как в человечестве Энрофа, так и у даймонов,

и в мирах демонических."

"Вот почему она заслуживает вполне наименование ваятельницы нашей - и

не только нашей - плоти. Потому же с её бытиём и воздействием неразрывно

связана у человека сфера половых чувств."

"Некогда, в глубочайшей древности, эта стихиаль стала супругою

Первоангела - того величайшего Духа, что сделался Логосом Шаданакара. Это

было во времена творения ангельских слоев, и Лилит стала праматерью этого

первого человечества. Но Гагтунгр сумел проникнуть в мир Лилит, и её

тончайшее материальное тело восприняло в себя некий демонический элемент.

Это была катастрофа. С тех пор все цепи рода, формируемые ею, будь то в

мирах титанов, даймонов или людей, воспринимают в себя нечто от этого

элемента."

"Известно, что в античной древности, на Кипре, культ богини любви

распался в своё время на две противоположности: возвышенный культ

Афродиты Урании, духовной, творческой, поэтизируемой и поэтизирующей

любви, и культ Афродиты Пандемиос, что можно приблизительно перевести

выражением "Афродита Всенародная". Он широко разлился в народных низах,

проявляясь в оргиастических празднествах и благословляя разврат как

священную дань богине. Аналогичный процесс раздвоения и поляризации

когда-то слитных начал знают и некоторые другие культуры."

[2] Анадиомена - одно из прозвищ Афродиты.

[3] На Кипре Платон написал диалог "Пир", в котором, в частности,

обсуждается различие между Афродитой Небесной (возникшей от Урана) и

Афродитой "пошлой" (рождённой от Зевса и океаниды Дионы).

[4] Эреб - в греческой мифологии олицетворение мрака, сын Хаоса и

брат Ночи.

[5] В германской мифологии ежегодный шабаш ведьм (Вальпургиева ночь

на 1 мая) на горе Броккен.

[6] "Лик сына, лютого как змий..." - эта строка подразумевает

уицраоров - демонов великодержавной государственности.

Песнь о Монсальвате.

Незавершённая поэма (1934-1938).

-----------------------------------------------------

Источник OCR: изд. "Урания", Москва, 1996, том 3(1)

Дата редакции - 12.10.2001

Текст взят с

-----------------------------------------------------

ОГЛАВЛЕНИЕ.

Действующие лица

Пролог

Запев

Часть первая.

Песнь первая. Ночь в Безансонском замке

Песнь вторая. Чтение судьбы

Песнь третья. Рыцари

Часть вторая.

Песнь первая. У речного перевоза

Песнь вторая. Горный страж

Песнь третья. Святое вино

Песнь четвертая. Спуск

Часть третья.

Песнь первая. Лилия Богоматери

Песнь вторая. Горы в цвету

Песнь третья. Кровь Мира

Песнь четвертая. Гурнеманц

Песнь пятая. Рождение

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.

Титурель, пилигрим.

Амфортас, его сын.

Парсифаль, первосвященник Грааля, король Монсальвата.

Лоэнгрин, сын Парсифаля.

Аммарэт, один из святых рыцарей Монсальвата.

Гурнеманц, перевозчик.

Король Джероним Бургундский.

Королева Агнесса Бургундская, его жена.

Рыцари:

Раймонд Альгвадурский

Роже Каркассонский

Альфред де Труа

Клингзор, владелец бурга в Альпах.

Бар-Самах, первый из двенадцати зодчих Клингзора.

Аль-Мутарраф, военачальник Клингзора.

Кундри.

Рамануджа, брамин.

Миларайба, буддийский монах.

ПРОЛОГ.

Свершилось!

Гремит по горам Елеонским

Хвалебный "Te Deum" из тысячи уст:

Бегут сарацины.

Под топотом конским -

Вопли раздавленных, скрежет, хруст, -

Бегут сарацины, как листья гонимы.

По узким извивам Иерусалима, -

И ржанье, и храп... и рыданья людей,

И озеро крови до узд лошадей.

Победою франков гремит Сальватэрра!

В далекой Европе молебны поют

О доблестных рыцарях истинной веры

И панихиды - о павших в бою.

У Гроба Господня, где ветер весною

Шелка аравийских одежд развевал, -

Железо кольчуг накалилось от зноя

И блещут глаза из тевтонских забрал.

И - стражники торжествующей веры -

У Гроба становятся тамплиеры,

И не колышутся в зное густом

Их черные мантии

с белым крестом.

А в желтой дали

в недоступных барханах песчаных

От дней первозданных

еще продолжается сон, -

О, дева-пустыня!

Благая праматерь молчанья!

Не ты ли ворота

из шумной темницы времен?

У вод Иордановых

зноем библейским палимы,

Расскажут пещеры

и камни в речном камыше,

Как в блеске и громе

сходили с небес серафимы

К боримой соблазнами

испепеленной душе!

Ни ливнем, ни росами, -

только духовною влагой

Создавший вселенную

эти пески оросил...

Пески розовеют...

закат...

опорожнена фляга...

Дряхлый паломник лишается сил.

Так вот где его наступила кончина!

Уж смертная покрывает роса

И желтые щеки в мелких морщинах,

И жидкие старческие волоса.

Вперенные в пламенный край небосклона,

Тускнеют глаза под холстом капюшона,

И узкие от векового поста

Мольбу Иисусу шепчут уста.

От смутного детства храня предсказанье

Об ангельском хоре в пустынном краю,

Он вышел в дорогу - и отдал скитанью

И юность, и зрелость, и старость свою.

У многих расспрашивал он про дорогу:

Арабов и манихейских жрецов,

И бенедиктинцев - искателей Бога,

И знающих жизнь осторожных купцов.

Смеялись купцы, назидали монахи,

Жрецы не открыли ему ничего,

И женщины, как от безумного, в страхе

Домой отсылали детей от него.

И семьдесят лет перед алчущим взором

Сменялись империи, гавани, горы,

И тошен, и страшен был суетный свет,

И небо молчало - семьдесят лет!

Свершилось. Исполнилось.

Подвигом веры

Достигнута невозможная цель, -

Свершилось! В безводных степях Сальватэрры

Упал на колени старик Титурель.

Не тщетно к Христу непреклонной любовью

Ведом он сквозь мусульманскую тьму:

Хрустальную Чашу с пылающей кровью

Небесные сонмы вручают ему.

- О, возрадуйся, жаждою пламенной

Приведенный в обитель Христа!

Восприми же Грааль, что мы приняли

От снимавших Его с креста!

Эта кровь - тайна тайн, основание

И свершение каждой души;

Вознести ее в блеск и сверкание

Непорочных снегов поспеши! -

Он в ужасе пал, - без дыханья, без крика -

Напрасно! Не скрыться от жгучего лика!

Пронзают, как током, духовные стрелы

Все кости, все мускулы дряхлого тела, -

Светясь, поднимается из разрушенья

Безгрешная плоть, неподвластная тленью,

И сердце, на миг в обиталище старом

Притихшее, - новым могучим ударом

Вступает в поток золотой и живой,

Что льется из сердца любви мировой.

- И дарованной властью верховного

Основателя - благослови

Всех, взыскующих Солнца духовного

И вступающих в братство Любви!

Он слышит все громче ангельский хор,

Он видит все ярче райский простор,

Грядущее царство над ширью земель...

И руки к святыне воздел Титурель.

- В недоступных снегах Монсальвата

Неподкупно храни благодать

Всем, кто Господа ищет, как брата,

Как отца, как младенца, как мать!

И когда в свои кущи благие

Вас, бессмертных, примет Господь, -

У Грааля вас сменят другие,

Прокалившие подвигом плоть.

Все стихло,

только закат над песками,

Пылающий шар в изголовье равнин...

Был путником бедным упавший на камни,

А встал с них - священник, король, паладин.

И в сердце Европы, в лесную пустыню,

Чрез хмурые кряжи и синие льды,

По тропам безлюдным несет он святыню -

Духовное семя мирской борозды.

Туда, где одни первозданные горы

Да шум величавый соснового бора,

Куда не доносится голос ничей -

Ни клики турниров, ни скрежет мечей.

Вершины сомкнулись спокойною стражей,

И льды засверкали под солнцем, как мел, -

Чтоб только томимый духовною жаждой

Проникнуть в обитель Господнюю смел.

По-прежнему горестны судьбы народов:

Еще за работою меч палача,

Бурлящие волны крестовых походов

По-прежнему льются внизу, клокоча, -

Все далее - на мировые окраины,

На блеском сказаний залитый Восток...

И вьюгой альпийской хранимую тайну

Не знает никто.

Век мчится...

Срывается с гор Елеонских

"Аллах-Эль-Аллах!" из тысячи уст.

Бегут крестоносцы. Под топотом конским -

Вопли раздавленных, скрежет, хруст, -

Победой ислама гремит Сальватэрра!..

В смятенной Европе молебны поют

О гибнущих рыцарях истинной веры

И реквиемы - о павших в бою.

Но чаще и чаще тропою урочной

Спускаются сны от вершин непорочных.

И чудится: ночью над миром безмолвным

С высот, по мерцающим ледникам

Кругами расходятся лунные волны

По воздуху, по ночным облакам;

В долины, в дремоты

аббатств, корпораций, феодов,

В крестьянские норы,

под кружево замковых плит,

Где медленно бьется

глубокое сердце народов,

Где миф нерожденный

под волнами времени спит.

И снится

таинственный сон трубадурам

В Провансе,

в Тироле,

в Нормандской земле:

На дальней вершине,

неведомой бурям,

Сверкающий купол -

в синей мгле.

Там братство достойных,

кто темные распри желаний

В крови поборол,

чтобы голосу Бога внимать;

Там в чуткую полночь

низводят из мира Сияний

Бесплотные силы

на Чашу свою благодать.

Над кругом святых,

преклонивших безмолвно колена,

Возносит король

озаренную кровь в хрустале, -

Причастие Логосу -

корню и цвету вселенной,

Сокровище неба на скорбной земле.

И видят безгрешные слуги Грааля

Небес ликование и торжество;

Неведома смерть, незнакомы печали

Подвижникам - рыцарям храма сего...

Поют на придворных пирах менестрели,

И шпильманы вышли из града во град,

Чтоб петь про заоблачный храм Титуреля

На белоснежной горе Монсальват.

Но горе тому, кто захочет однажды

Проникнуть к святыне, смертною жаждой

Страстей самовластных прибой и отлив

В сердце мятущемся не покорив!

ЗАПЕВ.

О безумье, о жажде, о вере

Зазвени, моя песнь, зазвени -

Как звенела ты встарь в Сальватэрре,

В дни сражений, в железные дни.

Звал тебя миннезингер на струны,

Я молил тебя вновь, - ты сошла,

Ты слетела ко мне - вечно юной, -

Два певучих белых крыла!

Как в тот огненный век, так и ныне

Не о рыцарской храбрости пой,

Но о вечной, как солнце, святыне,

Там, за горною узкой тропой!

Пусть тебя от свистящей погони

Непорочная скроет мечта

Крепче франкского шлема и брони,

Неподкупней святого щита!

В час молчанья пред ликом заката

В мглистый мир разрушенья и смут

Братья с белых вершин Монсальвата

Эти вести молящимся шлют:

Что услышало сердце в молитве,

То горит над стихом - и пою -

Помоги же нам в горестной битве

В этом темном, тесном краю!

08.09.1935

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. Ночь в Безансонском замке.

Ни о доблести войн с иноверцами,

Ни о суетном блеске турниров

Не расскажут послушному сердцу

Те, кто эти напевы шлет миру.

Но о снящейся духу святыне,

Бестелесной бронею хранимой,

О виденьях, о снах, о гордыне -

О мечте короля Джеронима.

* * *

Турнир отсверкал.

Стихло поле.

Остыли

В ножнах утомленные боем мечи.

Сквозь облако оседающей пыли

Закат простирает, как копья, лучи.

Уже надвигаются сизы и хмуры,

Туманами дышущие поля

На контуры города, на амбразуры,

На шпили аббатств и гербы короля.

Довольны и веселы рыцари сами,

Но сумрачен и задумчив король:

Холодные пальцы играют усами

И бородою, черной, как смоль.

И тихо ему говорит королева:

- Зачем на лице твоем горькая мгла,

Зачем затаенной печали и гнева

Морщина меж властных бровей залегла?

Иль рыцари в благородной борьбе

Сегодня не угодили тебе? -

Король не взглянул. Изумрудною пряжкой

Играла рука...

Становилось темно.

И пали слова непреклонно и тяжко,

Как мшистые камни на вязкое дно:

- Ни подвиги рыцарей, ни пораженья

Не тронут волнением душу мою.

Мне горько, что тратят они - то в сраженьях,

То в детских забавах доблесть свою.

Мне горько, что снова ведут короли

Для мелочных выгод усобные войны;

Мне горько, что рыцарства дух беспокойный

Терзает, как коршун, тело земли!

Не то совершалось в дни мудрого Рима,

Когда император, единый, как Бог,

Обширной вселенною правя незримо,

Над духом и телом господствовать мог.

Замолк и медлительно взгляд свой орлиный,

Как жезл, поднимает от мглистой долины,

Над шпилями замков и купами крон -

К снегам розовеющим горных корон.

И вот возвратились с турнирной арены

Синьоры, веселые дамы, пажи;

Струится прохлада в могучие стены,

В высокие замковые этажи.

В огромных каминах упорно и ровно

Пылают дубовые круглые бревна,

И красные тени в танцующем скаче

Летят по кольчугам, по шерсти собачьей;

И шумно садятся к огню паладины:

Квадратные лица, широкие спины, -

И плещет беседа - то страстью, то смехом -

Про знамя, про женщин, про пир, про Восток,

Как тысячекратно повторенный эхом

По каменистому руслу поток,

Чей рокот то плавен, то остр и неровен -

Мгновенная пена сверкает над ним...

Но черного взгляда с пылающих бревен

Не сводит король Джероним.

- А что я не вижу средь нас

Жонглера, что пел нам вчера?

Мне нравится этот рассказ

Про горы белей серебра,

И про молитвенный дым

Над Монсальватом седым.

- Жонглер ушел

еще перед восходом

Петь ту же песню

по другим феодам.

- Жаль... Он не спел нам последнего! Жаль,

Мы не узнали таинственных сил,

Властью которых простец Парсифаль

В страже святынь Титуреля сменил...

Утих разговор. Только пламя гудело,

Да искры трескучие над очагом

Взрывались, крутились, вонзались, как стрелы,

Во мрак бархатистый, дышавший кругом.

Ковши опустели на длинном столе...

И ночь замерцала в Бургундской земле...

Склонился король на суровое ложе.

Душа неотступно скорбью полна...

К опущенным векам все тише, все строже

С осеннего неба никнет луна.

Сердца прикасаются ближе, все ближе...

И вновь королева ему говорит:

- Я знаю, я вижу:

Тоска, как пожар, в твоем сердце горит!

О чем же? Судом справедливым и скорым

Ты добрую славу в народе стяжал;

На пышных пирах внимает жонглерам

Цвет рыцарства в тишине твоих зал...

Одно только горе, одна лишь кручина:

Господь не дарует нам милого сына, -

Но будем молиться! Господь всемогущ:

Пошлет Он дитя нам из ангельских кущ!

- Все это пустые обманы, Агнесса.

Да: жизнь наша в золоте и в серебре;

Да: имя мое на торжественных мессах

Возносит епископ в святом алтаре;

Но что мне молитвы?.. По-прежнему стоны

Несутся сюда из зловонных жилищ...

Ты видишь: я создал благие законы,

А нищий народ мой по-прежнему нищ!

- Так разве во власти твоей, Джероним,

Закрыть все дороги страданию к ним?

- Молчите! Вы - женщина, вам неизвестно

Проклятье бессилия на короле,

И вам не понять, что мне душно, мне тесно,

Мне тошно на этой кромешной земле!..

- О, нет, мне понятно, мой милый, понятно!.

Вот песню я слушаю ли, облака ль -

Мне кажется - голос на путь невозвратный

Зовет меня в даль, в серебристую даль

Из этого мира юдоли и скорби,

Где чахнут от жажды все стебли, все корни...

Смежаются веки.

Луч ластится лунный

К руке задремавшей и узкой ее

У черных волос Джеронима... Чугунной

Доскою час ночи пробил. В забытье

Спускаются медленно... медленно оба.

Утихло томленье, смиряется злоба, -

Дремота мерцает, как в льдах нерушимых

Бегущая лунная тень по горам, -

И снится Агнессе: на лунной вершине -

Один, как слеза Богоматери, - храм.

И молится спящее сердце о вере,

Все слаще, все горше щемящая боль...

И вот раскрываются дальние двери,

Выходит на паперть священник-король.

Светящийся лик...

Золотая корона...

Вокруг него рыцари белых вершин

И тихий наследник священного трона -

Залитый высокой луной Лоэнгрин.

И слышится дальняя речь Лоэнгрина,

Как призрачный звон отдаленной звезды:

- Сойдемте, сойдемте к живущим в долинах,

Поможем пройти им сквозь вечные льды!

И видит душа в вознесении сонном:

За тихой звездой затмевая звезду,

Народоводители - ангелов сонмы

Нисходят в долины по синему льду.

Но сон Джеронима незряч: в сновиденье

Доходит лишь отзвук церковного бденья,

Он слышит торжественный зов Парсифаля

Пророка, священника и короля:

- О, кровь Иисуса!

О, солнце Грааля!

Тобою да правится мир и земля!

Но сумрак сгущается... Глуше пенье...

И тает мерцающее сновиденье.

Вновь глыбы тяжелые яви печальной

Да своды угрюмые опочивальни.

И прямо во взор, увлажненный от сна, -

Тусклая у горизонта луна.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ. Чтение судьбы.

Вы, звезды в ясном зените!

Вы, звезды в лунном надире!

Лучи-острия скрестите

На королевской порфире:

Сквозь латы - тонким сияньем

Коснитесь души зовущей,

Откройте на миг ей знанье

Дороги ее грядущей.

* * *

Луны уже нет. На угрюмые пашни,

На город, чернеющий в зыбком сне,

Глядит с высоты заклинательной башни

Огонь непогашенный в узком окне.

Бряцанье шагов непреклонных все выше -

И молча переступает порог

Король, где под каменным конусом крыши

Склонился у длинных свечей астролог.

Спадает по черному шелку одежды

Белая, белая борода...

Черные брови, строгие вежды;

Взгляд, как мерцанье серого льда.

Молчанье. Тени дрожат и трепещут,

Стеклянные сферы сверкают и блещут,

Модель каравеллы, сафьянные книги,

Холодных приборов блестящий металл,

С которым владелец судьбы, как миги,

По книге астральных сплетений читал.

- Мир королю! На земле тишина,

Уносит людей поток сновиденья,

Но ставшее людям временем сна,

Будет для мудрых временем бденья.

- Да, но воистину ль мудры мы оба?

Ты стал еще холоднее, старик...

Видно, соседству хладного гроба

Подобно соседство этих книг!

- Зато эти книги и числа

Расскажут, что мир - только тень

Качающегося коромысла

В руке Сотворившего день!

Взлетают упругие ребра

То белой, то черной бадьи.

И злой обречен, как и добрый,

Творцом на страданья свои.

В скрестившихся блесках свечей благовонных

Меж ними двоими ломается мрак

И перебегает в пергаментах сонных,

Где спит низведенный в чертеж Зодиак.

- Ты знаешь, старик, я смеюсь надо всем

И веры отцов не приемлю,

Но ум мой бессонный пытает: зачем

Я послан на шумную землю?

Куда я свой путь направлять обречен

Сквозь темень кромешную этих времен?

Смотри: недороды, знаменья, разбой,

Усобицы герцогов... Голод!

И только жиреет, как бык на убой,

Монах - меж голодных и голых!

Да праздное рыцарство тешит себя,

В ребяческих играх доспехи дробя!

Но ты ведь слыхал благодатную весть,

Что храм нерушимый во времени есть?

- Слышал...

- Слышал? Тогда отвечай мне:

В тот день, как скончался король Титурель,

Кто принял корону его?

- Это тайна;

Но раз я в дороге услышал случайно -

Далеко, за морем восточных земель -

О сыне его Амфортасе. - А где же

Теперь он?

- Он умер... Быть может, убит...

Об этом поется все реже и реже;

Об этом никто уже не говорит. -

- А что за венец на главе Парсифаля?

Венец узурпатора? Лже-короля?

Так вот кто взывает пред ликом Грааля:

"Тобою да правится мир и земля!"

- О Парсифале поется певцами по-разному:

То о правителе благообразном,

То - о воителе, не знавшем урона,

То - о вероломном захватчике трона...

Спутались сказанья о рыцаре том:

Некоторые даже говорят о святом.

Король стиснул пальцы.

- Нет, снисхожденью

Не быть никогда к самозванцу! Обман

Он посылает на нас, как туман

Отравленный... Слушай, что значит виденье,

Сквозь лунные чары представшее мне

Не в яви, не в помыслах и не во сне?

И что мне советуют вечные звезды:

Замкнуться ль покорно в мирскую юдоль,

Иль к цели стремиться - высокой и грозной?

И сон свой рассказывает король.

Но сердце двоится, и повесть двоится,

Двоятся квадраты решетчатых рам,

Застежки на фолиантах, страницы

С изгибами эллипсов и пентаграмм...

Умолк он.

Ночные глаза звездочета,

Мерцая, вникают в душу ему,

Свистящие крылья ночного полета

Возносят спиралью в заветную тьму

Премудрости - вольной дорогой скитальцев,

Откуда чуть видимо зло и добро...

Он вздрогнул... Взглянул: вот смуглые пальцы

Серебряный циркуль берут и перо.

И чертит волшебник. Сомкнулись созвездья

Мистическим кругом греха и возмездья.

Планеты скрещаются с войском астральным

Аспектом то двойственным, то тригональным,

Аспекты слагают то ромб, то кольцо...

И он, наконец, поднимает лицо.

- Ни интердикт, ни франкское войско,

Ни происки пап не страшны тебе:

Беда при дверях - но верь и не бойся,

И завтра же будь готовым к борьбе.

Взгляни на пергамент: четкие знаки

Благовестят победу твою:

Юпитер сверкает в скованном Раке,

Сатурн вероломный гибнет в бою...

- Юпитер - это звезда не моя ли?

Созвездие Рака... Что значит Рак?

- Рак - то с дороги к землям Грааля

Обратно тебя оттесняющий враг.

Рак - это путь по подземным дугам

В хаос, в бездушное вещество,

Вниз, на ступени, пройденные духом

В странствии изначальном его.

Юпитер же - невозмутимый, белый -

Покой совершенства в горной тиши,

Юпитер - стремящееся к пределу

Долженствованье твоей души.

Смотри: вот спешит на помощь Венера,

Враг - Марс - безоружен во власти Псов,

Вот Солнце взлетает - знаменем веры -

Склоняясь на чашу строгих Весов...

Сквозь все пораженья, беды, тревогу

Спешит исполненье давней мечты...

Сбирай паладинов! Выйди в дорогу!

К обители света двинешься ты.

Безмолвствует побледневший король.

Гордыня, как солнце, как сладкая боль

Восходит в душе его, все пронизав:

Он прав - в сокровеннейших чаяньях прав!

Так вот где оно - что извечно влекло:

Короной Грааля украсить чело,

Страданье и горе изъяв из вселенной,

Одеть ее всю красотою нетленной

И Чашей Завета владеть одному!

В иное не верую и не приму.

И с царской руки с драгоценным сапфиром

Кольцо зазвенело к ногам старика,

Как плата за весть о полете над миром,

О царстве над радугами ледника.

И волей, как броней, сковав ликованье,

Спускается вниз он - алеет заря -

Он будит Агнессу - про сон, про гаданье

Словами скупыми, как милость царя,

Короткими, как непреклонный приказ,

Ведет перед нею холодный рассказ.

Агнесса молчит. Она видела то же

В тот час, как луна покидала зенит...

Глаза голубые становятся строже,

Она опускает глаза, говорит:

- Но вспомни же, друг мой, что пели жонглеры:

Кругом Монсальвата могучие горы,

И горе тому, кто захочет однажды

К святыне проникнуть, прибой и отлив

Страстей самовластных - смертною жаждой

Любовью и подвигом не покорив!

- Не верю! Все это - трусливая ложь

хитрых святош,

Это поют, истомясь от борьбы,

только рабы!

Ищущим правды не страшен бой

с дерзкой судьбой.

Затихла беседа. А утро хрустально:

Темна еще даль черепитчатых крыш,

Но песнь пастухов перекличкою дальней

Врывается в опочивальную тишь.

Как розово-красный павлин, над рассветом

Простерлись за узким окном облака,

И видно, как зажигается светом

Шпиль старого мюнстера, крест и река.

Над гребнями кровель легко, без усилий,

Высоко, у самой небесной межи,

Мелькают, сверкая на солнце, стрижи.

И розовым золотом плещет заря

На черную ткань на груди звонаря.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ. Рыцари.

Угрюмо чело государево

Под балдахином трона.

Иная - сквозь сонное марево -

Как солнце, зовет корона.

Бежать ли от скорби? Скрыться ли?

О, если бы ратью Грааля

Вот эти храбрые рыцари

Для блага народов стали.

* * *

Пирует король Джероним в Безансоне,

Как улей огромный, гудят этажи.

Снуют кастеляны. Внизу, на газоне,

Над играми гончих хохочут пажи;

В дыму очагов необъятные груды

Кровавых оленей, фазанов, коров

Преображаются в сочные блюда

Шеренгами крепостных поваров;

Спешат виночерпии в древних подвалах -

И вин многолетних, янтарных и алых,

Целящих забвеньем унынье души,

Упругие струи звенят о ковши.

Свободно и шумно пируют вассалы:

Все жирно, все сдобно, привычен почет

За храбрость и силу... Горячее сало

К широким ладоням по пальцам течет.

Вздымаются горы плодов и орехов,

Дымятся среди лебедей кабаны

И гулкие своды раскатами смеха

И звоном и хохотом потрясены.

В тени балдахина горит на престоле,

Как кровь, королевства бургундского герб:

Олень золотой на пурпуровом поле

И волк - поднимают серебряный серп.

На ручку расшитого трона, налево,

Склонилась задумчивая королева:

Светла синева ее детского взора,

Тонка ее соболиная бровь...

Пирующих увеселяют жонглеры

Рассказами про войну и любовь.

И взором обводит - серьезен и тих -

Король - неподкупных вассалов своих.

- За радости жизни! - Кубок тяжелый

Вздымает кузен короля Оливер,

Любитель искусств, насмешник веселый,

Хулитель всех суеверий и вер.

Крылом лебединым с подливкою бурой

Забыв и плоды, и вино, увлечен

Раймонд Беспощадный, синьор Альгвадурры,

Крестивший неверных огнем и мечом;

Лицо его делит, как бич, пополам

Глубокий и рыжий, как ржавчина, шрам.

С усмешкою глаз, то холодных и серых,

То грустных и строгих, молчит, как всегда,

Рожэ Каркассонский, герой Сальватэрры,

В пустынях Востока проведший года.

В усах его проседь, что иней белесый...

Он прям, он надежен, как лезвие:

Пять лет протекло, как вассалом Агнессы

Возглавил он брачную свиту ее

В Провансе родном для пути в Безансон,

Во дни, золотые, как сон.

Но пир на исходе. Все пламенней речи;

Уж начали спор о достоинствах ран

Противники в чувствах, соперники в сече,

Изящный Альфред и бесстрашный Бертран.

По кованым кубкам пурпурная влага

Мерцает, как уголь... Пылающий хмель,

Как вихрь, разжигает задор и отвагу

В крови властелинов ленных земель.

Им тесно, им душно, их тянет на волю,

Где конскою скачкой потоптано поле,

Где луч полуденный скользит по копью,

Где мощь своих мускулов слышишь в бою.

Один Джероним все суровей:

Вот - дрогнули пальцы и брови,

Вот - властным, холодным движеньем

Он вдруг водворяет смущенье,

Тревогу вокруг...

Тишина

Над пиром идет, как волна.

Слова, точно блики пожара

Средь ночи, но искрою ярой

В сердца западают они,

В сердцах зажигают огни.

- Синьоры! Скажите: средь этого ль пира,

В часы ль ратоборства щита и клинка,

Во дни ли охот, иль на славных турнирах,

Не гложет ли дерзкую душу тоска?

Как если бы сон о вершине блаженной,

Откуда растет в тишине снеговой

Владычество над распростертой вселенной,

Правленье гармонией мировой?

Синьоры! Средь обольщающей славы,

Средь распрь и усобиц, и мелких побед

В крови нашей бродит мечта, как отрава,

О том, что высоко, о том, чего нет.

Но нет ли? Синьоры, не надо печали!

Порукой моя королевская честь:

Тот храм, что поется в стихах о Граале,

Тот трон мирового владычества - есть!

Он есть - отчего же болезни и войны,

И муки - по-прежнему общий удел?

Они оттого, что пришлец недостойный

Короной Грааля, как вор, завладел!

Вассалы! Наденьте же брони и латы,

Готовьтесь в поход на твердыню его:

Кто б ни был надменный король Монсальвата

Не сердце, но камень в груди у него!

Король замолчал. Молчанье с минуту

Стояло незыблемым валом - и вдруг

Он пал так внезапно, так грозно, так круто,

Что крики, призывы, гнев поднятых рук

Слились в несмолкаемый рокот единый:

- Вперед, паладины!

- К мечам, паладины!

- Вперед! - В алтаре Титурелева храма,

Невзгоды победой и властью целя,

Заблещет высокая их орифламма!

Так поняли рыцари речь короля.

Так рушат стихии плотину морскую,

И дамбами сдерживающийся океан

Бросается зверем на сушу, ликуя,

Виденьем просторов открывшихся пьян.

На это кипенье слившихся воль

Взирал испытующим оком король.

* * *

И ночью наставшей, беззвездной и хмурой,

Незыблемый замок в гранитном венце

Затеплил без счета огни в амбразурах,

Как желтые очи на черном лице.

Ни к связкам соломы, ни к пышному ложу

Никто до зари головы не склонял,

И гул, на отзвучья сражений похожий,

Гудел в полусумраке сводчатых зал.

- Опять не поладили графы друг с другом!

- Опять поспешает король на врагов! -

Шептали ткачи по холодным лачугам

И бюргеры у родовых очагов.

И день молодой, поднимаясь к зениту,

Уже не напомнил минувшего дня:

Монарх улыбался: надежная свита

Спешила к открытым вратам. На коня

Всходила по плечам пажей королева,

А юные рыцари справа и слева

Гарцуя, иных не желали наград,

Как пир и турнир на горе Монсальват.

Влекущая вдаль боевая отвага

Плескала над ними, как стяг в мятеже...

Смиряя порывистость конского шага,

Один только верный гофмаршал Рожэ,

Без страха бросавший в пустынях Востока

В бою с мусульманами жизнь на весы,

Теперь он молчал и ладонью широкой

Гладил усы.

Но солнце играло в щитах и эмблемах,

Кругом развевались султаны на шлемах,

И вот уже гулкий отряд миновал

И щели извилистых улиц и вал.

И каждый назад оглянулся невольно,

Дюбис перейдя по понтонным мостам:

Уж город во мгле, лишь видна колокольня -

Узорчатый мюнстер вздымается там,

Напутственный благовест бьется ударами,

Как вещее сердце родимой страны, -

О, голос задумчивый города старого!

О ком твоя грусть?

О чем твои сны?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. У речного перевоза.

О, расселины, пропасти, кряжи,

О, холодные, горные реки,

Вы - стихии, вы мощные стражи,

Оцепившие тайну навеки!

Услыхать ли сквозь ваши твердыни

Медный колокол - голос собора?

Обрести ли дорогу к святыне

Через душу свою - через горы?

* * *

По ложу осенних долин кавалькада

Серебряной лентою вьется в лесу.

В лицо - золотая метель листопада,

Подковы ступают в траву и росу;

Все реже надменные замки на склонах:

Их башни в зазубренных серых коронах

Все реже вдали разрывают покров

Пурпуровых и златотканых лесов.

Все реже ночлеги у пышных каминов;

Все чаще на хвойных лужайках, в бору,

У сосен мачтовых палатки раскинув,

Пажи и синьоры садятся к костру.

Земля отсыревшая устлана мехом...

Сменяются шутки, рассказ, и порой

Король одобряет то взглядом, то смехом

Рассказы про удаль судьбы боевой.

И речь чередуется в долгих беседах

О славных охотах, походах, победах,

О чести Готфрида, Гвидо, Монферрата -

Воителей, там - у границ Калифата -

Чьи кости покоятся в знойной пыли

Под огненным небом Сирийской земли.

К полудню двадцатого дня кавалькада

Над шумной остановилась рекой.

Безвестных хребтов снеговая ограда

Вздымалась за ней, как рубеж вековой...

Над мощной вершиной вершина вставала

В алмазах, в величественном серебре.

Над льдом перелогов вились покрывала

И таяли, как фимиам в алтаре;

Дремали в скалах сокровенные руды,

И веяла свежим дыханьем оттуда,

Безмолвием незнакомым полна,

Миров первозданная тишина.

В сосновой, темневшей над берегом роще -

Невзрачная хижина, огород.

Здесь, верно, ютится рыбак-перевозчик:

Вон - грубая лодка, вон - невод и плот.

Вдали - несмолкающий шум водопада...

Как сумрачно, как пустынно кругом!

В окошке как будто мерцает лампада...

Выходит старик, горбатый, с шестом

В руке исхудавшей, с маленьким личиком,

В истлевшем плаще серовато-коричневом.

Проходит он медленно вдоль камыша

И кланяется королю не спеша.

Холодным и наблюдательным взором

Король Джероним отвечает ему.

- Как имя горам?

- Это горы Клингзора.

- Клингзора?.. Я что-то тебя не пойму:

Что значит "Клингзор"?

- Клингзор - это имя

Правителя нового замка в горах, -

- Как? Замка? Над пропастями такими

Решился б ютиться отшельник, монах,

Но рыцарь?.. -

И на перевозчике строго

Король задержал проницательный взгляд:

- Мне нужно не то. Расскажи нам дорогу

К вершине по прозвищу - Монсальват.

Напрасный вопрос. Перед ним не мужчина, -

Старик одряхлевший, - он жалок, туп,

На темном лице бороздятся морщины

И слышится шелест иссохших губ:

- Сорок зим я живу здесь, и лето...

Летом - ловлей, зимой - подаяньем,

Но тропа к обиталищу Света

Не открыта рабу покаянья.

- Хитришь ты! Как может не ведать дороги

Живущий у гор снеговых на пороге!

Других, восходящих к обители льда,

Ведь ты перевозишь на лодке! Куда?

- Господин! Мне ответствовать трудно:

Правда, многих вожу через реку,

Но куда он, зачем и откуда,

Никогда не спрошу человека!

Лишь для каждого, помня о Боге,

Я молю благодатной дороги.

Махнувши рукой, в сдержанном гневе

Король обращается к королеве:

- От дряхлости выжил старик из ума:

Безумные речи, лицо, словно мощи...

Но солнце - к закату, и близится тьма.

Вы сядете в лодку. Эй, перевозчик!

Храни госпожу! Осторожнее правь!

Причалишь налево, где отмель и лозы...

Пусть где-нибудь брода поищут обозы,

А мы на конях переправимся вплавь.

Ладья отошла.

Королева взирает

На плеск и дробленье разорванных струй:

Струя приникает к дощатому краю,

Под днищем играет и бьется о руль.

И слышит Агнесса, как фыркают кони,

Вступая в теченье наперерез,

Как здесь, под водою, струит благовонье

Сосновый, в реке отражаемый лес.

Достигла средины русла переправа.

Форели застыли в струе на весу...

Шестом управляясь то влево, то вправо,

Горбун-перевозчик стоит на носу.

И оборачивается.

Спокойные

Два чистых, далеких луча синевы:

- Путь, великого страха достойный,

Госпожа моя, начали вы!

Вздрогнула королева. Глаза,

Как в темном песчанике бирюза,

Спокойно взирали ей в душу, - все шире,

Все глубже... И детство в Провансе родном,

И песня жонглера на рыцарском пире

Вдруг вспомнились слитно - в мечте об одном.

Как видят безгрешные слуги Грааля

Небес ликование и торжество;

Неведома смерть, незнакомы печали

Подвижникам - рыцарям храма сего...

О нет, ни органы, ни ладан, ни месса

Не властны унять эту боль и тоску!..

И прошептала чуть слышно Агнесса,

Не в силах лица приподнять, старику:

- Да, хочет супруг мой достичь Монсальвата,

Не веруя, не молясь, не любя,

Но путь наш - один, ведь и я виновата,

Люблю и отдам - свою жизнь и себя.

- Но известно ли вам, госпожа моя,

Что дорогу на гору спасения

Истомившимся духом желаемую,

Каждый узрит лишь в миг воскресения,

Только сердцем, рождаемым дважды

В муках огненной веры и жажды?

- Все равно. Мы избрали, как брачный венец,

Согласную жизнь и согласный конец.

Быть может, склонясь перед солнцем Грааля,

Дотоле ни веры не знав, ни любви,

Огонь покаянья и жгучей печали

Зажжется в его обновленной крови!

А если возмездье ему неизбежно

И смертное ложе готово на льду -

Я буду женой ему в гибели снежной,

В чистилище, в небесах и в аду.

Скользила ладья, перевозчик молчал,

И близился каменистый причал.

И скоро продолжила путь кавалькада;

Все круче тропа, за изгибом изгиб;

В немолчном гуденье струи водопада

Терялся обозов пронзительный скрип,

Да серые клочья клубящихся туч

Спешили навстречу по выступам круч.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ. Горный страж.

Вы, звезды мантии черной!

Закона строгого знаки!

Горят среди ночи горной

Весы в многозвездном мраке.

Но властью молитв - обитель

Смягчает дальнейшие судьбы.

И выйдет только водитель

На суд невидимых судей.

* * *

Канули в прошлое, вьюгой звеня,

Тридцать четыре блуждающих дня.

Всюду - лишь тихие толпы камней.

Храбрые рыцари - снега бледней.

Первою жертвой погибели жадной

В бездну сорвался Раймонд Беспощадный.

Голод стучит неотступной погоней,

Пали в пути истощенные кони,

Смерть, как орлица, летит по пятам -

Кончено!

Оборвались дороги!

Где Монсальват?

Нагие отроги,

Пропасти нелюдимые там...

Злое ущелье смертного края

Снег вечереющий запорошил...

Понял ли хоть один, умирая,

Что их вожатый - король - совершил?

Поздний разведчик пришел назад.

Кричали долго. Теперь молчат.

Только теснее жмутся, теснее

К тощим кострам из горного мха...

Ночь надвигается, ночь синеет,

Необорима, как меч, и тиха.

Звезды слагают все те же напевы...

Цокнул копытом горный олень...

У потухающих глаз королевы

Мягко ложится черная тень.

Только - откуда?

На Севере дальнем

Небо дрожит багрянцем печальным;

Только - откуда?

По белым хребтам

Смутное зарево плещется там...

И острие невозможной надежды

Вдруг прикоснулось к душе короля.

Сверху кольчуги бархат одежды

Сдвинув плотней и ни с кем не деля

Мысли сверкнувшей, в гулкую ночь

Выше и выше торопится прочь.

Ноги скользят по крутым уступам;

Глыбы, едва пробудясь, сквозь сон

Ухают в пропасти глухо и тупо...

- Выше... Боже! Кто ж это - вон

Сходит с утеса - в плаще, как снег, -

Призрак ли?

Ангел ли?

Человек?

Сердце упало. Вперед, вперед!

Щебень царапает, режет лед,

Но вестник идет - от севера к югу

Оборотясь и подняв ладонь,

Запорошен утихнувшей вьюгой,

Быстр и бесшумен, как белый огонь.

- Склонился к призывам твоим и мольбе

Владычествующий на вершине:

Я послан на помощь - поведать тебе

Дорогу из льдов нерушимых. -

Светла его речь, а медлительный голос,

Протяжный и твердый, спокоен и тих:

Так ветер свистящий в расщелине голой

На миг притихает меж сучьев нагих.

- Но кто ж ты, в горах стерегущий ночами?

На горного духа похож ты очами!..

- Про имя не дам я ответа:

Не принц я, не герцог, не граф,

Но в городе вечного света

Зовут меня Аль-Мутарраф.

Доверься ж охране дозора,

Не трать драгоценных минут:

Пред лик государя Клингзора

Наш путь еще долог и крут.

Как странно: откуда? - арабское имя...

В альпийскую ночь, среди льдов и камней?..

Что судеб избранника неисповедимей?

Теперь отдохнуть у нежданных друзей,

Оттуда проникнуть в край Монсальвата,

Неутолимый призыв утоля...

И, крыльями новой надежды подъята,

Затрепетала душа короля.

- Я бургундский король: по этим вершинам

Блуждая, мы кружим множество дней...

Спасибо тебе! Я велю паладинам

И Агнессе, супруге моей...

Нет!

Властно и дерзко над хаосом горным

Рука поднялась, заграждая путь

Перчаткой серебряной с кружевом черным

На звездных туманов искристую муть.

- Не мнишь ли ты, что слабым детям Бога,

Лишь для забав проникнувшим сюда,

Сердцам младенческим я покажу дорогу

Из снежных уст сторожевого льда?

Со мной пройдешь в столицу только ты -

Избранник ослепительной мечты!

Как! Лишь он не погибнет во мраке и вьюге?.

В сердце зажглась смертная боль:

А королева? Верные слуги?

Вздрогнул от гордого гнева король:

- Нет! Лучше узы снежного плена,

Ночь... Вечная тьма!

- Ты предлагать мне смеешь измену?

Дерзкий бродяга! Меч вынимай! -

И, отступив, он выхватил меч -

Но враг недвижим был, и речь

Прозвучала еще раз:

- Узнай:

В этот час уже смерть каменит их черты,

Их гробницей стал этот край,

Можешь смерти бежать один только ты.

Выбирай!

Но король не сдвигал воспаленного взора.

Ветер выл, леденящ и свистящ,

И лицо становилось бледнее, чем горы,

Чем блестевший под вьюгою плащ.

- Защищайся!

Иль я вонжу острие

В низкое сердце твое! -

И тогда только меч свой, упругий и длинный,

Вынул медленно Аль-Мутарраф:

Будто лунным лучом озарились долины

И остывшие конусы лав,

И грозные срывы природной твердыни,

Подобные замковым рвам...

И рыцари сшиблись в бесплодной пустыне

Подобно разгневанным львам.

Араб налетел, беспощадный и вольный,

Как горный раскованный дух,

На узкой площадке, где места довольно

Для боя смертельного двух;

Со складок плаща за спиной, облетая,

Осыпался снежный налет,

Плащ вьется, крутясь, как орлиная стая,

Спешащая в дикий полет.

Напрасно заносит удары, удары

Над чудным врагом Джероним:

Ответный удар неизбежен, как кара,

Как молния, неотразим.

И смертная жажда свободы и власти

В крови закипает, как стон:

За что ему гибнуть? Чью жизнь или счастье

Окупит погибелью он?..

А там, впереди, после бед и усилий,

Как солнце, влекущая цель:

Престол под охраною ангельских крылий

Над ширью покорных земель!

И, будто услышав в молчанье смятенном

Души раздвоенную речь,

Кладет Мутарраф, точно луч охлажденный,

В ножны остывающий меч.

- Не смею убить тебя, рыцарь! Высоко

Ты правишь дорогу свою:

Венчанного свыше, ведомого роком

В ударе твоем узнаю!

- Ведомого роком... Пустые слова!..

Глянет утро в провалы долин -

Паладины мертвы, королева мертва,

Я один!..

- Так зачем же ты хочешь судьбу разделить

С судьбой недоносков земли?

Кто провидит корону за мглой перемен, -

Не боится темных измен!

О, горечь забвенья любимых, далеких,

Всех, брошенных в жертву холодной мечте!

Душа разрывалась в боренье...

И щеки

Закрыл рукавицей король в темноте.

- Ты прям, ты отважен, ты горд, Джероним,

Назови ж меня братом своим!

- ...Да, ты многое понял, ты прав,

Мудрый Аль-Мутарраф.

- Так в путь же. Спускаясь за мною,

Где тают последние льды,

Взгляни на того, кто земную

Пустыню оденет в сады.

Король отступил. И слова упали,

Жестокие, мертвые, как свинец:

- Не о захватчике ли Парсифале

Ты говоришь, странный гонец?

- О, нет! Ты узришь небывалый простор,

Край орлов над вершинами гор,

Воскресающий Рим, - безудержной волной

К нему роды и роды текут...

Ты забыл обреченных - так следуй за мной

В залу тронную, а не на суд.

И с тлеющим сердцем, томимый, как раной,

Надеждой и смутною болью стыда,

Последовал молча за вестником странным

Король по извилинам хрупкого льда.

И милю за милей, безмолвные двое

Шли мимо потухших костров и костей,

И дикие своры, то лаем, то воем

Их путь провожали по дну пропастей.

Все выше, все уже по кручам неверным

Чуть видимая извивалась тропа,

Где днем пробегают лишь быстрые серны

И еле становится с дрожью стопа.

Все сумрачней делались горные пики, -

Подземною судорогой выгнутый грунт:

То ль ангельские, то ль звериные лики -

Природы окаменевающий бунт.

И близкое зарево, как покрывало,

Уже колыхалось над их головой,

Когда к оголенным камням перевала

Они поднялись в тишине гробовой.

Огромный, базальтом очерченный кратер

За ними угадывал ищущий взор;

Здесь город воздвигнуть один император

Посмел бы стихиям наперекор...

Но что это? Тысячеустое ль пенье,

Играя, теплеющий ветер донес?..

- Посмотри, каким блеском и славой объят

Этот истинный Монсальват!

Нет другого прекрасней под кровом небес,

Его прозвище - Город чудес.

Что это?

Не доходя перевала,

Остановился король, не дыша:

Свет поднимается: белый, то алый

С каменной пропасти, как из ковша;

Ветер навстречу летит и поет,

Влажный, горячий, душистый, как мед;

Озеро света бушует внизу

Под облаками, как солнце в грозу, -

Да: это брызжут лучи, как снопы,

Да: это праздничный рокот толпы.

- Где мы? Чье это пенье?

Чьи это голоса? -

- Это народное восхваленье

Воплощающему чудеса,

Это - к светочу света

зов;

Вслушайся ж в гул

слов!

Но вострубившие медные трубы

Даль в величавое пенье влила,

Переплелись с ним протяжные струны,

Странно-пронзительные колокола...

Волей стальной обуздав тревогу,

Двинулся снова король в дорогу:

Ноги подкашивались, немели, -

- Может ли быть, что напрасен путь,

Может ли быть, что у чудной цели

Опередил меня кто-нибудь?.. -

И, безотчетным страхом томим,

К пенью прислушался Джероним:

- Воссиявший выше гор

радугой,

Радость мира, Клингзор,

радуйся!

Покоривший океан

пламенный,

Обуздавший уздой

каменной,

Единящий валы

розные,

Кто подобен тебе,

грозному?

Под землей ли, с земной

лавою,

На земле ли, с людской

славою;

В небесах ли, где днесь

клирами

Серафимы звенят

лирами?

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ. Святое вино.

Вы, хранящие Чашу Завета

На блаженной вершине заката,

Вы, служители вечного света

В недоступных снегах Монсальвата!

Не увидит живущий в неволе

Мира дольнего сумрачный пленник

Как вино на алтарном престоле

Освящает король-священник.

Освященные в час литургии

Перед Чашей с божественной кровью,

Да падут его капли благие

В пашни мира и выльются новью!

* * *

Звезды слагают все те же напевы;

Цокнул копытом горный олень...

У потухающих глаз королевы

Тихо ложится черная тень.

В смерти таинственного венчанья

С мужем своим не дождется она:

Крепнет мороз, неподвижно молчанье

Узких ущелий и снежного дна.

Холод прозрачен, как нежная льдина,

Тонок и медленен, как лезвие...

В белых палатках ко сну паладинов

Клонит предсмертное забытье.

Только над серой золою, налево,

Верный и добрый гофмаршал Рожэ,

Здесь, перед входом в шатер королевы

Спит ли? Молчит?.. Или умер уже?

Тишь нарастает в расщелине голой.

Тело немеет. Томительный голод

Стих. Перед взором - одна синева...

Кружится, кружится голова.

Час приближается.

Боже! Боже!

Час наступает, - где Джероним?

Как я молила, чтоб смертное ложе

Ты разделить мне позволил с ним!

Если ж останется жить он, и гнева

Кубок не выпьет, - Дева, прости:

Нашей Бургундии мирное небо

Другу несчастному возврати!

Верно, по-прежнему там на закате

Кружат над старым собором стрижи,

Прялки поют... На солнечном скате

В мяч и турниры играют пажи...

Там, по уставу заветов старинных,

Кротким правленьем, смиренным трудом

Пусть он искупит смерть неповинных,

Скованных этим сверкающим льдом!

Если б мне видеть - из рая, из ада -

Путь его, вьющийся по земле,

Быть ему кормчим, защитой, отрадой,

Тихой звездой в бушующей мгле...

Меркнет... Все меркнет... Прости же сомненье,

Это метанье...

Это томленье...

Тело немеет. Ни мук, ни боли.

Стужа крепчает.

На небосклон

Шагом героя на бранном поле

Из-за вершины встал Орион.

В брани духовной встал он над миром!

Латы мерцают под синью плаща,

Ясный Ригель непорочным сапфиром

Искрится на рукояти меча...

Поздно!

Не различает знаменья

Взор потухающий; стихло томленье,

И, незнакомою жизнью жива,

Перед глазами растет синева.

Синь, синева, синева небосвода,

Тысячи искр, - и туда, к вышине,

Смерти прозрачной хрустальные воды

Душу возносят на синей волне.

Еле доносится - там, у костра -

Легкая поступь - хруст тонкого снега,

И пропадает звездное небо:

В прорези треугольной шатра

Трое. Коричневые капюшоны

Низко опущены. Рясы. Мех.

Кубок, метелью запорошенный

В пальцах идущего впереди всех,

Голос - живой, молодой, как весна:

- Мир вам!

Испейте святого вина!

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Спуск.

О, серая ширь кругозора!

О, горький ветер равнинный!

Лети во дворец Клингзора,

Ты, горестный, ты, пустынный,

Утишь колдовскую вьюгу,

Охрану гор разорви,

Пропой изменившему другу

О верности и любви!

* * *

Еще до рассвета их вывели трое

Из каменного лабиринта дорог:

Потока бурлящего ложе сырое

Открылось в глубокой лощине у ног,

Уже, будто сон, погрузилось в забвенье

Ушедших водителей благословенье,

И ширится только, звуча, как струна,

По мускулам радостным жар от вина.

Но радости нет в этом каменном спуске!

В одеждах изорванных все, как один,

Тропой пешеходов, кремнистой и узкой,

За паладином бредет паладин.

Голод вернулся. Хоть черствого хлеба!..

В холодном предрассветном луче

Идет впереди, как вождь, королева

В серебряной робе и синем плаще.

С ней рядом спешит, невзирая на рану,

Телохранитель, друг и охрана,

Опора на жизненном рубеже -

Высокий и молчаливый Рожэ.

Немало изведали эти седины:

Когда-то у Тирских разрушенных врат

Он дрался без страха с самим Саладином

Под знаменем Конрада Монферрат;

Он помнит, как рухнул под шквалом неверных

Твердыня храмовников - замок Сафэд...

Он видел - в чередовании мерном

Дни смерти и громоносных побед;

Он слышал морей многошумную синь,

Он видел руины под солнцем пустынь.

И с именем Агнессы Прованской -

Далекой, прекраснейшей из принцесс -

Летел он на штурм твердынь мусульманских

С копьем, пламенеющим наперевес.

Но годы промчались - и, с узкой короной,

Сквозь волны органные и фимиам,

Взошла по ступеням Бургундского трона

Агнесса, прекраснейшая из дам.

И нежная, как голубиные крылья,

Скрестилась под брачною епитрахилью,

Ненарушимую верность суля,

Рука королевы с рукой короля.

Но рыцарю оставался неведом

Зов сердца к измене и к праздным победам;

И вновь, выходя на сраженье с другими,

Опять, как и в годы крылатые те -

Агнессы Бургундской высокое имя

Он нес, как мечту, на бесстрастном щите.

Спокойствием прямодушного взора, -

В нем ясность светилась и простота,

Смягчалась отрывистость разговора

И твердые складки сурового рта.

Сорвавшийся камень сквозь хлопья бурана

Разбил ему руку. Но жгучую рану

Забыв, он торопится, воска бледней,

За бедною госпожою своей.

Уже им становится видно, как тучи,

Скрывая сырые, лесные холмы,

По голым полям, по изгибам и кручам

Растягиваются обрывками тьмы.

И там, где их полог ветрами распорот,

Чуть брезжут в неразличимой дали

Церковные шпили, аббатство и город -

Урочища старой Бургундской земли.

А прямо внизу, между пятнами снега,

Покачивает у знакомого брега

Седая стремительная река

Ладью перевозчика-старика.

О влажный, о сумрачный ветер равнины!

Как странно, как горестно слушать тебя!

Невольно замедлили шаг паладины,

Рукой исхудавшей усы теребя.

Насыщенный запахом пашен и моря,

Широкий, как небо, сырой, как земля,

Он пел им про яд пораженья и горя,

Про возвращенье - без короля.

И здесь, над равнинами голого леса,

Над горными пастбищами, Агнесса

Чуть слышно коснулась пальцев Рожэ,

Как колоса колос на узкой меже.

- Слушай, вассал! Никому в нашей свите

Слышать нельзя этих горестных слов:

Их мне поведал наш избавитель,

Путь указавши из вечных льдов...

Жаждою жизни и власти томим,

В замок Клингзора ушел Джероним.

Дрогнули тонкие губы Рожэ...

Но королева шептала уже:

- Ныне он спит во дворце у Клингзора,

Страшная участь готова ему:

Видишь, как эти волшебные горы

Стражами оцепили тюрьму?

И возбранил безымянный инок

Войско на помощь вести сквозь леса:

Чары окутают путь, чудеса!

Гибелью кончится поединок!

Только весной, под глубокою тайной,

Чтоб я могла на супруга взглянуть

Дан будет знак мне готовиться в путь

Сонным виденьем иль встречей случайной.

В это таинственное жилище -

(Но не в доспехах и не на коне, -

Странствующим певцом или нищим)

Будешь ты снова сопутствовать мне...

Если захочешь, Рожэ. Но про то,

Ведать не должен больше никто.

Рыцарь взглянул благодарно и строго, -

Солнцем светила любовь ему.

- Что же, моя госпожа, в дорогу,

Как не мой добрый меч я возьму? -

- Нет! Бесполезно и праздно оружье!

Но охранят и выведут нас

Те, без кого под смертною стужей

Мы не увидели б этот час.

Больше ни слова не молвил Рожэ

Своей госпоже.

Долины яснели. Ночь гасла. Туманы

Лиловый рассвет над рекою будил,

Они поднимались, и топкой поляной

К причалу уже перевозчик сходил.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. Лилия Богоматери.

Ты, чьим легким стопам пьедесталами

Служат узкие шпили соборов,

Над зубцами дворцов, над кварталами

Осенившие каменный город!

Охрани под свистящими вьюгами,

Защити, как детей, Мадонна,

Выходящих без лат, без кольчуги

На дорогу печали бездонной!

* * *

Апрельские сумерки. Стихли капели;

Над плавным Дюбисом лиловая мгла

Туманом клубится...

Трижды пропели

Над сумрачным мюнстером колокола.

В сыреющих нишах мерцают из мрака

То свечи, то блики на каменных раках,

И вянущий запах весенних венков

У статуй пророков и учеников.

В высоких пролетах спокойно и гордо

Умолкло дыханье органных аккордов

И древней латыни размеренный стих

Последним отзвучьем мистерии стих.

Поблекли глаза от бесслезного плача,

От серых бессонниц и черного сна:

Глаза под ресницами строгими пряча,

С колен поднимается молча она.

Стан тонок. Потрепан от бдений бесплодных

Сафьянный молитвенник в пальцах холодных,

Но светлые косы блестят, как лучи,

На траурной робе из черной парчи.

Выходит с придворными.

И под порталом

Встречает, как ласкою, взглядом усталым

Мольбы, причитанья, ладони калек:

На паперти этой - их дом и ночлег.

Здесь только тупая кромешная мука,

Здесь только страданье: ни зло, ни добро...

И вот опускается в каждую руку

Чеканное золото и серебро.

И каждому в горести неутолимой

Ответную просьбу шепчет свою:

- Молись о Господнем рабе Джерониме,

Изведавшем плен в недоступном краю!

И снова, и снова с губ тонких, с губ бледных

Слетает одно, все одно, как свозь сон...

Вдруг стихла -

плечи в рубище бедном,

Ряса, опущенный капюшон.

Стихла... И затрепетала всем телом,

Всем сердцем, всем чувством, как птица, как лань,

Метнулась вперед, снизу хотела

Взглянуть в глаза под грубую ткань -

Нет! Не проникнуть к очам озаренным

Под запыленным в миру капюшоном, -

Только - как вздох из впалой груди:

Слово чуть слышное:

"Иди".

В тот вечер, ни часа не медля боле,

Как узник, услышавший весть о воле,

К ветру прислушивающийся настороже,

Она призвала

вассала Рожэ.

- Рожэ! Долгожданный час настал!

Друг наш явился, как обещал! -

Невольно Рожэ стиснул эфес.

- Да охранит нас покров чудес! -

За храбрость в грядущем бескровном бою

Она протянула руку свою:

Рука была белая, точно пена,

Юная, гибкая, как лоза...

Он взял эту руку, встав на колено,

Не смея, не смея взглянуть в глаза!

Назначен был выход из Безансона

На полночь следующую. Никто:

Ни духовник, ни наследник трона,

Ни брат - не должны были знать про то.

Но кто же останется править? Кому же

На время вручит она власть королей?..

Она оставит письмо! Брат мужа

Прочтет его пусть через десять дней.

Рожэ удалился.

И ночь прошла,

Свежа по-весеннему и светла.

Едва рассвело, в конюшне темной

Стремянный ему коня оседлал.

Сзади остался и мост подъемный,

И зеленеющий старый вал.

По росам апрельским он выехал в поле,

В широкие пашни, навстречу дню:

Лучи его, пламенные до боли,

Ударили прямо в глаза коню -

И заиграли на остром копье,

На лужах, алеющих в колее.

Все тише стлалась тропа, безмолвней,

И на дубовой опушке, в тени

Листвы молодой открылась часовня:

Он знал ее в юности. В старые дни,

Перед походом в пески Сальватэрры,

Под меч настигающих магометан,

Он здесь преклонялся с незыблемой верой,

И вера хранила от смертных ран.

Здесь, переборами лат звеня,

Сошел он с коня.

Две стертых ступени. Сумрак. Прохлада.

Усталое благоуханье, покой...

Пред изваяньем Мадонны - лампада,

Затепленная благочестивой рукой.

Привыкший к крикам, к воплям, к крови,

Смотрел он, остановясь вдалеке,

На пряди волос, на печальные брови,

На мрамор цветов в благосклонной руке.

А там, позади, над дорогой, над лугом

Ликующий жаворонок звенел,

Он с солнцем небесным встречался, как с другом,

Он пел, замирая от счастья, - все пел.

И пали колени на светлую паперть,

Склонилось чело на холодный порог...

- Помоги мне, Заступница-Матерь,

Ты прибежище всех одиноких!

Но достигну ли речью простою,

Долетит ли к Тебе мой зов,

Ты, вершина под белой фатою

Непорочных, чистых снегов!

Дева! Радость моя! Вечно - Дева!

Ясный свет чистоты голубиной!..

Ты стояла у крестного древа,

Ты взирала на мертвого Сына.

Ты, хранящая темную сушу,

Океан и звездную твердь,

Оружье прошло Твою душу,

Ибо Сын Твой - изведал смерть. -

Он поднял лицо. В усах его сизых

Слеза заблестела, как капля росы,

И чудилось: верой одет, будто ризой,

Он жизнь перед Девой кладет на весы.

- Вот я здесь, пред Тобой, без покрова!

Мое сердце Ты ведаешь, Дева,

Как жестоко оно, как сурово

В мраке ревности, гордости, гнева!

Только помыслы кружат пустые,

Как ветер в сухом камыше...

Опусти ж Свои очи благие

К этой черствой, мертвой душе!

Вот он, меч мой, что в год посвященья,

В Благовещенье, перед Тобою

Окропил водою священник

Для победы, для правого боя...

И, неся в отдаленные страны

Непорочное имя Твое

Я прекраснейшей из христианок

Посвятил его острие!..

Он смолк. Тишина становилась суровой,

Но там, в глубине алтаря, вдалеке,

Чуть дрогнули тихо печальные брови

И лилия в благосклонной руке.

- Госпожа моя! Щит мой! Ограда!

Здесь, в душе, как в поруганном храме,

Лишь одна не погасла лампада,

Луч один: любовь к моей даме.

Без нее мне - все слепо, все глухо!

Без нее мне - кромешная ночь!..

Разреши же мне в подвиге духа

Ей, чистейшей из чистых, помочь!

Вот духовной, невидимой брани

Приближается срок молимый,

И Тебе я смиренной данью

Возвращаю меч мой любимый!

Охрани ж нас двоих, безоружных,

С вышины Твоих алтарей,

О, надежда средь гибели вьюжной,

Голубая Звезда Морей!

Все стихло кругом. В полусумраке храма

Замедлило время ток вечной реки...

И с призрачным шелестом плавно на мрамор

Упал благосклонный цветок из руки.

Он взял его.

Белый и благоуханный,

Гость дальних миров на стебле золотом,

На сердце он лег под кольчугою бранной,

Сплетясь лепестками с нательным крестом.

И встав,

Рожэ положил перед Девой,

Меж трех, пастухами затепленных свеч,

Оружие благочестивого гнева,

Свой добрый, в сраженьях зазубренный меч.

И вновь за холодным гранитом порога

Пустынно по-прежнему стлалась дорога,

И вновь, поднимаясь в небесный предел,

Ликующий жаворонок звенел.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ. Горы в цвету.

Не к народным забавам и праздникам,

Не в кишащие людом предместья,

Лишь к пустынным лугам, к виноградникам

Поведет эта грустная песня.

Не пройдет в ее тихих излучинах

Ни купец, ни маркграф, ни крестьянин,

Только весла застонут в уключинах,

Только шмель прогудит на поляне.

* * *

По синим отрогам - спокойно, упорно

Шагают вдвоем - человек и осел...

Сыра еще глина на выгибах горных;

Боярышник белый на гребнях зацвел;

Все глубже и глубже, сквозь иглы и кроны

В долинах синеет весенняя мгла...

На ослике - женщина; ткань шаперона

Сливается с серою шерстью осла.

А там, впереди, уже близко за бором,

Алмазной преградой вздымаются горы;

Уже различимы на блещущих кручах

Воронки скользящие вьюг неминучих.

И близко уже, как угроза врага,

Жестоким дыханием дышут снега.

- Как странно, Рожэ, с той минуты, как ночью

Мы оглянулись на Безансон,

Как будто впервые мой путь воочью

Смыслом и светом стал озарен!

Тогда поняла я, мой друг, навеки

От нашего замка я ухожу

Куда-то за горы, за льды, за реки,

К непонимаемому рубежу!

И вот - девятнадцать дней идем мы,

И все мне отрадно, все легко:

У этих костров спокойная дрема,

В охотничьих хижинах - молоко.

А этот ослик - какой он милый,

Я никогда не видала смешней,

И разве прежде я так любила

Хоть одного из своих коней?

- Должно быть, от этих лесов, госпожа,

Покой нас объемлет священный:

Взгляните, как зелень ясна и свежа,

Как чист этот купол нетленный!..

- Да, милый Рожэ... Но вчера, у привала,

Чуть сон прикоснулся к глазам моим,

Как тяжко, трудно, как больно стало!

Да: это меня призывал Джероним.

Он звал, будто в смертном томлении духа,

Мольбой, замирающей, как струна,

Заклятьем, едва достигающим слуха,

Как стон из глубин подземного сна!..

Туда не сойдут ни лучи, ни виденья,

Там давит бездумная, тяжкая твердь,

Оттуда ведут только два пробужденья:

В вечную жизнь

И в вечную смерть.

- Не должно скорбеть, государыня, путь

И жизнь его небом хранимы:

Не мы, так другие сумеют вернуть

Из тьмы короля Джеронима.

- Ты прав. И я верю, Рожэ, это братья

Для помощи каждому в муках его

От вечного солнца на Монсальвате

Сошедшие в сумрак мира сего.

- Госпожа! Как радуюсь я!

Ваша вера - вера моя!

Но гляньте: уже прохлада

Встает от сырой земли,

И, кажется, шум водопада

Я различаю вдали.

Миг - и пред ними открылось ущелье:

Плавно-стремительная река

И вдалеке - невзрачная келья,

Кров перевозчика-старика.

Вдруг - за скалою раздался топ,

Грубый, дикий, грузный галоп:

Точно раскатистый низкий гром,

Через кусты,

сквозь бурелом...

- Стойте, моя госпожа! Тише!

Это кабан матерый идет.

Он полуслеп, но чутко слышит...

Эх! Рогатину бы! -

И вот,

Черен, как уголь, быстр, как ветр,

Вырвался на дорогу вепрь.

Птица шарахнулась. Взмыл орел.

Стиснул поводья Рожэ.

Осел

Рвался - не вырвался -

заревел -

Зверь обернулся:

остр и бел

На солнце сверкнул трехгранный клык,

Вепрь

бросился.

Сдавленный крик

Вырвался у Агнессы...

Рожэ

Палку схватил

и настороже

Молниеносный нанес удар

В длинную морду.

Свиреп и стар,

Не испугался зверь:

Миг -

Рожэ к траве опускался, ник,

Хлынула кровь...

Загнутый клык -

Дальше спуталось все:

не крик,

Но чей-то спокойный и властный голос,

Вдруг -

Тишина.

И в облачных полосах -

Старец, склоняющийся к нему

Через сгущающуюся тьму.

То перевозчик вышел навстречу,

Снова, как в дни незабвенные те,

Только теперь сутулые плечи

В белом, домотканом холсте.

- Оставь, старик! Дай умереть,

Агнессу благослови.

- Путник, мужайся! Не смерть, но жизнь

Твердым духом зови!

И, сморщенная от холода,

Лишений и горьких зол,

Рука старика распорола

Залитый кровью камзол.

Кровоточащая рана,

Как омутом, взгляд маня,

Казалась грешной и странной

Под солнцем юного дня.

Казалось, что кровь струится

Не раной, не плотью, нет-

Из древней общей криницы

Под зыбью пространств и лет;

Криницы, открытой Богом

На самом дне бытия,

В молчанье, во мраке строгом

Истоки жизни тая.

Туда, где лилия Девы

Цвела под ударами жил,

Руку своей королевы

Тогда Рожэ положил.

И вздрогнула дрожью невольной

Неведающая рука,

Как будто коснувшись больно

Невидимого клинка.

А взгляд становился серым,

Уже догорал и ник...

- Молись, госпожа! Веруй!

Твердо молвил старик.

О, нет, это был не слабый,

Не прежний рыбак долин:

Нечеловеческой славой

Светился венец седин;

И поднял он к бездне синей

Пророческие глаза.

Блестящие, как в пустыне

Затерянная бирюза;

И складками древней муки

Изрезанное чело,

И над умирающим руки

Простер, как щит и крыло.

Иисусе Христе! Твоим именем,

Побеждающим смерть человека;

Моим правом, свыше дарованным,

Отменить начертания рока:

Вашей помощью, дважды рожденные

В недоступных снегах Монсальвата,

Да удержится жизнь отходящая

В плоти сей - до грядущего срока!

...Смеркалось...

У ветхого, тесного дома

Закат наклонил свои копья уже,

Когда на истлевшие клочья соломы

В полузабытьи опустился Рожэ.

И ночь, отходя, унесла, как юдоль,

Затихшую боль.

И странные дни над бревенчатой кельей

Для трех единенных сердец потекли

В безмолвном согласье, в духовном веселье,

Под плеск и журчанье весенней земли.

Уже не томим исцеленною раной,

Но слабый, недвижный, думал Рожэ

О солнечных бликах над топкой поляной,

О вдруг промелькнувшем вдоль окон стриже,

О ней, неотступно склоненной над другом;

То взглядом, то речью, то пищей простой

Она, как весна над воскреснувшим лугом,

В невянущей юности шла над душой.

Старинную ревность и темное горе

Изгнал чудотворный цветок на груди,

И радостно слушало сердце, как море

Глухих испытаний шумит впереди.

Порою шаги старика Гурнеманца

Впускала в чарующий круг тишина.

Он молча склонялся к лицу чужестранца,

Как светлый водитель целебного сна...

И вновь уходил к своим мрежам и пчелам

Иль к широкодонной дощатой ладье,

Где плавно танцуя в мельканье веселом,

Играли форели в прозрачной воде.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ. Кровь Мира.

Только тем, кто, забыв правосудие,

Всех простив, все впитав, все приемля,

Целовал, припадая на грудь ее,

Влажно-мягкую, теплую землю;

Только щедрым сердцам, сквозь которые

Льется мир все полней, все чудесней -

Только им утоление скорое,

Только им эта легкая песня.

* * *

Тот день был одним из даров совершенных,

Которые миру дарит только май,

Когда вспоминаем мы рощи блаженных,

Грядущий или утраченный рай.

Луга рододендронов белых и дрока

Дрожали от бабочек белых и пчел,

Как будто насыщенный духом и соком,

Трепещущий воздух запел и зацвел.

Обвитые горным плющом исполины

Безмолвно прислушивались, как внизу

От птичьего хора гремели долины

И струи журчали сквозь мох и лозу.

Все пело - и дух миллионов растений

До щедрых небес поднимала Земля,

Сливая мельканье цветных оперений

С качаньем шиповника и кизиля.

И солнце, как Ангел, тропой небосклона

Всходило над миром, забывшим о зле,

Для всех, кто припал к материнскому лону,

Для радости всех, кто живет на земле.

Уж день истекал, когда вышла Агнесса,

И свет предвечерья сквозь кружево леса

Упал на задумчивое лицо,

На грубое, скошенное крыльцо.

Призывом на подвиг высокий тревожа,

Ей голос судьбы не давал отдохнуть:

Рожэ поправлялся - вставал уже с ложа -

На утро назначен был выход в путь.

Усталая от нескончаемой муки,

В своем запыленном сером плаще,

Сложила благоговейные руки,

Помедлила в розоватом луче.

И вдруг, - точно девочка, быстрая, гибкая,

По теплым ступенькам сбежала с улыбкой

Туда, к побережью, в зеленую вязь,

Где в папоротнике тропинка вилась.

Спускался таинственный час на природу:

И пчелы, и птицы, и ветер утих,

Как будто сомкнулись прохладные воды

И низкое солнце алеет сквозь них.

- Как торжественно все, как таинственно!..

Все молчит, все склонилось друг к другу...

Ах, пройти бы с тобой, мой единственный,

По такому вот мирному лугу!

Сердце в сердце, дыханье в дыханье,

Взгляд во взгляд, неотрывно, бездонно,

Сквозь цветенье, сквозь колыханье

Этих Божьих садов благовонных!..

Дорога исчезла. Но всюду, как вести

Младенческих лет непорочной земли,

Сплетались у ног мириады созвездий,

Качаясь и мрея, вблизи и вдали, -

То желтых, как солнце, то белых, как пена,

То нежно подобных морской синеве...

И сами собой преклонились колена,

И губы припали к мягкой траве.

- И не плоть ли Твоя это, Господи,

Эти листья, и камни, и реки,

Ты, сошедший бесшумною поступью

Тканью мира облечься навеки?..

Ведь назвал Ты росу виноградную

Своей кровью, а хлеб - Своим телом, -

И, навзничь склонясь в глубокие травы,

Темнеющий взгляд подняла в вышину,

Где чудно пронзенные светом и славой,

Текли облака к беспечальному сну.

Как будто из смертных одежд воскресая,

Весь мир притекал к золотому концу,

К живым берегам беззакатного рая,

К простершему кроткие руки Отцу.

- Дивно, странно мне... Реки ль вечерние

Изменили теченье прохладное,

Через сердце мое текут, - мерные,

Точно сок - сквозь лозу виноградную...

Вот и соки - зеленые, сонные...

Смолы желтые, благоухающие...

Через сердце текут - умиленное...

Умоляющее...

Воздыхающее...

То ль растворяясь в желаемом лоне

Стала душа

Смолами сосен на дремлющем склоне

И камыша...

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

Или сердце ударами плавными?..

Или колокол - шире, все шире, -

Будто благовест!., благовест!., благовест!..

Будто Сердце, Единое в мире!..

И просияло на тверди безбурной

Сердце одно,

Бегом стремительным сферы лазурной

Окружено.

Слова отлетели, растаяли,

Исчезли блеклыми стаями,

И близкое солнце, клонясь к изголовью,

Простерло благословляющий луч, -

Бессмертная Чаша с пылающей Кровью

Над крутизной фиолетовых туч.

Сознанье погасло...

И мерно, и плавно,

Гармонией неизреченной светла,

Природа течением миродержавным

Через пронзенную душу текла.

Пока на Бургундской волнистой равнине

Туман перепутал леса и сады;

Пока не зажглось в вечереющей сини

Мерцание древней пастушьей звезды.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Гурнеманц.

Кряжи косные, грозные, мощные -

А в ложбине - распятье и хижина;

Одиночество; бденье всенощное;

Время долгое, неподвижное.

Только звезды взойдут и закатятся

За волнами предгорий зеленых;

Только в чуткую полночь прокатится

Смутный грохот лавин отдаленных.

* * *

Вспыхнули серые скалы багрянцем,

Воздух над быстрой рекой посвежел.

Долго на теплой скамье с Гурнеманцем

Слушал, молчал и дивился Рожэ.

К синему краю старинных поверий

Вел его тихою речью старик:

Люди - не люди там, звери - не звери;

Каждый живущий - глубок и велик.

Званные к новому существованью

Вещею верой в то, чего нет,

Странные образы смутных преданий

Встали со дна незапамятных лет;

То, что давно утеряли народы

В бурных волнах несмолкающих смут;

То, что таинственно в роды и роды

Иноки избранные передают.

... - В полночь ушел от Пилата

В горестный путь свой Иосиф,

Под безутешною тьмою

К Лобному месту спеша;

Вынул он жгучие гвозди,

В чашу хрустальную бросив...

Чашу держал он у раны,

Плача, молясь, не дыша.

Капля за каплей стекала...

Капля за каплей горела...

Тишь гробовая настала

В мире, в саду и в раю...

Чаша наполнилась кровью,

Тихо тяжелое тело

С помощью жен опустил он

На плащаницу свою.

И в недоступной пустыне,

Жаром Египта сожженной,

Долго берег он святыню -

Кровь и святое копье.

Смерть не коснулась... И первым

В плоти своей просветленной

Был он восхищен на небо,

В вечное всебытие.

Чашу на пламенных крыльях

Подняли ввысь серафимы -

Выше великого солнца,

В первые небеса;

В строгом священнослуженье

Пали пред ней херувимы...

Неисчислимые хоры

Слили свои голоса!

Верь, что вселенная - тело

Перворожденного Сына,

Распятого в страданье,

В множественности воль;

Вот отчего кровь Грааля -

Корень и цвет мирозданья,

Жизни предвечной основа,

Духа блаженная боль.

- Прости, прости, отец святой...

Мой ум - ленивый и простой,

Он не готов еще принять

Сказаний древних благодать...

- Не бойся! Вести о Боге

Последним приемлет ум.

Падут они семенем строгим

На самое дно твоих дум.

Еще не расцветшие злаки

Созреют в прахе души,

В Богохранимом мраке,

В благоговейной тиши.

Рожэ обернулся

и взглядом слегка

Коснулся лучистых очей старика;

В стоянье в часы многотрудного бденья,

Что видели эти глаза наяву,

Какие светила, какие виденья

Наполнили светом их синеву?..

И понял Рожэ: до последнего дна

Душа его вещему взору видна.

- Но, отец... гордыню, страсть, бессилье

Мне ли духом слабым побороть?..

Гурнеманц, ведь только эта лилия

Озаряет душу мне и плоть!

Тает все: страданье, вожделенье,

Кровь утихла, сердце в чистоте,

В ликовании, в благоговении

Перед той, чье имя на щите!

Не средь мира, мареву подобного,

Не на узком жизненном мосту,

В полноте свершения загробного

Я улыбку Дамы обрету! -

- Но скажешь ли, сын мой, в раю:

"Вот она, это - я, это - он?"

Только в нашем ущербном краю

Так душа именует сквозь сон.

Дух дробится, как капли дождя,

В этот мир разделенный сходя,

Как единая влага - в росе...

Но сольемся мы в Господе - все!

За ясные дни, проведенные в келье,

Рожэ наблюдал, что приходят сюда,

Оставив соху, и топор, и стада,

Крестьянин, пастух, дровосек из ущелья;

А раз, на закате, в бревенчатый дом

Поспешно проехал по светлой поляне

С бровями орлиными, в черной сутане

Угрюмый аббат на коне вороном.

И все уходили в селенья по склонам,

Как будто им чудо узреть довелось:

С прекрасной улыбкой, с лицом просветленным

С сияющим взглядом, блестящим от слез.

- Кто же ты, мне Господом указанный?..

Верно, вправду жизнь твоя тиха!

Верно, путь, тобою не рассказанный

Никому, и правда, без греха?

О, какая печаль замерцала во взоре!

Как странно от этой печальной тоски!

Иль память о юности, память о горе,

О страстных падениях сжала виски?..

- Пойми ~благодать благодати~:

Когда я тебе иль народу

Молитвой, советом, словами

Дарю чуть брезжущий свет, -

То - льются духовные воды

С источника на Монсальвате,

Поток изливается свыше;

Моей же заслуги - нет.

Вот слушай: уже миновало

Четыре десятилетья,

Когда от распутья усталый

Вот в этот заброшенный дом

Забрел я, охотясь... Синий

Простор и рыбацкую сеть я

Увидел, как видишь ты ныне.

Быть может, все было кругом

Живее и радостней: ельник,

Овечий - вон там - водопой...

А жил здесь дряхлый отшельник,

Молчальник... полуслепой...

Он замолк. Увлажнила роса

Мох и доску ветхой скамьи;

С каждым мигом полней небеса

Письмена чертили свои;

Неотрывно смотрел Гурнеманц

В их темнеющую бирюзу...

Ночь вступала в права -

и туман

Целый мир окутал внизу, -

- Аммарэт - было имя отшельника.

Уже многие, многие годы

Дальше этих утесов и пчельника

Не ступал он. И смертные воды

Уже пели псалом, призывающий

Прочь от суши, к свободе безбрежной,

Как прибой, ввечеру прибывающий,

Заливающий камень прибрежный...

А в долинах садами, деревьями

Расцветало счастье в народе:

Дни безбурные... Лица безгневные,

Жизнь, забывшая о непогоде.

Но не мнили, не знали, не ведали,

Что живет здесь бедно и глухо,

Ослепительными победами

Прославленный в царстве духа;

Что имеющий невод да пасеку,

Богоданною властью молитвы

Отвращает усобицы, засуху,

Гнев бургграфов... грозные битвы...

Друг мой! Друг мой! Одно лицезренье

Вот такого, как он, человека,

Тьме кромешной дает озарение,

Незакатывающееся до века!

Если ты над душой моей черною

Видишь всходы, горящие светом, -

Не моя в них заслуга: то зерна,

Посеянные

Аммарэтом.

- Сорок лет назад... Теперь святится

Он, наверное, по всей стране...

Где ж могила чудная таится?

Дай над нею помолиться мне.

- У него могилы нет.

- Как, нет могилы?

Ни креста, ни склепа - ничего?

Иль, быть может, ангельские силы

Смерть не допускают до него?

- Друг! На это не будет ответа:

На ответ мне власть не дана:

Пусть вокруг судьбы Аммарэта

Будут сумерки и тишина.

Да и что расскажут слова?..

Попрощаемся. Но сперва

Дай мне крест твой нательный на память,

А себе этот, медный, возьми:

Знай, что полными терний тропами

Поведет он тебя меж людьми.

Но креста драгоценнее нет.

Его раньше носил Аммарэт.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ. Рождение.

Скоро ль? Скоро ль, чудные вестники?

Все спокойней душа, все покорней.

Им, премудрым, дарующим песню

И очам открывающим - горнее.

Им, одетым нетленными тканями,

Им, рожденным от Духа и пламени, -

Эти свечи в унылом жилище,

Эта горькая трапеза нищая!

* * *

До ночи глаза поднимали в мольбе

В Распятью - Рожэ, королева - к звездам,

В последнюю ночь перед страшным отъездом

Навстречу неисповедимой судьбе.

Созвездье Орла поднялось над отрогом,

С вершин потянул холодный дух,

Когда, наконец, за усталым порогом

Оранжевый отблеск лучины потух.

Но слабым, усталым, уснувшим - на смену,

В сарайчике тесном, где сено в углу,

Седой Гурнеманц преклоняет колена,

Больные колена - на жестком полу.

Лицо опустилось в простертые руки,

Молитвенной формулы краткие звуки

В послушное сердце низведены;

Дыхание мерно, глаза смежены.

И слово за словом, проникновенно,

Смиренно выстукивает оно,

Как колокол, погруженный на дно

В сияющем озере спящей вселенной

И тихо, кругами, молитва - любовь

Исходит из сердца лучисто и ровно...

Безгласна спокойно текущая кровь.

Отогнаны мысли. Сознанье безмолвно.

Глубокая тьма. За дверями, в ущелье

Ни шага, ни звука... Поляна - как сад.

- Мир твоей келье

И душе твоей, брат! -

Он вздрогнул. Нежданный

Вздох сорвался - и стих.

В дверь поляны туманной

Входят тени троих:

В пальцах каждого - посох

С крестом наверху,

В голубеющих росах

От тропинок во мху...

И шепчет он слово,

Трепет, радость и ужас тая:

- Ведаю, кто вы...

Верую, кто вы,

Но за что мне милость сия?!

- За смиренье без страха,

За невидимый подвиг в тиши,

За созданье из праха

Богоносной души.

И капюшон -

откинулся...

Ни - облика, ни - зениц, -

Лишь луч ослепительный хлынул,

Бросающий в страхе ниц:

Старик отшатнулся.

Руку

Подняв щитом у лица,

Как сноп подкошенный рухнул

К стопам святого гонца;

Но свет - через пальцы - в очи

Лился, как белая дрожь,

Как волны по воздуху ночи,

С дыханьем лилии схож.

- Радуйся, брат наш, полно!

Взгляни на нас, - не страшись!

Близится вечный полдень

Ставшей твоей души!

Был голос теплее привета -

Так смертные не говорят, -

И поднял к источнику света

Старик прозревающий взгляд...

Он видел - сквозь струи сиянья -

Отеческий взор и уста,

Улыбкой прощенья и знанья

Подобные лику Христа.

Черты проступали сквозь свет

- Аммарэт!..

Не знал он, что светом обратным

Лицо его блещет; что он

Уж избран на путь невозвратный

Из плещущих волн времен.

- Тебя ожидают, как брата,

Святые в саду Монсальвата. -

- Учитель!.. Учитель!.. Брачных одежд

Нет у меня! Нет!

Как же взойду я на пир? Где ж

Вынести мне этот свет?!

Но встали, склонив колена,

Младшие из троих,

Касаясь - справа и слева -

Тканью одежд своих;

И - как священник во храме,

Пред тем, как Чашу поднять,

Руки воздев над Дарами,

Испрашивает благодать, -

Так Аммарэт у порога

Руки возвел и лик,

И звуку молитвы строгой

Внимал, рыдая, старик:

- Искупитель невольных и вольных,

Воплощенный Завет!

Солнце горних и дольних!

Всепрощающий Свет!

Милосердьем ведом,

Ты открыл Никодиму

О рожденье втором.

Душу нового брата

Мощь и право нам дай провести

До ворот Монсальвата,

Защищая в пути,

К совершенному строю

В осиянном краю,

Сквозь рожденье второе

В Дух и Волю твою!

И легла, как бесплотный огонь,

На главу Гурнеманца ладонь.

- В Богоносное

Тело

Облекись, - и в Нетленную ткань;

Под творящие

Стрелы

Духа Божьего -

Встань! -

Пламя ли ринулось с неба, как дар?

Сердце ли оборвало свой удар?

Вихрь ли смятенную кровь закружил

Вспять по руслу пламенеющих жил?

Это, как молния, Божья милоть

Падала - на расщепленную плоть.

Сил земнородных бессильная муть

Голову покидала и грудь,

Через стопы, торопясь, как струя,

В землю, под землю, на дно бытия;

Жадно впитывала их толща пород,

Всасывая в круговорот,

В сумрачный круговорот вещества,

В битву без торжества.

И просиял ослепительный лик,

Выстраданный

и раскованный,

Долго томившийся в узах Двойник,

Царствию

приуготованный,

Странно подобен был кроткий взор

Распятому,

Сострадающему,

Как уподобилась лилия гор

Крину

неувядающему.

А над ущельем делался серым

Воздух, и над колыбелью дня

Матерью нежной никла Венера,

К сыну лицо золотое клоня.

Медных бубенчиков тонкие трели

Пели в долинах, и пастухи

У побледневших костров смотрели

На розовеющие верхи.

Там, по ступеням алого снега

Выше, все выше текли облака,

Ибо в морях лучезарного неба

Смерть, как и жизнь, - свята и легка.

1934-1938

Древняя память.

Стихотворный цикл (1928-1937).

-----------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 03.09.2001

Текст взят с

-----------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

"Когда былых миров оранжевые зори..."

Дикий берег. Триптих

1. "Помню: широкие губы..."

2. "Я возвращался с долгой ловитвы..."

3. "Привычные, как старый амулет..."

"Тоскуя по древне-забытому краю..."

Из дневника ("Но Запад прав: мы - дикари, мы - дети...")

Мадленские пещеры

Язык любви

"Люди любили не нашей любовью..."

"Ослепительным ветром мая..."

В музее

"По вечерам, по чистым вечерам..."

Из дневника ("...И вот упало вновь на милую тетрадь")

"Индия! Таинственное имя..."

"На орлиных высотах Непала..."

"Бенарес! Негаснущая радуга..."

Отрывок ("...На берег вышла. Солнце тканью")

Миларайба

Сеннаар

Примечания.

------------------------------------------------------------------------

* * *

Когда былых миров оранжевые зори*

Заронят узкий луч на небеса стиха,

Я вижу - где? когда? - на ровном плоскогорьи

Моря лилового, как плащ старинный, мха.

Два солнца пристальных сменялось надо мною,

И ни одно из них затмиться не могло:

Как ласка матери сияло голубое,

Ярко-оранжевое - ранило и жгло.

Когда лазурный шар, грустя прощальной славой,

Сходил на мягкий шёлк лилового плаща -

Пронзительный восход, кровавый, рыжий, ржавый,

Я ждал в смятении, молясь и трепеща.

Тот мир угас давно - бесплодный, странный, голый...

Кругом - Земля в цвету, но и в земной глуши

Не гаснут до сих пор два древних ореола**

Непримиримых солнц на небесах души.

1935

=====================================================================

* "Когда былых миров оранжевые зори..." Друг Андреева В. М. Василенко

(1905-1991), отличавшийся замечательной, не ослабевшей и в старости

памятью, в письме к Б.Н. Романову от 23 августа 1988 г. вспоминал: "...я

проводил часы многие годы, слушая его стихи, читая свои, восхищаясь его

романтическо-поэтическими "воспоминаниями" о его жизни в двух иных мирах,

где было несколько солнц (изумрудное, синее, такое, как наше) и были

удивительные утра, и дни, и вечера, особенно, когда эти солнца

встречались утром и вечером; расходясь - тоже; жизнь там была счастливая

- без войн, без злодеяний, все любили искусство, поэзию, не было страшных

городов-спрутов, городов-чудовищ... Он, Данечка, был всегда влюблён в

ослепительно прекрасных девушек, мечтательниц; в одну художницу, писавшую

зори и вечера, когда два солнца встречались и расходились. Он очень ярко

это описывал и говорил, что он помнит (цитирую на память): "Голубое

солнце неохотно уступало место золотому, и мы (с нею) замирали в

восторге, глядя, как голубые и золотые потоки света смешивались, голубые

ослабевали, гасли, а золото заполняло все мягким сиянием, очень были,

Витя (это мне), красивы печальные кипарисы, - они там тоже были, - это

дерево, Витя, есть и на других планетах, - они голубели, а потом

растворялись в золоте и казались вылитыми из золота; ветра по утрам не

было; они были неподвижны; золотом заливались - до дна - озера, - их мы

видели с холма, где встречал я с моей возлюбленной восход, - и я слушал,

как она произносила стихи... "Скажи, Даня, а ты помнишь эти стихи?" -

наивно спрашивал я. "Нет, конечно, - отвечал Андреев, - но я помню, что

они возвышенны и прекрасны".

** В АС вариант: "Не меркнут никогда живые ореолы".

=====================================================================

Дикий берег. Триптих.

1

Помню: широкие губы,

Раскалённый песок

дней,

Подошвы, как рог,

грубые

От касанья гневных камней;

Ропот никнущего камыша

Под бурями первоначальными;

Мать и дед мой - у шалаша,

Под шумными - над головой - пальмами;

С тигром, с вепрем - лихой игры

Первобытное молодечество...

Это - предков моих костры,

Дикое моё младенчество.

2

Я возвращался с долгой ловитвы

С тушею кабана на спине;

Воля преследованья и битвы

Всё ещё клокотала во мне.

Веяли мощные воды Меконга

Свежестью

у песчаных излук,

И солнце гудело вечерним гонгом,

Падая за голубоватый бамбук.

На повороте крутого плёса

Ты мне открылась: смугла, гибка,

Влажные от омовенья косы,

Жёлтая лилия у виска...

Выронили руки тушу и стрелы.

Я видел грудь и белый оскал...

И я, как охотник, настиг твоё тело

На каменистом песке, у скал.

И скоро в ночь унесла река

Жёлтый огонь твоего цветка.

3

Привычные, как старый амулет,

Влачились будни монотонных лет.

Всё реже страсть, когда вечерний дым

Над очагами таял, синь и хмур,

Бросала нас желаньем молодым

На ложе жёсткое кабаньих шкур.

И друг от друга тайну не тая,

Мы оба старились - и ты, и я.

Луну и солнца золотой дракон,

Грозу и тучи - всё двоил Меконг

И мчал к закату, пенясь и крутясь,

Упавших пальм растерзанную вязь.

В водоворот его - всё реже, реже

Забрасывал я тягостные мрежи.

Мы старились. И только ввечеру

Садились снова к общему костру -

Молчать... смотреть, как пляшут наши внуки

И девушки, закинув руки.

За самой юной, самой стройной, круг

Горящих глаз следил - и мы следили...

Когда же, к ночи, всё забыв, наш внук

Её венчал венком из жёлтых лилий -

Мы новый сумрак, мудрый мрак печали

В глазах друг друга в этот час встречали.

1935

* * *

Тоскуя по древне-забытому краю,

Где петли блужданий моих пролегли,

Я долго по Атласу Мира гадаю,

По стёртым чертам терпеливой земли.

В названиях рек, городов, плоскогорий

Невнятные отзвуки тайны ловлю -

Ту древнюю тайну блаженства и горя,

Что знал, но не знаю, - забыл, но люблю.

Но дремлют блаженные архипелаги,

И заросли кроют истоки времен,

Руины империй в бушующей влаге

Вкушают никем не тревожимый сон.

И только порой нарастает - не слово,

Но странный, знакомый, возлюбленный звук:

Как будто из смутных туманов былого

Ко мне простираются тысячи рук -

Счастливых, как молодость, гордых, как лавры,

Трепещущих, как рождаемый стих...

Я вспомнил, я знаю. Так били в литавры

На каждой заре у ворот городских.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

1937

Из дневника.

Но Запад прав: мы - дикари, мы - дети.

Страсть к жизни, жар, безудерж молодой

Чуженародной мудростью столетий

Чуть скованы... Сверкающей уздой

Науки, чисел, вер, идей заёмных

Как покорить неизжитую страсть,

Что нас влечёт, всё забывая, пасть

К земле, и плыть в её объятьях тёмных?

И европеец в чинном пиджаке,

До самых глаз затянутый приличьем,

На палубе под вольным гамом птичьим

Плывущий по тропической реке

Вдоль деревень, где злой и полнокровный

Зной гонит пот по бронзовым телам -

Он нам противен, как скопец духовный,

Как биржевик, вступающий во храм.

Мы молоды. И, выходя в дорогу

К кострам у неисхоженной тропы,

Берём с собой лишь сухарей немного,

Соль, сахар, чай да пригоршню крупы.

Ведь в реках плавных - рыба в изобильи

И ягод полны добрые леса.

Мы не храним от ветра волоса,

Подошв - от ласк росы, песков и пыли,

И солнце-друг веселым острием

Щекочет нас сквозь рваную рубаху:

Ведь ничего нет драгоценней праха

Родной земли и воздуха её!

Но яд, порой, тревожней и древнее

У нас в крови шевелит южный зной,

И знает тело, понимать не смея,

Как сладко пахнет дикий перегной;

На дне веков таимый корень рода

В тот миг оно в стихиях узнает,

Когда не знал ни Бога, ни народа

Наш праотец - один во мгле болот;

Когда, гонясь за бурошёрстным вепрем,

Упругий, быстрый, хищный и нагой,

Он гибко полз, и мягок под ногой

Был прах земли по жирно-влажным дебрям.

А вечером, когда, за клубом клуб,

Под шорох вай с трясин ползли туманы -

Сложив костёр, он вверх, как обезьяна,

Вскарабкивался на широкий дуб.

Там, с женщиной и с черноглазым сыном,

В лиановом дремал он гамаке,

Пока слоны трубили по долинам

И едкой кровью пахло на реке.

Кто колебал трепещущие кроны?

Что слышал он в те ночи на весу?..

Опустевали чьи-то - в тучах - троны,

Огромный шаг кровь леденил в лесу,

Смолкал сам тигр, в кострах чернели угли,

В ночных затонах лотос расцветал,

Когда весь мир, как храмовый портал,

Встречал, склонясь, Хранительницу Джунглей.

Не оттого ль вершин широкий шум

И в ясный день, и в полночь, и в ненастье

С такой тоской, с такою странной страстью

Мы слушаем, без речи и без дум?

Забудь, мой друг! Ни вепрь, ни тигр, ни кобра

Не зашуршат у мирного костра,

А те, чья власть листву колеблет - добры,

Как чуткая и нежная сестра.

1936

Мадленские пещеры*.

Когда обезьяноподобные люди

На сумрачном дне незапамятных рас

Вычерчивали на каменной груде

Свой первый, звериный иконостас, -

Они укрывались от зимних туманов

В подземный, потоком размытый портал,

И гул первобытных глухих барабанов

Из тьмы недоступных пещер рокотал.

И капало сало, дымились светильни

Пред ликами мамонтов и медведей,

Чтоб стала охота на зверя обильней,

Чтоб сам приходил он в руки людей.

Глубь гротов в мерцании чадном тонула,

Блестели широкие скулы в поту,

И в медленном уханьи тяжкого гула

Плясали они, становясь на пяту.

Да не ужаснётся, кто позднего века

Дворцы оставляя, на страшное дно

Сойдёт, чтоб увидеть зарю человека -

Культур загудевшее веретено.

Ведь пламя в лампадах паникадильных,

Ласкающих ангельский иконостас,

Затеплено от первобытной светильни

На сумрачном дне незапамятных рас**.

1934

=====================================================================

* Мадленские пещеры - по пещере Ла-Мадлен (Франция) мадленской

называется позднепалеолитическая эпоха раннего первобытнообщинного строя

в Европе.

** В АС вариант: "В пещерном дыму незапамятных рас".

=====================================================================

Язык любви.

Язык любви из мягких звуков соткан:

За нежным "эль" задумчивое "эм";

Он ласково качается, как лодка,

То говорлив, то робко полунем.

Последыши могучих поколений,

Мы помним ли, что был другой язык?

Его ковал первонародный гений

Тяжёлых царств, героев и владык.

Он рокотал, как медь на поле бранном,

Как гул квадриг, несущихся в карьер;

В нём твёрдость "дэ" сменялась "гэ" гортанным,

С суровым "у" чередовалось "эр".

Рождалась страсть не голубым угаром,

Не шёпотом полураскрытых губ.

Она сходила громовым ударом,

Как молния в широколистный дуб.

Столкнув двоих, горячих, темнокудрых,

Кипела вширь - разлив без берегов,

Не требуя благословенья мудрых,

Не спрашивая милости богов.

Молву жрецов, обычай рода, славу,

Суд человеческий, закон, позор,

Она сметала на пути, как лава,

Низринувшаяся по кручам гор.

Теперь язык из нежных звуков соткан.

В нём тишина и гладкая лазурь,

И плавно он качается, как лодка,

Давно забыв свободу древних бурь.

1935

* * *

Люди любили не нашей любовью,

Страстью не той:

Мощной волной их клонил к изголовью*

Мрак золотой.

Сквозь поколения нас породила

Древняя плоть.

Есть её час. Её рок. Её силу

Не побороть.

Поздних потомков тревожат призывы

Сгинувших рас...

Вспомни: удушливый вечер, обрывы

Красных террас;

В прорезь ворот - лиловатые горы,

Топи... Туман...

В ближнем святилище - хмурые хоры**

И барабан.

С кровли я видел, как, жриц суеверней,

В зное густом

Ты проходила по стогнам вечерним

В красный мой дом***.

Ты приближалась, как чёрные волны,

Тканью звеня,

Будто сама первозданная полночь

Шла на меня.

Шла, чтобы вновь колдовать под двурогой,

Гневной луной,

Мчаться всё ниже звенящей дорогой

Только со мной...

Эти стихи - лишь намёк, только веха****,

Сумрачный знак,

Твёрдый язык охлаждённого века

Точен и наг;

Слепо распнёт он на числах железных

Сказку мою -

Повесть о незапамятных безднах

В лунном раю.

Но уходя по излучине синей

В солнечный край,

Царств, усыплённых дремучей пустыней,

Не забывай*****.

1933

=====================================================================

* В АС вариант: "Медленно их преклонял к изголовью// Омрак густой".

** В АС вариант: "Тут в стороне - однотонные хоры"

*** В АС вариант: В спящий мой дом.

**** В АС вариант: Ты поняла - этот образ - лишь веха,// Горестный

знак.

***** В АС вариант: Не пробуждай.

=====================================================================

* * *

Ослепительным ветром мая

Пробуждённый, зашумел стан:

Мы сходили от Гималая

На волнующийся Индостан.

С этих дней началось новое, -

Жизнь, тебя ли познал я там?

Как ребёнка первое слово

Ты прильнула к моим устам.

Всё цвело, - джунгли редели,

И над сизым морем холмов

Гонги вражьих племён гудели

В розоватой мгле городов.

Но я умер. Я менял лики,

Дни быванья, а не бытиё,

И, как севера снег тихий,

Побледнело лицо моё.

Шли столетья. В тумане сиром

Я рождался и отцветал

На безмолвных снегах России*,

На финляндском граните скал.

Только родины первоначальной

Облик в сердце не выжечь мне

Здесь, под дней перезвон печальный,

В этой сумеречной стране.

1931

=====================================================================

* В АС вариант: "На железных снегах России,// На бесплодных вершинах

скал."

=====================================================================

В музее.

В сизую оттепель, в сумерках, по нескончаемым залам,

Фрески минуя и мрамор, я в забытьи проходил.

Как я любил эти лики!.. Каждый из них рассказал мне

Повесть о счастье и горе храмов, дворцов и могил.

Запах - старинный, знакомый - остановил меня, данью

Вечно-забытому... В памяти вспыхнула древняя боль,

И поднялась, и метнулась к каменному изваянью

На распустившемся лотосе, - без позолоты, - как смоль.

Это сиял Совершенный: с тихою полуулыбкой,

С полуопущенным взором, в тонком венце бодисатв, -

Что он провидел, Возвышенный, в мареве времени зыбком?

Пряжу ли кармы? Иль сроки мудрых посевов и жатв?

Каждого благословлял он полураскрытой ладонью,

С благоуханного лика веял внемирный покой...

Бронза его сохранила храмовые благовонья,

Втёртые в темное тело благочестивой рукой.

Никнуть бы благоговейно к этой ладони печальной,

Столько веков обращённой в многострадальную тьму...

И закачались над нами образы родины дальной,

Нами одними услышанные, не внятные никому.

1933

* * *

По вечерам, по чистым вечерам

Полна душа тоской неутолимой:

Тебе одной хрустальный стих отдам,

В суровой тишине гранимый.

Вступает ночь сообщницей благой,

От суеты мою печаль отъемля...

Во сне - лишь ты: под солнцем нет другой,

С тех пор, как я пришёл на землю.

Как узким отблеском - жильцы тюрьмы,

Как люди в храмах - благодатным хлебом,

Навек друг другу причастились мы

Давно, - нет, не под этим небом.

Пусть вещий сон, раздвинув камыши

И ветви наклонённые забвенья,

Рекою мирной мчит ладью души

Назад, назад, за грань рожденья.

Уже я слышу, как вдали поют

Лишь нам двоим знакомые верховья,

Где ты согрела жизнь и смерть мою

Неистощимою любовью.

Не помню имени. Не помню гор,

Лесов, морей в утраченной отчизне,

И дух хранит лишь твой лучистый взор,

Твои глаза на утре жизни.

Из дневника.

...И вот упало вновь на милую тетрадь

От лампы голубой бесстрастное сиянье...

Ты, ночь бессонная! На что мне променять

Твоё томленье и очарованье?

Один опять. В шкафах - нагроможденье книг,

Спокойных, как мудрец, как узурпатор, гордых:

Короны древних царств роняли луч на них,

И дышит ритм морей в их сумрачных аккордах.

Но их широких чаш ещё струится вверх

Поблёкший аромат былых тысячелетий,

Как старое вино перебродивших вер,

Когда-то полных сил и радостных, как [ветер].

Мемфис, Микены, Ур, Альгамбра, Вавилон -

Гармония времён в их бронзе мне звучала,

Томленье терпкое мой дух влекло, вело,

По стёртым плитам их - к небесному причалу.

Сегодняшнюю ночь иной стране отдам -

Востоку дерзкому, возлюбленной отчизне,

Уйду на Ганг - по мудрым городам,

В истоках дней искать истоков жизни.

...И в смутный сон, где веют вайи,

Мечтой я властно погружён...

Над сонным сердцем, в пальцах майи,

Жужжит веретено времён.

На месте гор - желтеют мели...

И в дней обратных череду

Я вспять от гроба к колыбели

Прозревшим странником иду.

И вновь я застаю цветенье

Давно отцветших лепестков,

Благоухание веков -

Неизъяснимое волненье, -

Смертей, рождений лабиринт,

Моря, равнины и отроги...

И на восток, за жёлтый Инд,

Ложится пыль моей дороги.

1934

* * *

Индия! Таинственное имя*,

Древнее, как путь мой по вселенной!

Радуга тоскующего сердца,

Образы, упорные, как память...

Рассказать ли? - Люди не поверят,

Намекнуть ли? - Не поймут ни слова,

Упрекнут за тёмное пристрастье,

За непобедимое виденье.

Прикоснусь ли нищею рукою

К праху светлому дорог священных,

Поклонюсь ли, где меня впервые

Мать-земля из мрака породила?

1931

=====================================================================

* В этом стихотворении, как и в ряде других, Андреев рассказывает о

своей первой жизни в Индии. В. М. Василенко вспоминал: "Даня говорил и о

жизни своей на земле в Индии: он был воином, она жрицей храма, и свою

любовь он и она скрывали. Было это в давние времена, он подчёркивал -

"когда складывались стихи "Рамаяны" ". (Письмо к Б. Н. Романову от 23

августа 1988 г.) См. также стихотворение "Отрывок" и РМ.

=====================================================================

* * *

На орлиных высотах Непала,

Как цветок в снеговом хрустале,

Вся в заоблачных снах, увядала

Моя прежняя жизнь на земле.

Дольний мир, как отраву, отринув,

Собеседник седых ледников,

Принимал я от строгих браминов

Воду смерти - мудрость веков.

Праздно билась о горные стены

И, отхлынув, терялась вдали

Индостана народная пена,

Трубы войн, рокотанье земли.

Как гробница, короною белой

Надо мной возносился Непал,

Стыло сердце, душа леденела,

И блаженный покой наступал.

И я ждал в утихавшей печали,

Что кровавое сердце моё

Растворит непреклонная Кали*

В безначальное небытие,

Что уж близок искомый веками

Лучший цвет её лучших гирлянд -

Этот режущий гранями камень,

Этот чёрный, как смоль, бриллиант.

1934

=====================================================================

* Кали - одно из имен Махадеви, олицетворяющей силы природы, жены

бога Шивы и его женской ипостаси.

=====================================================================

* * *

Бенарес! Негаснущая радуга

Нашим хмурым, горестным векам!

Преклоняю с гордостью и радостью

Чашу сердца к этим родникам.

Шумным полднем, в тихом пенье месяца,

Мча на гребнях жёлтые венки,

Омывает каменные лестницы

Колыханье праведной реки.

Входят тысячи в её дыхание,

Воздевают руки на заре,

Чтоб взглянуло Солнце мироздания

На сердца, подъятые горе.

Материнской Гангой успокоены,

Омывают дух свой от тревог

Нищие, купцы, брамины, воины,

Девушки с запястьями у ног.

Льётся злато в чашу благочестия,

И, придя со всех концов страны,

Бьют литавры, движутся процессии,

Праздничные шествуют слоны.

Вечной верой, подвигами прошлыми

Этот город нерушим и твёрд,

И босыми жаркими подошвами

Каждый камень уличный истерт.

Вечер. Благосклонное и важное,

Солнце опускается в туман,

Молкнут в храмах возгласы протяжные

И игра священных обезьян.

Над речной колеблющейся бездною

Чёрных крон застыли веера;

Льёт в их прорезь чаша неба звёздного

Водомёт живого серебра.

Кажется: идет Неизреченная

Через город радужным мостом...

Необъятный храм Её - вселенная.

Бенарес - лампада в храме том.

1934

Отрывок.

...На берег вышла. Солнце тканью

Из света - стан ей облекло;

Над грудью влажно расцвело

Жасмина сонного дыханье,

И - обернулась... В первый раз

Забыл я снег и лёд в Непале,

И прямо в душу мне упали

Лучи огромных, тёмных глаз.

Я вздрогнул: там, под влагой чёрной

Индийских бархатных ночей,

Сиял цветок нерукотворный,

Как чаша золотых лучей.

Мерцала в этом детском взоре

Тысячелетняя тоска

Старинных царств, уснувших в море

Под золотым плащом песка;

Неуловимые для слуха,

В нем реки звёздные текли

Неизмеримых странствий духа

Ещё до солнца и земли...

Я видел путь наш в море мира,

Сквозь плещущие времена,

И звук, ликующий как лира,

Из сердца рос: - Она! Она!

1934

Миларайба*.

Позади - горы, белый шёлк снега,

А внизу - пажить и луг зелёный.

Там, внизу, - селенье:

Там идет стадо,

Пастухи смеются,

Мычат яки,

И с одной чаши - к другой чаше

Перепархивают по цветам пчёлы.

- Голоса Времени, - друзья сердца!

Это - лишь узоры, пёстрый шёлк Майи**,

Это - только тени моего сознанья,

Погружённого, навсегда слитно,

В Вечно-Сущее,

В глубину света...

- Голоса Времени, - плеск ручьёв жизни!

Зацвела Юность,

Как бутон мовы.

Я ушёл рано с белых гор Дзанга,

Я скитался долго по шумному миру,

Предаваясь страстям и бурям.

В городах - пели, трудились люди,

И купец в дороге понукал мулов...

- Голоса Времени! Игра Майи!

И в обитель скорбных я ушел, плача:

Бодисатв молил я, заклинал духов,

Духов злых и добрых,

Что в лесах и в реках,

И в порывах ветра снуют шумно...

И постиг ум мой:

Нет врагов у сердца,

Чей исток в небе, в Истинно-Сущем...

- Голоса Времени, - голоса братьев!

И теперь - только

Душистый ветер

Колыхает ветви над моей пещерой,

Да летят птицы,

Идут люди,

Прибегают волки вести беседу

О путях спасенья, о смысле жизни...

- Голоса Времени! Друзья сердца!

1935

=====================================================================

* В АС с заголовком "Из Миларайбы", подзаголовком "вариация" и

примечанием: "Буддийский поэт-отшельник, живший в IX веке в Тибете, одно

из замечательнейших лиц пантеона "Махаяны".

** Майя - в индийской религии и философии иллюзия мира, творимого

божеством; в русской поэзии начала века этот образ встречается у К. Д.

Бальмонта (стихотворение "Майя"), у Ф. К. Сологуба и других.

=====================================================================

Сеннаар*.

Меж горьких трав в равнинах шелестел

Горячий ветр пустынного Аккада**,

Крепя орало, тёмный пахарь пел,

Нагой пастух гнал к водопою стадо.

Волы мычали. Медленно быки

Переступали по размытой глине,

Клубился пар над отмелью реки,

И уходил по травяной пустыне.

Когда же ввечеру волшебница Истар

Расплещет в сини дрожь змеящегося смеха,

Я молча прохожу, спокоен, мудр и стар,

По бурой площади утихшего Эрэха***.

Вечерних литургий ещё звучат везде****

Напевы хмурые; клубятся благовонья,

Жрецы поют, к пастушеской звезде

Молитвенно воздев ладони,

Ведут к закланью тесной чередой*****

Откормленных тельцов сквозь пенье и кажденье,

И обещают вновь воздвигнуть пред зарёй

Бесчисленные всесожженья.

Евфрат навстречу мне вздыхает, чуть звеня...

Пересекаю мост - вся ночь луной объята, -

И восхожу один по строгим ступеням

На белые, как сон, террасы зиккурата.

Равнина вся во мгле. Внизу двоит река

Созвездий и костров пастушьих трепетанье,

А здесь - от лунных струн в груди звенит тоска -

Небесной синевы старинное алканье.

1928

=====================================================================

* Сеннаар - одно из древних названий Вавилонии, употребляемое в

Библии.

** Аккад - здесь: область Южного Двуречья в Вавилонии. В АС вариант:

"Протяжный ветр широкого Аккада"

*** Эрек; Эрех - упоминаемый в Библии один из городов земли Сеннаар.

**** В АС вариант: "Вечерних литургий ещё звучит везде// Однообразный

гул, клубятся благовонья"

***** В АС вариант: "Проводят в капища послушной чередой"

=====================================================================

Семь стихотворений.

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 01.11.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ [1].

1. Стансы

2. Так было

3. "Бурей и свободою шумно маня..."

4. "Предваряю золотые смолы..."

5. "Спасибо за игры вам, резвые рыбы..."

6. "Как чутко ни сосредотачиваю..."

7. Последнему другу

------------------------------------------------------------------------

СТАНСЫ.

А. А. [2]

Порой мне брезжила отрада

В простом, - совсем, совсем простом:

Подкрасться полночью из сада

И заглянуть в мой сонный дом.

Окно распахнуто. Гардины

Чуть зыблются... Весна легка,

И отсвет, тонкий, как седины,

Скользит на сумрак потолка.

Над абажуром старой лампы

Так тих светящийся венец,

Так мирны тёмные эстампы,

Ковров тяжёлый багрянец...

Так странно нов, манящ и светел

Знакомых книг над рядом ряд:

Ночь окунула в мягкий пепел

Их слишком праздничный наряд.

Как вы пленительны, как святы,

Друзья, взлелеянные мной -

Пенаты, добрые пенаты

Родимой комнаты ночной!

Чуть внятный шелест... Шаг... И светом

Вдруг сердце сладко залило:

Как будто в сонной синеве там

Взметнулось белое крыло.

Хрупка, светла, нежна, как иней,

Прошла по комнате она

И стихла в старом кресле синем

С шуршащей книгой у окна.

Вся жизнь полна блаженным ядом,

И изменяет стих певцу,

Чуть подойду с певучим ладом

К твоим глазам, - душе, - лицу.

А счастье - в чём? Под этим кровом

Из-под руки твой взгляд следить

И зовом беглым, лёгким словом

Твой отклик сразу пробудить.

1950

ТАК БЫЛО.

А. А.

...Всё безвыходней, всё многотрудней

Длились годы железные те,

Отягчая оковами будней

Каждый шаг в роковой нищете.

Но прошла ты по тёмному горю,

Лёгкой поступью прах золотя,

Лишь с бушующим демоном споря,

Ангел Божий, невеста, дитя.

Расцвела в подвенечном уборе

Белой вишнею передо мной,

И казалось, что южное море

Заиграло сверкавшей волной.

С недоверием робким скитальца,

Как святынь я касался тайком

Этих радостных девичьих пальцев,

Озарённых моим очагом.

Гром ударил. В какой же ты ныне

Беспросветной томишься глуши, -

Луч мой, радость, подруга, - богиня

Очага моей тёмной души?

Оглянись: уже полночь разлуки

За плечами, и мрак поредел, -

Слышу издали милые руки

И наш общий грядущий удел.

И по-прежнему вишней цветущей

Шелестишь ты во сне для меня

О весенней, всемирной, грядущей

Полноте подошедшего дня.

1950

* * *

Бурей и свободою шумно маня

В пенное море,

С юности порочной бороли меня

Страсти и горе.

Ношу прегрешений, свершенных в пути,

Снять помогая,

Волю закали мою, ум просвети,

Мать всеблагая.

Приуготовить научи естество

К радости цельной,

Ныне отпуская слугу своего

В путь запредельный.

1950

* * *

Предваряю золотые смолы,

Чащу сада в мой последний год.

Утром - липы, радостные пчёлы,

Пасека, мёд.

Обойду ряды гудящих ульев,

Опущусь на тёплую скамью,

Вспомнить город, блеск забытых улиц,

Юность мою.

Как далёко!.. Вот, скамья нагрета

Хлопотливым утренним лучом,

И двоится зыбь теней и света

Звонким ручьем.

Кто-то добрый ходит в краснолесье,

Ходит утром близ меня в бору...

Жду тебя, неотвратимый вестник!

Я - не умру.

1933

* * *

Спасибо за игры вам, резвые рыбы,

У тихих днепровских круч!

Тебе,

отец наш Солнце,

спасибо

За каждый горячий луч;

Тебе, моя землюшка, тёплая матерь,

Целовавшая пальцы ног,

Протягивавшая золотистую скатерть

Мягких своих дорог;

Вам, неустанно тёкшие воды,

За каждый всплеск и причал...

Тебе, Всеблагой, Кто руками природы

Творил меня,

нежил,

качал.

1955

* * *

А. А.

Как чутко ни сосредотачиваю

На смертном часе взор души -

Опять всё то же: вот, покачивая

Султаном, веют камыши,

И снова белый флигель - келейка

Сентябрьским солнцем залита,

Крыльцо, от смол пахучих клейкое,

И ты: такая ж - и не та.

Такими хрупко-невесомыми

Цветы становятся к зиме;

Так лес предсмертною истомою

Горит в червонной бахроме.

Пока не хлынет море вечности,

Пока над нами - бирюза,

Смотреть, смотреть до бесконечности

В ещё лазурные глаза.

Ещё раз нежностью чуть слышною

Склонись, согрей, благослови,

Неувядающею вишнею

Расцветшая в стране любви.

1950

ПОСЛЕДНЕМУ ДРУГУ.

Не омрачай же крепом

Солнечной радости дня,

Плитою, давящим склепом

Не отягчай меня.

В бору, где по листьям прелым

Журчит и плещет ручей,

Пусть чует сквозь землю тело

Игру листвы и лучей.

С привольной пернатой тварью

Спой песню и погрусти,

Ромашку, иван-да-марью

Над прахом моим расти.

И в зелени благоуханной

Родимых таёжных мест

Поставь простой, деревянный,

Осьмиконечный крест.

1936-1950

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Незавершённый лирический цикл

[2] А. А. - Алла Александровна Андреева.

Лунные камни.

Стихотворный цикл (1920-е, 1930-е).

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 03.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. "Пламенея над городом белым..."

2. "В каких морях рождённая волнами..."

3. Элегия

4. "Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень..."

5. "Берег скалистый высок..."

6. Над зыбью стольких лет незыблемо одна..."

Примечания

------------------------------------------------------------------------

Г.Р.[1]

1

Пламенея над городом белым

Через стёкла морозного льда,

Её лампа вдали голубела

Над судьбою моей, как звезда.

В убелённом метелью просторе

Дремлет дальняя цепь фонарей, -

О былое, безгрешное горе

Лишь о ней, незабвенной, о ней!

Плавный вальс, и напевы, и пары,

А на стуже, за сонным драпри -

Облечённые в иней бульвары,

Без конца, без конца фонари,

Незабвенной и горькой святыней

Будешь ты до конца моих дней,

Ты, мерцавший над городом иней,[2]

Ты, сверкавшая цепь фонарей.

И казались таинственным даром

Каждый угол, урочище, сад,

Ветви белые над тротуаром,

Нависавшие из-за оград.

И далёко внизу, под балконом,[3]

Я едва различал, как во сне,

Что идёшь ты под снегом влюблённым

Не со мной, - не за мной, - не ко мне.

1929-1933

2

В каких морях рождённая волнами,

Ты смотришь вниз, строга и холодна,

Держащая мой дух и правящая снами,

Моих высот верховная луна?

Я звал тебя в неутолимом горе,

Я милый снег, я иней целовал,

А город проплывал в серебряном уборе,

Прозрачно-чист, как ледяной кристалл.

И пробил час восстанья, тьмы и гнева,

Он миновал - и снова звёзды те,

Моих легенд и сказок королева,

Бесстрастный герб на рыцарском щите.

3. ЭЛЕГИЯ.

Сквозь годы скитанья опять зазвучавшие речи,

Сквозь годы забвенья щемящая душу тоска...

Опять обнимаю знакомые некогда плечи

И розовой гаванью тают в заре облака.

Пути наши разны, Хранители наши печальны,

И Вяжущий судьбы снопом золотым в вышине

Никогда не сомкнет наши жизни кольцом обручальным,

Никогда не скрестит наших грустных дорог на земле.

Но верь: необъятны небес распростёртые крылья,

С моею надеждой своё упованье скрести.

Ведь наши свиданья рассыпаны млечною пылью

У будущих солнц, на ещё не пройденном пути.

И бродим мы в небе, где звёзды как лилии дремлют,

Залитые в славе прохладой нездешней волны,[4]

И ищем друг друга, сходя на горячую землю,

И кличем друг друга в пучинах мирской глубины.

1923-1929

4

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень,

Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо

И капли тёмные с качающихся сосен

Мне ночь бездомная плеснула на лицо.

Ты выбежала вслед. Я обернулся. Пламя

Всех наших страстных дней язвило дух и жгло,

Я взял твою ладонь, я осязал губами

Её знакомый вкус и сонное тепло.

Я уходил - зачем? В ночь, по размытой глине,

По лужам, в бурелом хотел спешить - куда?

Ведь солнца ясного, садов и мирных лилий

В бушующей судьбе не будет никогда.

Я вырвался. Я шёл. О плечи бились сучья.

Я лоб прижал к стволу; ствол - в ледяной росе...

Кем для меня закрыт покой благополучья?

Зачем я осужден любить не так, как все?

1936

5

Берег скалистый высок.

Холоден мертвый песок.

За разрушенными амбразурами,[5]

В вечереющей мгле - никого.

Брожу я, заброшенный бурями,

Потомок себя самого.

Постылая грусть терпка мне,

И, влажные лозы клоня,

Читаю надгробные камни

На долгом исходе дня.

И буквы людских наречий

На плитах разных времён

Твердят о Любимой вечно,

Одной в зеркалах имён.

И, в леденящем горе,

Не в силах утишить печаль,

Сажусь у гранитного взморья,

Долго гляжу - вдаль.

Купол небесный высок.

Холоден мёртвый песок.

1931

6

Над зыбью стольких лет незыблемо одна,

Чьё имя я шептал на городских окраинах,

Ты, юности моей священная луна

Вся в инее, в поверьях, в тайнах.

Я дерзок был и горд: я рвался, уходил,

Я пел и странствовал, томимый непокоем,

Я возвращался от обманчивых светил

В твои душистые покои.

Опять твоих волос прохладная волна

Шептала про ладью, летящую над пеной,

Что мимо островов несётся, пленена

Неотвратимою изменой.

Ты обучала вновь меня моей судьбе -

Круговращению ночей и дней счастливых,

И жизни плавный ритм я постигал в тебе -

Приливы моря и отливы.

Союзу нашему, привольному, как степь,

Нет имени ещё на языке народном.

Мы не твердили клятв. Нам незнакома цепь,

Нам, одиноким и свободным.

Кто наши судьбы сплёл? когда? в каком краю?

Туман пред-бытия непроницаем взору,

Но верность странную хранил я и храню

Несказанному договору.

Неясны до конца для нас ни одному

Ни устье, ни исток божественного чувства,

И лишь нечаянно блик озаряет тьму

Сквозь узкое окно искусства.

Да изредка в ночи пустынная тоска

Роясь, заискрится в твоем прекрасном взоре, -

Печаль старинных царств, под золотом песка

Уснувших в непробудном море.

Тогда смущенье нас и трепет обоймёт,

Мы разнимаем взор, молчим, страшась ответа,

Как будто невзначай мы приоткрыли вход

В алтарь, где спит ковчег завета.

Одна и та же мысль пронзит обоих нас,

И жизнь замедлит шаг - нежнее, чутче, строже,

И мы становимся друг другу в этот час

Ещё дороже.

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Цикл посвящен Галине Сергеевне Русаковой, школьной соученице и

долгой неразделенной юношеской любви Д. Л. Андреева; оба они сохранили на

всю жизнь глубокие дружеские отношения.

[2] В АС вариант:

Непорочный, мерцающий иней,

Полуночная цепь фонарей!

[3] В АС вариант:

И внизу под высоким балконом

Я едва различал в глубине,

[4] В АС вариант:

Залитые нежно прохладой нездешней волны,

И ищем друг друга, сходя на туманную землю,

[5] В АС вариант:

Вечер. За амбразурами

В старом дворце - никого.

Конец формы

Материалы к поэме "Дуггур".

-----------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 06.10.2001

Текст взят с

-----------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

I. Вехи спуска

1. С жестокостью зрелых лет

2. Окончание школы (1923 г.). Вальс

3. Другу юности, которого нет в живых (Первое)

4. В отблесках голубого сияния

5. Перед "Поверженным демоном" Врубеля

6. Юношеское

7. Подмена

8. Холод пространств

9. Первая вестница

10. Уличные волшебники

11. Разрыв

12. Другу юности, которого нет в живых (Второе)

13. "Предоставь себя ночи метельной..."

14. Саморазрушение

II. Московские предвечерия

1. "Как не любить мне колыбели..."

2. На балконе

3. Глаза рук

4. Танго

5. Госпоже города (Первое)

6. Одержание

7. Сквозь перезвон рифм

8. Марево

9. Лунная мелодия

10. Госпоже города (Второе)

11. Кароссе Дингре

12. Голос из цитадели

13. Вторая вестница

14. Над городом

III. Похмелье

1. "Не летописью о любви..."

2. Романтический запев

3. Измена

4. Другу юности, которого нет в живых (Третье)

5. "Мчатся гимны, звенят..."

6. Её голос

7. Другу юности, которого нет в живых (Четвёртое)

8. "Тёмные грёзы оковывать метром" (Гумилёв)

9. "Дух мой выкорчеван. Всё мало..."

10. "Я в двадцать лет бродил, как умерший..."

11. Эринии

12. Не Дуггур ли?

13. "Не из хроник столетий, не из дымки преданья..."

14. Пробуждение

15. Другу юности, которого нет в живых (Последнее)

16. Со свечой

17. "Вина - во мне. Я предал сам..."

18. Двенадцать евангелий

19. Из погибшей рукописи

20. "С бдящими бодрствует Ангел. - Не спи..."

21. Звезда морей

------------------------------------------------------------------------

I. ВЕХИ СПУСКА.

1. С ЖЕСТОКОСТЬЮ ЗРЕЛЫХ ЛЕТ.

Не можем прозревать зенит мы

Очами юности, когда

Порыв ещё не отлит в ритмы

Холодным мужеством труда.

Теперь, в расчисленное слово

Заковывая давний бред,

Касаюсь смутных форм былого

Резцом упругим зрелых лет.

И легкой дрожью сердце бьётся,

Заглядывая сквозь стихи

В провал бездонного колодца -

В соблазн, кощунство, ложь, грехи.

Но не хочу фатой молчанья

Укрыть лукавую судьбу,

Стяжать пустые величанья

За верность Отчему гербу.

Да, путь был узок, скользок, страшен,

И не моя заслуга в том,

Что мне уйти из тёмных башен

Она дала святым мостом.

Быть может, ты, в грядущем веке

Над той же бездною скользя,

Поймёшь, взглянув на эти вехи,

Куда влечёт твоя стезя.

1950

2. ОКОНЧАНИЕ ШКОЛЫ (1923 г.)

ВАЛЬС

Всё отступило: удачи и промахи...

Жизнь! Тайники отмыкай!

Веет, смеется метелью черемухи

Благоухающий май.

Старая школа, родная и душная,

Ульем запела... и вот -

Вальсов качающих трели воздушные

Зал ослепительный льёт.

С благоволящим спокойствием дедушки -

Старший из учителей...

В белом все мальчики, в белом все девушки,

Звёзды и пух тополей.

Здравствуй, грядущее! К радости, к мужеству

Слышим твой плещущий зов!

Кружится, кружится, кружится, кружится

Медленный вихрь лепестков.

Марево Блока, туманы Есенина

И, веселее вина,

Шум многоводного ливня весеннего

Из голубого окна.

Кружево, - зеленоватое кружево,

Утренний мир в серебре...

Всё отступило, лишь реет и кружится,

Кружится вальс на заре.

1950

3. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ [2]

(Первое)

Мы подружились невозвратными

Утрами школьными, когда

Над партой с радужными пятнами

Текли прозрачные года.

Замедлив взор на нашем риторе,

Подобном мудрому грачу,

Веселый мальчик в белом свитере

Ко мне подсел - плечо к плечу.

Заговорив тотчас о Репине

И щекоча мне в шутку бок,

Он был похож на плотный, крепенький,

Едва родившийся грибок.

Внезапно, не нуждаясь в поводе,

На переменках, просто так,

Вдруг сокрушал, кого ни попадя,

Крутой мальчишеский кулак.

Забыв Ампэра, флору Африки,

Истоки Нила и шадуф[3],

По-братски мы делили завтраки,

Тайком за партой крем слизнув.

И вот, святое имя юное,

Намёком произнесено,

Зашелестело птицей лунною,

С тех пор - одно... всегда одно.

По вечерам - друзьями ясными,

О первой тайне говоря,

Мы шли кварталами ненастными

От фонаря - до фонаря;

Устав стремиться в невозможное

И чувством выспренним гореть,

Делили поровну пирожные,

Собрав по всем карманам медь.

О Канте, Шиллере, Копернике

Речь за звеном плела звено...

Мы забывали, что соперники[4],

Что нам врагами быть дано;

О том, что сон нерассказуемый

Таим, друг с другом не деля...

Про узел тот неразвязуемый,

Что нас задушит, как петля.

1950

4. В ОТБЛЕСКАХ ГОЛУБОГО СИЯНИЯ [5]

По книгам, преданьям и кельям

Я слышал: в трудах мудрецов

Звенят серебристым весельем

Шаги Её легких гонцов.

Какою мечтой волновались

Томленье моё и тоска,

Едва мне прошепчет Новалис

Про знак голубого цветка![6]

Орлиную радость полёта

Вливал в меня мощный размер

Октав светлоносного Гёте

Про Женственность ангельских сфер[7].

Сверкал, как сапфирное слово,

Как искра в тяжёлой руде,

Таинственный стих Соловьёва

О Неугасимой Звезде.[8]

У сумеречного истока

Стремлений к лазурным мирам

Журчали мелодии Блока

О самой Прекрасной из дам;

И веяли синью вселенской

Те ночи, когда в тишине

Безвестный ещё Коваленский

Слагал свой хорал Купине.[9]

Заря моя! этим сияньем

Оправданы скорбь и нужда,

И всем безутешным скитаньям

Твержу благодарное ДА.

1950

5. ПЕРЕД "ПОВЕРЖЕННЫМ ДЕМОНОМ" ВРУБЕЛЯ [10]

В сизый пасмурный день

я любил серовато-мышиный,

Мягко устланный зал -

и в тиши подойти к полотну,

Где лиловая тень[11]

по трёхгранным алмазным вершинам

Угрожающий шквал

поднимала, клубясь, в вышину.

Молча ширилась там

ночь творенья, как мир величава,

Приближаясь к чертам

побеждённого Сына Огня,

И был горек, как оцет,

своей фиолетовой славой

Над вершинами отсвет -

закат первозданного дня.

Не простым мастерством,

но пророческим сном духовидца,

Раздвигавшим мой ум,

лиловело в глаза полотно, -

Эта повесть о том,

кто во веки веков не смирится,

Сквозь духовный самум

низвергаемый в битве на Дно.

В лик Отца мирозданья

вонзив непреклонные очи

Всею мощью познанья,

доверенной только ему,

Расплескал он покров

на границе космической ночи -

Рати млечных миров,

увлекаемых в вечную тьму.

То - не крылья! То - смерч!..

Вопли рушимых, дивных гармоний

Потрясённая твердь,

где он раньше сиял и творил -

Демиург совершенный,

владыка в другом пантеоне,

Над другою вселенной,

над циклом не наших светил.

Я угадывал стон

потухающих древних созвездий,

Иссякавших времен,

догорающих солнц и монад,

И немолкнущий бунт

перед медленным шагом возмездья,

Перед счетом секунд

до последних, до смертных утрат...

И казалось: на дне,

под слоями старинного пепла,

Тихо тлеет во мне

тусклым углем - ответный огонь...

Бунта? злобы?.. любви?..

и решимость - казалось мне - крепла:

~Все оковы сорви,

лишь на узнике ЭТОМ не тронь~.

1950

6. ЮНОШЕСКОЕ.

Мы - лучи Люцифера, восставшего в звёздном чертоге,

Сострадая мирам, ненавидя, любя и кляня;

Мы - повстанцы вселенной, мы - боги

Легендарного дня.

Смутно помнятся конусы древнего, странного мира -

Угрожающий блеск многогранных лиловых корон,

И, как лава, - озёра эфира,

Наше царство и трон.

Смутно помнится битва: нависшая тягость молчанья,

Шорох млечных шелков - галактический шелест знамён,

Титанический рокот восстанья,

Низверженье - в Закон.

О, впервые тогда первозданная ночь ликовала!

Она взмыла, росла - зачинался невиданный век:

Нас тяжелая плоть оковала,

И пришёл Человек.

Вспомни собственный дух в его царственном, дивном уборе!

Цепь раба растопи в беспощадном, холодном огне! -

Так впервые шептал Богоборец

Ранней юностью мне.

1923 (1950)

7. ПОДМЕНА.

В те дни мне чудилось, что Ты

Следишь бесстрастно с высоты

За жизнью сирой,

За жертвой и за палачом,

Как Дева грозная с мечом -

~Кримгильда Мира~.[12]

В те ночи мнилось мне, что Ты

В мирах бесправных жнёшь цветы,

Как жница Бога,

И - Дочь сурового Отца -

Считаешь мёртвые сердца

Светло и строго.

Страсть напоённых горем дней

Прокралась в круг мечты моей,

В мой дух бездомный,

И становилось мне - не жаль

Склониться под святую сталь

На ниве темной.

И становилось мне светло,

Когда последнее тепло

Жизнь покидало,

Суля измену, суд, позор,

И непреклонно-светлый взор,

Как блеск металла.

1950

8. ХОЛОД ПРОСТРАНСТВ.

Есть в гулких ветрах ледохода,

Чей рог я в ночах сторожу,

Угроза, разгул и свобода,

И властный призыв к мятежу.

С кромешных окраин вселенной

Вторгаются в город они,

Взметая прибой снегопенный,

К земле пригибая огни.

Насыщены удалью буйной,

Охвачены гордой тоской

Все призраки над полноструйной,

Над дикой, над страстной рекой.

Сверкают зенитные звёзды

Как яхонты небытия -

К сердцам сквозь бушующий воздух

Направленные острия.

И грезится древнему сердцу

Галактик безбрежняя даль,

Бескрайний чертог Миродержца,

Безумного бунта печаль.

Что разум, и воля, и вера,

Когда нас подхватят в ночи

От сломанных крыл Люцифера

Спирали, потоки, смерчи?

1927-1950

9. ПЕРВАЯ ВЕСТНИЦА.

Когда, в борьбе изнемогая,

Взметает дух всю мощь на плоть,

Миг раздвоенья ждёт _другая_ -

Вползти, ужалить, побороть.

Она следит за каждым шагом;

Она скользит сквозь каждый сон;

То вспыхивает буйным флагом,

То облечёт себя в виссон,

То девушкою у колодца

Прикинется на беглый миг,

То сказкой лунной обернётся,

Одна - во всём, всему - двойник.

В раденьях, незнакомых прежде,

Испепеляющих дотла,

Она в монашеской одежде

Хлыстовской бледностью светла.

В ночь игр, упорства и азарта

Едва удержишь лёгкий крик,

Когда внезапно ляжет карта

Спокойно-бледной дамой пик.

Фонарь у мокрых скамей сквера

Её усмешки знает власть,

И то, что смысл, надежда, вера -

В одном коротком слове: пасть.

И будешь, медленно сгорая,

Молить, чтоб уличная мгла -

Слепая, мутная, сырая,

Угль истязанья залила.

1950

10. УЛИЧНЫЕ ВОЛШЕБНИКИ.

Сияла ровным светом газовая

Цепь фонарей в ночной тиши,

Неотвратимый путь указывая,

Поцеловав глаза души.

Ресницы вкрадчиво поглаживая,

Лаская лоб, как вещий друг,

Она сияла, завораживая,

В щемящий мир, в звенящий круг.

Опровергая будни - призраками,

Она воочию вела

В тот край, который только изредка мы

Днём вспоминаем сквозь дела.

И, странной сказкой раскаляемая,

Росла и пенилась в крови

Тоска, ничем не утоляемая,

О смерти, страсти, - о любви.

1950

11. РАЗРЫВ.

Власть Твою, всемогущий Судья,

Об одном я молил: о любви.

Я молил: отринь, умертви -

Ночь одну лишь благослови!

Я молил, чтобы только раз

Единственная моя

Тихим светом бесценных глаз

Озарила мой лучший час.

Я молил, чтоб идти вдвоём

Сквозь полуночный окоём

В убелённые вьюгой края

В совершенном царстве моём.

Не услышал мольбу никто.

Плотным мраком всё залито...

Так карай же судьбу за то,

Что утрачена ось бытия.

1926-1950

12. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ

(Второе)

Истоки сумрачной расколотости

На злой заре моих годин

Ты, тёмный друг ненастной молодости,

Быть может, ведал лишь один.

Светлели облачными отмелями

Провалы мартовских чернот -

Их гулкие ночные оттепели,

Ледок хрустящий у ворот.

Мы шли Грузинами, Хамовниками,

Плечо к плечу в беседе шли,

Друзьями, братьями - любовниками

Нежнейшей из принцесс земли.

Но горизонт манил засасывающий,

И дух застав был хмур и тал;

И каждый раз - ступенью сбрасывающей

Диаметр ночи возрастал.

И каждый раз, маршруты скашивая,

Дождём окутанные сплошь,

Предместья ждали нас, расспрашивая

Про святотатство, бунт и ложь.

К Сокольникам, в Сущёво, в Симоново

Блестела сырость мостовых,

И скользкое пространство риманово

Сверкало в чёрной глади их.[13]

Как два пустынных, чёрных зеркала, мы,

Лицом к лицу обращены,

Замолкли, ложью исковерканные,

Но всё поняв до глубины.

И пусть заслоны, плотно спущенные,

Хранят теперь от мглы ночной, -

Всё давят душу дни упущенные,

Когда ты был ещё со мной.

1950

13

Предоставь себя ночи метельной,

Волнам мрака обнять разреши:

Есть услада в тоске беспредельной,

В истребленье бессмертной души.

Как блаженны и боль, и тревога!

В пустоту, мой удел! в пустоту!

Рокот хриплого, ржавого рога

В вое ветра ловить на лету!

Хлябь рванулась в расщелины веры,

Вихрь, да снежная плещет гроза,

Фиолетовый плащ Эфемеры[14]

Ослепительно хлещет в глаза.

Этой горькой и страшной отраде

Нету равных в подлунном краю!

Ради сумрака, омрака ради

Хмель ликующей гибели пью.

Все святыни отдам за мгновенье -

Бросить вызов законам Отца,

Бестелесный клинок преступленья

В ткани духа вонзив до конца.

1926-1950

.

14. САМОРАЗРУШЕНИЕ.

Когда я холодно расторг

Завет, хранимый испокон,

О нет: то не был низкий торг

За право на самозакон.

Я твёрдо знал: возврата нет.

Есть горечь сладкого стыда,

Хмель наслаждений, волны бед,

Размах восстанья, ночь Суда.

Я знал, что глубже всех страстей

Есть Дно, откуда нет вестей,

Где так блаженно жмут тиски

Неискупляющей тоски.

Давно иссяк бы самый ад,

Когда бы не таило зло

В себе сладчайшей из наград

От спуска вниз, во мрак, на тло,

"Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю..." [15]

Не на краю, а в глубине

Восторг последний мнился мне.

1926-1950

II. МОСКОВСКИЕ ПРЕДВЕЧЕРИЯ.

1

Как не любить мне колыбели

Всех песен, скорби, торжества,

Огни твои, мосты, панели,

Тысячешумная Москва!

От игр в песке, в реке, в газонах,

Войдя мне в душу, в кровь и плоть,

Всегда со мной ты в снах бессонных

И уз твоих - не побороть.

Всех вечеров твоих - пьянящий,

Упруго-брызжущий настой,

Народа шорох шелестящий

По неостывшей мостовой,

И над домами, в мгле воздушной -

Малинно-тусклый полукруг, -

Как не любить твой облик душный

Всем существом, от глаз до рук?

В часы любви к тебе - не помню,

Какому знамени служу,

С душой, опять блаженно-темной,

По стогнам знойным прохожу.

Когда с вокзалов мутно-синих

Поют протяжные гудки,

Я слугам сумрачной богини

Внимаю чутко, - и легки

Клубящиеся предвечерья,

Их лиловатый, сизый дым,

И весь мой город - лишь преддверье

Миров, маячащих за ним.

Бросаю жизнь в толпу, как в россыпь,

В поток вливаюсь, как ручей,

И с каждым шагом - легче поступь,

А кровь густая - горячей.

И на заре, когда задерну

Гардину светлого окна,

в голос твой упорный

Вникаю на границе сна,

Как в ропот мощный океана, -

И мысль прощальная остра,

Что хмель беспутства и обмана

Назавтра будет, как вчера.

1929-1946

2. НА БАЛКОНЕ.

Островерхим очерком вдали -

Кремль

синий,

А внизу - клокочущая хлябь,

Поток:

Пятна перемешивая, смыв

рябь

линий,

Улица, как Волга, бурлит

У ног.

Ветром овеваемы, теплом.

дня

полны,

Высотой качаемы, смеясь,

Поём,

Чтоб с закатов розовых неслись

к нам

волны,

Нежа нас над городом - одних,

Вдвоём.

Зрелища и гульбища уже

чуть

алы,

Пенясь, точно свадебным вином

Ковши...

Ах, дитя беспечное! Когда б

ты

знала

Яд возревновавшей об одном

Души!

Имя повелительницы всех

снов

духа

Я не прошепчу тебе ни здесь,

Вверху,

Ни - в полночных комнатах, где плач

твой

глухо

Канул бы, как ветер среди хвой,

Во мху.

Только предвечернем ты кинь

взгляд

чуткий

На лицо любимое, когда

С террас

Вижу, как над городом бурлит

яд

в кубке:

Дымка над громадами труда,

Зыбь трасс;

Иль, когда средь ночи, меж глухих

штор

спальной,

Фонари бесчисленные - там,

На дне,

Чертят, как узоры на шелках

мглы

дальной,

Имя, приоткрытое судьбой

Лишь

мне.

1950

3. ГЛАЗА РУК.

По стали, мрамору и дереву

Рукой внимательной скользя,

Я проходил - и плоть не верила,

Что их глубин постичь нельзя.

Я слышал ясно излучения -

То спрятанней, то горячей -

От страстной, как созданье гения,

Нагой поверхности вещей.

Она являлась расколдованной,

Жила беспечно и пестро

В камнях, в фанере полированной,

В блестящем никеле метро.

Я знал: то было эхо смутное

Живых, кипящих мириад,

Чьих рук касание минутное

Предметы бережно хранят.

Но вник я мудрым осязанием

Ещё безмерно глубже, в тло,

В пучины, чуждые названиям

И рубрикам "добро" и "зло".

Тот слой связует человечество

С первичным лоном бытия;

Быть может, в древних храмах жречество

О нём шептало, смысл тая.

Но имя то газообразное

Как втисну в твердый хруст речей?

Слова - затем, чтоб значить разное.

Их нет для общей тьмы вещей.

1950

4. ТАНГО.

Подёргиваются пеплом оранжевые поленья,

Сужается у камина и блёкнет горячий свет...

О, эта терпкая мудрость просвечивающих мгновений,

Когда ты уснёшь бездумно, и ласк твоих больше нет.

Сквозь будущее различаю излучистый путь измены,

С неизъяснимой грустью вникаю в твои черты:

Вчера они были солнцем, сегодня они - драгоценны,

А завтра - забудет сердце путь к дому, где плачешь ты.

И слышу в туманах чувства неявственную октаву,

Звучащую дальним хором над крепнущею судьбой.

Напевы других свиданий, и бури, и ширь, и славу, -

И с лёгкой полуулыбкой склоняюсь я над тобой.

И плечи нам душит бархат лилового изголовья, -

Прими же прощальной данью и молча благослови

Опустошаемый кубок - весь бред этой терпкой крови,

Последнюю ночь всевластья закатывающейся любви.

1934

5. ГОСПОЖЕ ГОРОДА [16]

(Первое)

В пыльный вечер и днями жаркими,

Обещая прохладный кров,

Многолюдными манят парками

Гребни загородных холмов.

Там, зеркальными вея водами,

К югу медленна и широка,

Отдалёнными пароходами

На закатах поёт река.

И в сиреневом предвечерии

Всё истомою дышит здесь:

Брагой сумрачного поверия

Душно пенится город весь.

И опять - мостами и рынками

Ты заманиваешь меня

Над Басманными и Стромынками

В раскалённый конец дня.

В пестрых играх судьбы и случая,

В нишах лоджий, дворцов, казарм,

Осязаю изгибы жгучие

Твоих царственных риз и барм;

В каждом беглом прикосновении

Твой напиток дремучий пью, -

Пью в чаду головокружения

Близость чувственную твою.

И божественная, и суровая,

Страстью тусклою веешь ты,

И клубятся шелка лиловые

За кумиром моей мечты.

И, чуть застимые их волнами,

Как сквозь движущийся витраж,

Различаю зигзаги молнии

В смежном мире, ином чем наш.

Нет, никем ещё не распороты

Эти скользкие пелены...

Тайна! тайна! Богиня города!

Свет и морок моей страны!

1929-1950

6. ОДЕРЖАНИЕ.

Я не знал, кто рубин Мельпомены[17]

В мою тусклую участь вонзил,

Кто бичом святотатств и измены

Все черты мои преобразил.

Только знаю, что горькие чары

Мне даны бичеваньем его;

Что овеяны нимбом пожара

Весь удел мой и всё существо.

И всё явственней, всё непостижней

Самому мне тот жар роковой,

Опаляющий венчики жизней,

Провожаемый смутной молвой.

Прохожу через тёмные лавры,

Через угли стыда прохожу, -

Дни и ночи гудят, как литавры, -

То ли к празднику, то ль к мятежу.

Глубока моя тёмная Мекка,

Её странный и гордый завет:

Перейти через грань человека,

Стать любовником той, кого нет.

1927-1950

7. СКВОЗЬ ПЕРЕЗВОН РИФМ.

...И слились вечера

в морок

Огневицы,

очей,

губ...

Только тот, кто не прав -

дорог,

Кружевнице

Ночей

люб.

Ей несу я - живой

жертвой

Звонкий дар

из моих

дней,

И тоскует тоской

смертной

Стон гитар,

точно стих

к ней.

Оттого что простым

хмелем

В эту ночь

не залить

жар;

Оттого что к земным

щелям

Тянет прочная

нить

кар;

Оттого что Господь

косит

Дни, как травы,

к мольбам

глух;

Оттого что не плоть

просит

Злой отравы,

но сам

дух.

1950

8. МАРЕВО.

Если город - дарохранительница,

Чей же дар в нём таится, чей?

Почему не могу отстранить лица

Я от тёмных его лучей?

И зачем вихревая гарь его

За кварталами тмит квартал, -

Только - омуты! только - марево

Вечно движущихся зеркал!

Только слышу я мощь безмерную

И всемирное колдовство;

Только чувствую топь неверную

У святилища твоего.

Что ж за двойственное откровение

Созерцать у твоей меты

Белый отсвет благословения

Сил, возвышеннейших, чем ты?

1950

9. ЛУННАЯ МЕЛОДИЯ.

В сердце ночь. В судьбе темно,

Ждать награды не с кого...

...Поезда поют в окно -

С Брянского, со Ржевского,

От вместилищ тьмы и тайн

Города гигантского,

От предместий и окраин -

С Курского, с Казанского...

Там с балконов и квартир -

Радио вечернее;

Там колдует зыбкий мир

Мага суевернее;

Там сады звенят струной,

Скрыв влюблённых купами;

Там фронтоны под луной -

Синими уступами...

И протяжны, и легки,

По уступам каменным

Поднимаются гудки

К облакам беспламенным:

Чтоб короной звуковой

Ночь была увенчана;

Чтоб луна плыла живой,

Нежною, как женщина...

Мироправящих высот

Дочерь первородная!

Сайн! Селена! Астарот![18]

Вечная! свободная!

1950

10. ГОСПОЖЕ ГОРОДА.

(Второе)

Станут к вечеру алы

Купола и уступы

Городских Гималаев

В средоточье твоём;

Еле дышат каналы,

Чуть колышутся купы,

И от веянья ваий

Свеж любой водоём.

Вот, блаженного плена

Страсть и боль обещая,

Luna - Квилла - Селена -

Сайн - Геката - Танит[19] -

Поднимаясь на пики

Тёмно-синего рая,

Этот город столикий

Твоим зовом томит.

Здесь белеют в тумане

Торсы мраморных статуй,

Здесь, как ландыши, манят

В глубь аллей фонари,

Здесь по шепчущим паркам

Твой незримый глашатай

В крови терпкой и жаркой

Будет петь до зари.

И в сиреневых далях

Цепь двойных канделябров

По ночным магистралям

Устремится к тебе, -

Страсть горячих и юных,

Доблесть гордых и храбрых

Чарам жертвуя лунным

И твоей ворожбе.

На опал небосклона

Чёрный контур вокзалы

Из гранитного лона

Вознесут с трех сторон;

Фиолетовых аур

У окраин опахала

Оторочат, как траур,

Твой невидимый трон.

И в колдующий вечер

Древним вкрадчивым ядом

Все объятья и встречи

Пронизав до конца,

Будешь ты до погони

Править царственным градом,

Как богиня - в короне,

Как туман - без лица.

1950

11. КАРОССЕ ДИНГРЕ [20]

Прозреньем безжалостным я разъял

Кромешную суть твою,

И всё же мой горький, горький фиал

К ногам твоим лью и лью.

Не совместимо в людском естестве

То, что слилось в тебе,

В твоём завораживающем колдовстве,

В неутолимой алчбе.

Матерь бесчисленных мириад,

Плоть начальных племён,

Творивших царство века назад -

Тебе цитадель и трон;

И - отдающая свой порыв

Любому - без слов, без дум,

Каждому исполину открыв

Свой пламень, разгул, самум.

Ты - поприще, на котором, гремя,

Гиганты вступили в бой, -

Ты, раздираемая двумя,

Из коих могуч - любой.

Ты - первое из покрывал на пути

К противозначным мирам,

Куда мой дух взманила брести

Мать Мрака по вечерам.

Преграда отброшена - и в глубине

Чуть слышится, как перезвон,

Хрустальный голос, поющий мне

Из цитадели времён:

1950

12. ГОЛОС ИЗ ЦИТАДЕЛИ.

...Ты ждал меня в ночи паденья,

Сквозь беглые блики свиданья,

Моля моего нисхожденья

В предел твоего мирозданья.

Но юные руки не смели

Взять ключ от моей цитадели,

И очи понять не могли бы

Дорог моих тьму и изгибы.

Не ведают ваши сказанья,

Как я у подземных низовий

Тоскую о вашем лобзанье,

О плоти горячей и крови.

Люблю твою грешную душу,

Свободы её не нарушу,

И в трижды-блаженную стужу

Запретами путь твой не сужу.

Сулить тебе вечность не стану,

От мрака тебя не укрою,

Но лаской залью твою рану,

Как воину, мужу, герою.

Люблю тебя в зле и паденье,

В изменах, кощунствах, раденье, -

Всё ближе к тебе я, всё ближе, -

Взгляни же, любимый, - приди же!

1933-1950

13. ВТОРАЯ ВЕСТНИЦА [21]

Все запреты, все законы -

Позади.

На вечерние балконы

Выходи:

Её город - из сверканий

Сплёл венок;

Там хребты могучих зданий

Спят у ног,

Чешуёй Левиафана

Чуть блестя,

Пряди мутного тумана

В плащ плетя...

Вот, в окрайнах шевельнулась,

Встала мгла,

Подлетает, прикоснулась,

Обняла,

Душным ветром уврачует

Муки ран,

Дальней дымкой зачарует

Сонных стран, -

Станет радостно, и жутко,

И светло...

На крыло своё подхватит -

На крыло!

...Стяги машут городские

Там внизу,

Светы пляшут ведовские,

Мчат в грозу, -

Весь расцвечен зодиаком,

Шелестящ,

Бьёт в лицо лиловым мраком

Знойный плащ, -

Омрак душен, омрак сладок -

Прах ли? высь?..

Только шёпот - шорох складок:

- Не страшись,

- Ты отдался муке жгучей

В мятеже,

- Уношу тебя к могучей

Госпоже, -

- Там не спросишь, не поволишь

Ни о чём,

- Станешь духу добровольным

Палачом, -

- Усыпальницу построит

Изо льда,

- В сердце мрака успокоит

Навсегда... -

1950

14. НАД ГОРОДОМ.

Чудо?.. Сон?.. Трансформа плоти?..

Хлад зелёный небосклона

Звонко ширится навстречу,

А внизу - черным-черно...

К куполам твоим - в полёте

Над вращающимся лоном

Городов и башен - сердце

Взметено.

Ветер звонкий, хлад вечерний

Бьёт и хлещет на лету,

Месяц катится ущербный

Вниз, за дольнюю черту,

А внизу, в пустынных скверах,

В притаившихся кварталах -

Тайный шабаш страстной ночи,

Всплески рук...

Взвыли хищные химеры.

III. ПОХМЕЛЬЕ.

1

Не летописью о любви,

Не исповедью назови

Ты эту повесть:

Знаменовалась жизнь моя

Добром и злом, но им судья -

Лишь _Бог да совесть_.

Мой сказ - про жизнь души второй.

Бросая брызги лишь порой

На брег событий,

С младенчества шумел поток

Мечтаний, горя, снов, тревог,

Идей, наитий.

Кто над стихом моим стоит,

Как друг суровый говорит:

- Будь смел и зорок, -

Пером жестоким запиши

Весь апокалипсис души,

Весь бунт, весь морок;

Безумных лет кромешный жар

И путеводный свет Стожар

В любой секунде

Тех непроглядных, вьюжных дней,

Да вспыхнет гимном перед Ней

Твой De profundis.

Пусть странен, режущ и угрюм

Деяний, вымыслов и дум

Звучащий слиток.

Кто понял высший твой расчёт,

Тот с бережливостью прочтёт

Сказ мук и пыток.

И пусть глумится суд людской

Над непонятною тоской

И тёмной славой:

Твой сказ дойдет до тех, кто был

Слепим не отблеском светил.

Но адской лавой.

1950

2. РОМАНТИЧЕСКИЙ ЗАПЕВ.

Без герба, без знамени, без свиты,

Без заклятых знаков на броне

Через топь Народной Афродиты

Я летел на ржущем скакуне.

Я летел - и только факел смольный

Как ножом выкраивал из тьмы

Клочья, пряди, - хлопья жизни дольной,

Но ещё разумные, как мы.

Ты ль меня с подземной цитадели

Кружевницей Ночи позвала,

Завихряла тонкие метели,

В дни дождей двоила зеркала?

Разве голос твой тысячешумный

Мог бы звать виолой снеговой,

Как напев погибели безумной.

Разве - твой?

Что ты знаешь о подземных перлах,

Чьей игре смеется госпожа, -

Ты, соблазн у первого из первых

Рубежа?

О богах мятежного надира,

О заветах чёрной чистоты

Что, каросса, мутный сколок мира,

Знаешь ты?!

Дальше, ниже!.. Где, за Ахероном,

Охраняя девственный приют,

Кружат луны в траурных коронах

И поют, волшебные, поют!

Где морей свинцовых и чугунных

Глухо бьёт размеренный спондэй -

Глубже! в хаос! ниже всех подлунных,

К ней! Лишь - к ней!

1926-1950

3. ИЗМЕНА.

Как горестно взмывает на простор

чуть лунный

Гудков за горизонтом перебор

трехструнный!

Сонь улиц обезлюдевших опять

туманна...

Как сладко нелюбимую обнять,

как странно.

Как сладостно шептать ей в снеговой

вселенной

Признаний очарованных весь строй

священный,

Когда-то для возлюбленной моей,

когда-то,

Так искренно сплетённый из лучей,

так свято...

Глаза эти, и косы, и черты,

и губы

Не святы, не заветны для мечты,

не любы,

Но - любо, что умолкла над судьбой

осанна...

Кощунствовать любовью и тобой

так странно.

А завтра будет празднество с другой,

и в каждой -

Незримая, влекущая тоской

и жаждой...

Как горько заблудился в снеговом

дворце я,

В преддверье заколдованном твоём,

Цирцея[22].

1927-1951

4. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ.

(Третье)

Я любил тебя горчайшею из дружб

за то,

Что никто ещё не понял наших душ -

никто.

Эти мутные ночные небеса,

ветра,

Диски желтых циферблатов в три часа

утра,

Нелюдимые капели, гуд перил,

мосты, -

Эту музыку апреля так любил

лишь ты.

Я признал тебя за то, что ты, родной,

как брат,

Понял чувственной любовью - роковой

наш град,

И за то, что его страстный и живой

гранит

Наших рук прикосновенье под пургой

хранит.

Я любил тебя за поздние огни

в домах,

За отметивший ночные наши дни

размах,

За наш иней по аллеям, где мы шли,

друзья,

И за то, что был лелеем ты Москвой,

как я, -

За угрюмые урочища в глухой

глуши,

И за молодость порочную хмельной

души...

1951

5

Мчатся гимны, звенят

метрами,

Порошит вихревой

снег...

Взвит метелями, смят

ветрами

Мой короткий, мой злой

век.

Засмотрюсь в зеркала

чёрные,

В блеск кромешный твоих

риз:

Вижу пики вершин

горные,

Опрокинутые зубцом

вниз.

В чёрном зеркале снуют

факелы,

Там зияет сквозь ночь

ночь,

В чёрных масках поют

ангелы.

Отражаемые

точь-в-точь.

В чёрной маске, твоим

вестником

Прохожу в снеговой

свист,

Пьян раденьями, полн

песнями,

Чёрною чистотой

чист.

1927-1950

6. ЕЁ ГОЛОС [23]

- Не пробуй разъять изощренною мыслью

Мой двойственный образ: в нём солнце и тьма.

Своих отражений сама не исчислю.

Покорных созвездий не помню сама.

Дремала я встарь на высотах нетленных,

Над волнами бурных и плавных времён,

Где струнные хоры летящих вселенных

Баюкали мой упоительный сон.

Но вот зазвенел, как молящая лира,

Из пропасти смутной мерцая вдали,

Мне голос таинственный _вашего_ мира,

Призыв славословящий _вашей_ земли.

И я отстранила мечи Ориона[24],

Сверкавшие стражами в мой эмпирей,

Я бурей сошла от небесного трона

Для славы другой - и других алтарей.

Приди же. Я здесь... Не мирское познанье -

Премудрость геенны вручу тебе я

В блаженном покое на дне мирозданья,

Глубоко под распрями волн бытия.

Я - та же для всех, кто последней победой

Убийством души погасил свою высь...

Приди же! Я здесь! Мой напиток изведай,

Глубинами чёрных зеркал насладись.

1932-1951

7. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ.

(Четвёртое)

Исподний мир - двойник столицы -

До лиловатых туч восстав,

Манил нас, облекаясь в лица

Нагих мостов, пустых застав.

Мы полюбили горькой болью

Ночной ледок весенних луж,

Тоску и удаль своеволья

И реки, чёрные как тушь.

Кто нам в глаза глядел так хмуро

Сквозь городские двойники:

Царица ль страшного Дуггура?

Владыка ль дьявольской реки?

И камень зыбких лестниц мрака

Шатнулся под твоей ногой:

Ты канул - и не будет знака

Из рвов, затянутых пургой.

Лишь иногда, пронзив ознобом,

Казня позором жизнь мою,

Мелькнёт мне встреча - там, за гробом,

В непредугаданном краю:

Когда, бескрылы и безглавы,

Мы вступим вместе, ты и я,

Пройдя последний столб заставы,

На мост у рек небытия.

1941-1950

8. "ТЁМНЫЕ ГРЁЗЫ ОКОВЫВАТЬ МЕТРОМ".

(Гумилёв)

...Ты с башни лиловой сходила

В плаще векового преданья,

А в улицах, в ночи свиданья,

Как оттепель, стлалась у ног,

Сулила, звала и грозила

И стужей, и вечной изменой,

С бездонных окраин вселенной

Сверкая, как звёздный клинок.

И имя твое возглашали

Напевом то нежным, то грубым

Вокзалов пустынные трубы -

Сигналы окружных дорог,

И плакали в чёрные дали,

И ластились под небесами,

И выли бездомными псами -

В погибель скликающий рог.

И сладостно было - утратам

Шептать оправданье, как счастью,

И праздновать горем и страстью

С тобою одной торжество,

И имя твое до заката

Оковывать сумрачным метром,

И душу развеивать ветром

У башни дворца твоего.

Но стыли его амбразуры,

Как крылья распластавший кондор,

И ярусов мраморный контур,

Откинувшись, рос к облакам...

И я пробуждался; и хмурый

Рассвет проползал в мои двери,

Сгоняя туманы поверий

Назад, к догорающим снам.

. . . . . . . . . . . . .

1932

9

Дух мой выкорчеван. Всё мало.

Мысль отравлена. Кровь - в огне.

Будто Ад огневое жало

В ткань душевную

вонзил

мне.

Только смертная крепнет злоба.

Только мысль о тебе, дрожа,

Хлещет разум бичом озноба,

Сладострастием мятежа.

Долг осмеян. Завет - поруган.

Стихли плачущие голоса,

И последний, кто был мне другом,

Отошел, опустив глаза.

Лже-апостолом

и лже-магом,

Окружён пугливой молвой,

Прохожу размеренным шагом

С гордо поднятой головой.

Брезжит день на глухом изгибе.

Время - третьему петуху.

Вейся ж, вейся, тропа, в погибель,

К непрощающемуся греху.

1926-1950

10

Я в двадцать лет бродил, как умерший.

Я созерцал, как вороньё

Тревожный грай подъемлет в сумерках

Во имя гневное твоё.

Огни пивных за Красной Преснею,

Дворы и каждое жильё

Нестройной громыхали песнею

Во имя смутное твоё.

В глуши Рогожской и Лефортова

Сверкало финок остриё

По гнездам города, простертого

Во имя грозное твоё.

По пустырям Дорогомилова

Горланило хулиганьё

Со взвизгом посвиста бескрылого

Во имя страшное твоё.

Кожевниками и Басманными

Качало пьяных забытьё

Ночами злыми и туманными

Во имя тусклое твоё.

И всюду: стойлами рабочими,

В дыму трущоб, в чаду квартир,

Клубился, вился, рвался клочьями

Тебе покорствующий мир.

1927-1950

11. ЭРИНИИ [25]

I

В тот вечер багровость заката

Я встретил, как пурпур конца.

С эстрады, беснуясь, стаккато

Бряцало, как звон бубенца;

В оранжевой призме токая

Ломался танцующий зал,

Но скорбь моя крепла - такая,

Что горшей тоски я не знал.

То рвались последние звенья

Любви, осквернённой дотла,

И удаль, и мука схожденья

Предательской лестницей зла;

И та, что над каждым губимым

Склоняется - смерти помочь...

И замысел, тлевший рубином

На эту проклятую ночь.

И, будто бой сердца услышав.

Осёкся неистовый альт,

Когда я без спутников вышел

На снежный и тихий асфальт.

Двойных фонарей отпечаток

Качался у белых излук,

И чёрная замша перчаток

Была только маской для рук.

Одиннадцать!.. Сладкий огонь я

Почувствовал десятикрат

От знанья, что стиснут ладонью

Мой верный, отточенный брат;

От знанья, что ложь лицедейства

Подводит меня к рубежу,

И в том, что ступенью злодейства

Я к царству её нисхожу.

II

Поздно. Каток, по-ребячьи, оркестрами

Дует в смешную дуду.

Резвые "нурмисы"[26]

гранями острыми

С шорохом мчатся по льду.

Мир незапятнанный

звонкими призраками

В белых аллеях возник,

И мимоходом у парковой изгороди

Приостанавливаюсь

на миг.

Эта минута -

про юность влюблённую

В снежном её хрустале,

Про чёрную шапочку с верхом зелёным.

Про голос, любимейший на земле...

- Прочь! -

Вдаль... В снег... В ночь...

Мутное небо над головой...

Сощуренные глаза -

Нацеливаемый удар - - -

III

...Напрасно он ждал подарка!

У ненависти - свой долг!

...Все пусто в аллеях парка,

И крик, прозвучав, смолк.

Дух ночи пьян ворожбою,

Пьянящ и лукав, чуть тал...

Над дальним катком гобои

Заныли, как встарь, "Байкал".

Ладони в огне. - Я ранен?

Нет трепета, страха нет.

Но тишью враждебной странен

Свидетель злодейства - снег.

IV

А у катка - над огнями, плакатами,

Льются валторны, и там

Вальсов медлительных ритмы крылатые

Вспархивают

по пятам.

Нет, не в судилищном пурпуре, - в инее,

Лёгком, как пух тополей,

Гонят и гонят напевы - эринии

В глубь ледяных аллей.

- Помнишь ли?.. вспомни! вечер сиреневый

В давние времена,

Шум многоводного ливня весеннего,

Льющийся в зал из окна;

Это - к грядущему, к радости, к мужеству[27]

Слушал ты плещущий зов...

Кружится, кружится, кружится, кружится

Медленный вихрь лепестков -

- Помню! Молчите! -

Но снежной пустынею,

Радостный, мирный, простой,

Гонит напев, роковой как эринии,

Юной своей чистотой.

Боже. - Те годы, как в золоте, выбили

В сердце Твой знак навсегда...

Помню - и всё предаю ради гибели, -

Горя, - убийства, - стыда.

1926-1950

12. НЕ ДУГГУР ЛИ?

Духовной похотью томим,

Червём клубящимся терзаем,

Брёл по урочищам нагим

Я в поисках за нижним краем.

Никто не знал, что груз греха

Нести привык я, успокоясь;

Что смертной тишиной тиха

Полураздавленная совесть.

Я брёл сквозь низость и позор,

Не слыша мук ничьих, ни стонов,

И различал мой тусклый взор

Лишь тусклые глаза притонов.

Дар человека - звуки слов -

Утратив ради страстной дрожи,

Из-под ворот, из-за углов

Клубились, ухмыляясь, рожи.

Они вползали в окна, в дверь,

И каждый извивался прядью,

И каждый полз, нагой как зверь,

Навстречу братскому исчадью.

И жажда тошная росла:

Вот так же биться в струях пыли,

Забыть, что были два крыла,

Как эти скопища забыли.

Нет, глубже! ниже! В тот испод,

Куда не смеют даже клочья,

Где гаснет время, гаснет счет,

Где _никакого_ средоточья.

1950

13

Не из хроник столетий, не из дымки преданья

Это жгучее знанье разрушающих сил.

Сам я черпал из духа

этот опыт восстанья,

Терпкий оцет паденья

добровольно вкусил.

И, проплыв Ахероном к мировому низовью,

В лабиринте открыл я

предпоследнюю дверь:

Оттого - этот тяжкий

стих, сочащийся кровью,

Стих, влачащийся к дому,

как израненный зверь.

Плачь, Великое Сердце необъятной вселенной,

Плачь, родник состраданья беспредельного, - плачь.

Плачь о жалобных сонмищах,

о темницах геенны,

Где несчастнее пленников сам тюремщик - палач.

Плачь, Великое Сердце, о бездомных скорлупах,

Чей удел невозвратный

мог быть строг и велик;

О мятущихся хлопьях на последних уступах,

Обо всех, утерявших

человеческий лик!

Глубочайшая тайна - попущенье Господне

Мировому страданью и могуществу зла:

Не зажгутся созвездья в глубине преисподней

И секира возмездья

не разрубит узла.

Плачет клир серафимов, стонут в безднах химеры,

Воют звери-стихии в круговой ворожбе,

И ни совесть, ни разум - только жгучая вера

Чует дальнюю правду

в непроглядной судьбе.

1950

14. ПРОБУЖДЕНИЕ.

Я не помню, кто отпер засовы:

Нет, не ангел, не ты, не я сам,

Только ветер пустынный и новый

Пробежал по моим волосам.

Выхожу на безлюдные стогны.

Облик города мёртв, как погост.

В этажах затененные окна

Слепо смотрят на крыши и мост.

И всё тише в предместиях дальних,

Всё печальней поют поезда:

Есть укор в их сигналах прощальных,

Удаляющихся навсегда.

Уж метель не засыплет венками,

Не заискрятся пеной ковши:

Будто режущий гранями камень

Кем-то вынут из сонной души.

Ни надежды. Ни страсти. Ни злобы.

Мир вам, годы без гроз, без огня!

Здравствуй, едкая горечь озноба,

Ранний вестник свинцового дня.

1950

15. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ.

(Последнее)

Ты ждёшь меня в пустыню каменную,

Где правит падший серафим,

И путь твой, сквозь миры беспламенные,

Для нас, живых, непредставим.

Есть преступленья недосказанные,

Из серого, как пепел, льда.

Есть нити судеб, неразвязанные

Нигде, - никем, - и никогда.

Пойдём ли мы тропою суженою

Вдоль нижних бездн плечом к плечу -

Какою откуплюсь жемчужиною?

Каким талантом заплачу?

Но эту встречу устрашающую

Там, в глубине других миров,

Я, как расплату искупляющую,

Как воскресенье, ждать готов.

Люблю тебя любовью раненою,

Как не умел любить тогда,

В ту нашу юность затуманенную,

В непоправимые года.

1950

16. СО СВЕЧОЙ.

Летопись сердца у жёлтой свечи

Долго читаю в тиши,

В грани стиха собираю лучи

Перегоревшей души.

Но наползает, как тень, на кристалл

Мрак недосказанных лет:

Вьюга - клинок - непроглядный квартал

Поздний, свинцовый рассвет...

Да: Весовщик нелюдим и суров,

Плата за кровь - дорога:

Нож мой, отточен с обоих концов,

Ранит меня, как врага.

Будь навсегда моим Городом скрыт,

Перечень зол роковых!

Только наполнит непонятый стыд

Этот тоскующий стих.

В летопись сердца страницу ещё

Чётким пером запиши:

Пеплом позора оплаченный счёт

Опустошённой души.

1933

17

Вина - во мне. Я предал сам

Твоим подземным чудесам

Дар первородства,

Сам зачеркнул - когда-то мне

Назначенные в вышине

Века господства.

Беспечный мальчик, я ступил

За Рубикон кромешных сил,

Где смерть - услада,

Где величайшее из благ -

Развеять свой духовный прах

В трясинах ада.

Я полюбил твоих снегов

Лукавый смерч, скользящий зов

И лёгкость пуха,

Я сам отрёкся от венца

Во имя страстного конца

Души и духа.

Из камня улиц я исторг

Псалом Блуднице, и восторг

Был в этом гимне.

Дерзну ль теперь взывать к Христу:

Дай искупить измену ту,

Жить помоги мне?

1950

18. ДВЕНАДЦАТЬ ЕВАНГЕЛИЙ [28]

Свежий вечер. Старый переулок,

Дряхлая церковушка, огни...

Там тепло, там медленен и гулок

Голос службы, как в былые дни.

Не войти ли?.. О, я знаю, знаю:

Литургией не развеять грусть,

Не вернуться к преданному раю

Тропарём, знакомым наизусть.

В самом детском, жалком, горьком всхлипе

Бесприютность вот такая есть...

Загляну-ка. -

Что это?.. Протяжный

Глагол священника, - а там, вдали,

Из сумрака веков безликих

Щемяще замирает весть:

- Толико время с вами есмь,

И не познал Меня, Филиппе. -

...Шумит Кедрон холодной водовертью.

Спит Гефсимания, и резок ветр ночной...

- Прискорбна есть душа Моя до смерти;

Побудьте здесь

и бодрствуйте со Мной. -

Но плотный сон гнетёт и давит вежды,

Сочится в мозг, отяжеляет плоть;

Усилием немыслимой надежды

Соблазна не перебороть, -

Не встать, не крикнуть...

Из дремоты тяжкой

Не различить Его кровавых слез...

Боренье смертное, мольба о чаше

Едва доносится... Христос!

Века идут, а дрёма та же, та же,

Как в той евангельской глуши...

Освободи хоть Ты от стражи!

Печать на духе разреши!

Но поздно: Он сам уже скован,

Поруган

и приведён.

Вторгается крик - Виновен! -

В преторию и синедрион.

На дворе - полночь серая

Кутает груды дров;

Тускло панцири легионеров

Вспыхивают у костров.

Истерзанного, полуголого

Выталкивают на крыльцо,

Бьют палками,

ударяют в голову,

Плюют в глаза и лицо;

И к правителю Иудеи

Влекут по камням двора...

Отвернувшийся Пётр греется,

Зябко вздрагивая, у костра.

Пляшут, рдеют, вьются искры,

Ворожит бесовский круг...

Где-то рядом, за стеной, близко,

Петух прокричал вдруг.

И покрылся лоб

потом,

Замер на устах

стон...

Ты услышал? Ты вспомнил? понял?

И, заплакавши горько,

пошёл вон.

И в измене он сберёг совесть,

Срам предательства не тая.

Он дерзал ещё прекословить

Ложной гордости. - Так. А я?

Но уже и справа, и слева,

Торопящая суд к концу

Чернь, пьянимая лютым гневом,

Течёт к правительственному дворцу.

И уже и слева, и справа,

В зное утреннем и в тени,

Древний клич мировой державы,

Крови требующей искони:

- Варавву! Варавву!

- Отпусти к празднику!

- Освободи узника!

- Иисуса - распни!

- Игэмон, распни!.. -

- Не повинен есмь

в крови праведника.

Вы - узрите!.. -

Уже всенародно, пред всевидящим солнцем,

Руки умыл Пилат.

Уже Иуда швыряет червонцы

Об пол священнических палат;

Уже саддукеи, старейшины, судьи

С весёлыми лицами сели за стол,

И вопль народа "Да проклят будет!"

Сменяется шагом гудящих толп -

Все в гору, в гору, где, лиловея,

Закат безумного дня зачах,

И тёмный Симон из Киринеи

Громоздкий крест несёт на плечах.

- И будто чёрное дуновенье

По содрогнувшейся прошло толпе.

Огни потухли. В отдаленье,

На правом клиросе, хор запел.

Он пел про воинов, у подножья

Бросавших кости, о ризах Христа,

Что раньше выткала Матерь Божья,

Здесь же плачущая у креста.

Уж над Голгофою тени ночи

Заметались в горьком бреду...

Он вручил Себя воле Отчей

И, воззвав,

испустил дух. -

Свежесть улиц брызнула в лицо мне.

Век Двадцатый, битвы класс на класс...

Прохожу, не видя и не помня,

Вдоль пустынных, серых автотрасс.

Прохожу со свечкою зажжённой,

Но не так, как мальчик, - не в руке -

С нежной искрой веры, сбережённой

В самом тихом, тайном тайнике.

Умеряя смертную кручину,

Не для кар, не к власти, не к суду,

Вот теперь нисходит Он в пучину -

К мириадам, стонущим в аду.

А в саду таинственном, у гроба,

Стража спит, глуха и тяжела,

Только дрожь предутреннего зноба

Холодит огромные тела.

1931-1951

19. ИЗ ПОГИБШЕЙ РУКОПИСИ [29]

Без небесных хоров, без видений

Дни и ночи тесны, как в гробу...

Боже! Не от смерти - от падений

Защити бесправную судьбу.

Чтоб, истерзан суетой и смутой,

Без любви, без подвига, без сил,

Я стеной постыдного уюта

В день грозы себя не оградил;

Чтоб, дымясь по выжженным оврагам

И переступая чрез тела,

Мгла войны непоправимым мраком

Мечущийся ум не залила;

Научи - напевы те, что ночью

Создавать повелеваешь Ты -

В щель, непредугаданную зодчим,

Для столетней прятать немоты.

Помоги - как чудного венчанья

Ждать бесцельной гибели своей,

Сохранив лишь медный крест молчанья

Честь и долг поэта наших дней.

Если же пойму я, что довольно,

Что не будет Твоего гонца,

Отврати меня от добровольной

Пули из тяжелого свинца.

1937

20

С бдящими бодрствует Ангел. - Не спи:

Полночь раздвинет и слух твой, и зренье.

Вот зазвучал от вершин в отдаленье

Колокол на золоченой цепи.

Узник, ты волен! Исполнился час:

Это проходят в Саду Совершенных

Братья-водители тёмных и пленных,

Чтобы молиться о каждом из нас.

Каждый из них по земле проходил,

Ведал, как мы, истязанья и жажду, -

Это - святые, рожденные дважды

И вознесённые к Господу Сил.

Медленно в голубоватую тьму

Тают клубы озарённого дыма...

Белый собор в ледниках. Серафимы

С пеньем восходят и сходят к нему.

Кровь ли алеет в живом хрустале?

Рдеют дары ли на белом престоле?..

- Братья едины в светящейся воле -

Волю Пославшего длить на земле.

Каждый идёт - и бросает цветы

В дремлющий дол с голубого отрога,

И опускаются лилии Бога

В бдение наше, и в сон, и в мечты.

1936

21. ЗВЕЗДА МОРЕЙ [30]

Нет, не Тому, Кто в блещущем уборе

Слепит наш разум мощью неземной, -

Тебе одной молюсь в последнем горе,

Тебе Одной.

Взор замутнён, душа полна обманом,

Паденьем страстным отяжелена...

Светла, как встарь, над шумным океаном

Лишь Ты одна.

Ты видишь мой кромешный путь в пустыне,

Ты слышишь век, грядущий всё дробя...

И всё ж молить Тебя дерзаю ныне,

Одну Тебя.

На скорбный дух надеждой мирной брызни,

Дай искупить срыв в бездну роковой,

Пролить до капли кубок тёмной жизни

Перед Тобой.

Мой дар окреп под тяжестью расплаты,

Здесь, в тайниках, не хоженных людьми...

О творчестве, о мудрости заката

Мольбу прими.

Как в старину, в неукротимом море

Ты, осенив, хранила рыбарей,

Услышь мольбу в моём последнем горе,

Звезда Морей.

1950

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Дуггур - один из миров демонических стихиалей; см. РМ 5.1.12-20.

Задуманная Д. Андреевым поэма с чертами автобиографической достоверности

должна была рассказать о погружении души в темный мир Дуггура и о её

спасении силами Света. О "тёмном периоде" см. РМ II.1.

[2] Друг юности Андреева Юрий Попов погиб (1941), упав с крыши при

артналете во время дежурства.

[3] Шадуф (арабское) - приспособление для подъема воды из колодца,

журавль.

[4] Д. Андреев и Ю. Попов оба были влюблёны в одноклассницу Г.

Русакову.

[5] Истоки этого стихотворения, несомненно, связаны с духовными

исканиями начала века. Уместно здесь привести строки из конспекта лекции

В. И. Иванова "Голубой цветок", прочитанной, видимо, в начале 1910-х гг.:

"...У Новалиса Голубой Цветок уже мистический символ, имеющий

определённое значение. Это уже не несбыточное мечтание, но символ,

скрывающий целую религиозную систему. ...синий цвет - цвет мистиков.

(Владимир Соловьев - "Три свидания" - Небесный цвет на Царице-Душе Мира -

Голубой цвет у лермонтовского образа, о котором пишет А. Белый - стихи В.

Иванова). Мировая душа (понятая как Вечная Женственность) занимает

большое место и в современной поэзии..." (Иванов В. Собр. соч., т. 4.

Брюссель, 1987. С. 739.)

[6] В творчестве Д. Андреева ряд мотивов явно перекликается с

Новалисом (см.: "Гимны к ночи", "Духовные стихи" и др.), например, в

отношении к природе; под знаком голубого цветка и его символикой

развивается действие романа Новалиса "Генрих фон Офтердинген"

(1799-1801).

[7] Здесь имеются в виду строфы "Посвящения" к фрагменту "Тайны"

И.-В. Гете, в частности строки:

...предстал, паря над облаками,

Вдруг образ мне божественной жены.

(Перевод С Шервинского.)

[8] Имеется в виду, прежде всего, поэма Вл. Соловьёва "Три свидания"

(1898). С названием стихотворения Анреева перекликаются такие строки из

неё:

...предо мною

Уже лучился голубой туман

И, побежден таинственной красою,

Вдаль уходил житейский океан.

- - - - - - - - - - - - - -

Ещё невольник суетному миру,

Под грубою корою вещества

Так я прозрел нетленную порфиру

И ощутил сиянье Божества.

См. также РМ X.4 и VI.3.

[9] Коваленский Александр Викторович (ум. 1965; муж А. Ф. До- бровой,

троюродный брат А. А. Блока), по свидетельствам близко знавших его,

своеобразный мистический поэт и прозаик, оказавший большое влияние на

юношу Д. Андреева; все произведения Коваленского были уничтожены МГБ

после ареста; в печати выступал как переводчик (М. Конопницкая, Ю.

Словацкий, Г. Ибсен - "Брандт", "Пер Гюнт").

Купина в христианской традиции - прообраз Богоматери; "Неопалимая

Купина" - несохранившаяся поэма А. В. Коваленского.

[10] О восприятии Андреевым творчества М. А. Врубеля см. РМ III.3 и

IV.1.

[11] Лиловая тень - лиловая тень сопровождает образы "тёмных миров";

см. РМ кн. 4.

[12] Кримгильда; Кримхильда - героиня "Песни о нибелунгах",

отмстившая убийцам своего мужа Зигфрида. Трактовка этого образа у Д.

Андреева иная; см. также его поэму "Королева Кримгильда". В связи с этим

образом А. А. Андреева вспоминает. "На годы юности Д. А. пришлась

демонстрация немого германского фильма "Нибелунги" (он шёл под музыку

Вагнера, исполняемую тапером или оркестром, в зависимости от ранга

кинотеатра). Фильм был поставлен по мотивам эпоса "Песнь о нибелунгах".

Д. А. влюбился в Кримгильду, каждый вечер смотрел вторую серию, она и

называлась "Кримгильда". Образ любящей женщины, которая всю жизнь

посвящает мести за предательски убитого мужа, много лет занимал поэта".

[13] Риманово пространство - многомерное пространство, для которого

евклидова геометрия верна как частный случай. Образ чёрных зеркал у Д.

Андреева связан с обозначением иной реальности; см. также стихотворение

"Мчатся гимны, звенят...", и в поэме "Симфония городского дня":

"Асфальтовой глади пространства нагие//Сверкают иллюзией чёрных зеркал".

[14] Эфемера - образ из несохранившейся одноименной поэмы А. В.

Коваленского.

[15] Цитата из песни председателя "Пира во время чумы" (1832) А. С.

Пушкина; последние строки стихотворения Андреева соотносятся с

дальнейшими пушкинскими:

"Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья".

[16] О демоницах великих городов см. РМ V.1.

[17] Мельпомена - в греческой мифологии муза трагедии.

[18] Селена (греч. "сияние") - олицетворение луны в греческой

мифологии. Астарот; Астарта - в западносемитской мифологии олицетворение

планеты Венеры, богиня любви и плодородия.

[19] Luna (лат.) - луна, божество луны в римской мифологии. Геката -

в греческой мифологии богиня мрака, ночных видений, чародейства. Танит;

Тиннит - в западносемитской мифологии богиня-дева луны или неба,

плодородия.

[20] Кароссы - локальные, связанные с отдельными нациями или

сверхнародами проявления великой стихиали человечества. Дингра - каросса

России. См. РМ IV.3, V.2, VII.1.

[21] Вторая вестница - образ, связанный с "госпожой города", см.

выше.

[22] Цирцея - в греческой мифологии волшебница, превратившая в свиней

спутников Одиссея, а его удерживавшая в течение года; символ коварной

обольстительницы.

[23] В стихотворении звучит голос кароссы Дингры, под действием

которой поэт отдал дань тем "тёмным" блужданиям, о которых он пишет; см.

также РМ II.1.

[24] Орион - в греческой мифологии божество созвездия того же имени,

изображаемое с мечом, Орион преследует звёзды и обращает в бегство плеяд.

Созвездия Орион, как и Андромеда, миры, где не существует зла. Меч -

здесь не только в астрономическом, но и в духовном смысле.

[25] Эринии - в греческой мифологии богини мщения.

[26] Нурмисы - марка беговых коньков.

[27] Эта строфа - цитата из стихотворения "Окончание школы (1923 г.).

Вальс" из 1-й части "Вехи спуска".

[28] Двенадцать Евангелий - богослужение Великого Четверга на

Страстной неделе, связанное с самыми трагическими часами жизни Спаситея.

Состоит из двенадцати чтений евангельских текстов, чередуемых с

великопостными песнопениями.

[29] Погибшая рукопись - роман "Странники ночи".

[30] <Ave> Maris Stella (лат.) - католическая молитва моряков и

рыбаков, обращённая к Богоматери.

Крест поэта.

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 01.11.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ [1]

Грибоедов

Гумилёв

Хлебников

Могила М. Волошина

------------------------------------------------------------------------

Тёмен жребий русского поэта

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского - на эшафот.

М. Волошин [2]

ГРИБОЕДОВ.

Бряцающий напев железных строф Корана

Он слышал над собой сквозь топот тысяч ног...

Толпа влачила труп по рынкам Тегерана,

И щебень мостовых лицо язвил и жёг.

Трещало полотно, сукно рвалось и мокло,

Влачилось хлопьями, тащилось бахромой...

Давно уж по глазам очков разбитых стекла

Скользнули, полоснув сознанье вечной тьмой.

- Алла! О, энталь-хакк! - раскатами гремели

Хвалы, глумленье, вой - Алла! Алла! Алла!..

...Он брошенный лежал во рву у цитадели,

Он слушал тихий свист вороньего крыла.

О, если б этот звук, воззвав к последним силам,

Равнину снежную напомнил бы ему,

Усадьбу, старый дом, беседу с другом милым

И парка белого мохнатую кайму.

Но если шелест крыл, щемящей каплей яда

Сознанье отравив, напомнил о другом:

Крик воронья на льду, гранит Петрова града,

В морозном воздухе - салютов праздный гром, -

Быть может, в этот час он понял - слишком поздно

Что семя гибели он сам в себе растил,

Что сам он принял рок империи морозной:

Настиг его он здесь, но там - поработил:

Его, избранника надежды и свободы,

Чей пламень рос и креп над всероссийским сном,

Его, зажжённого самой Душой Народа,

Как горькая свеча на клиросе земном.

Смерть утолила всё. За раной гаснет рана,

Чуть грезятся ещё снега родных равнин...

Закат воспламенил мечети Тегерана

И в вышине запел о Боге муэдзин.

1936

ГУМИЛЁВ.

...Ах, зачем эти старые сны:

Бури, плаванья, пальмы, надежды,

Львиный голос далекой страны,

Люди чёрные в белых одеждах...

Там со мною, как с другом, в шатре

Говорил про убитого сына,

Полулёжа на старом ковре,

Император с лицом бедуина...

Позабыть. Отогнать. У ручья

Всё равно никогда не склониться,

Не почувствовать, как горяча

Плоть песка, и воды не напиться...

Слышу подвига тяжкую власть

И душа тяжелеет, как колос:

За Тебя - моя ревность и страсть.

За Тебя - моя кровь и мой голос.

Разве душу не Ты опалил

Жгучим ветром страны полудённой,

Моё сердце не Ты ль закалил

На дороге, никем не пройдённой?

Смертной болью томлюсь и грущу, [3]

Вижу свет на бесплотном Фаворе,

Но не смею простить, не прощу

Моей Родины грешное горе.

Да, одно лишь сокровище есть

У поэта и у человека

Белой шпагой скрестить свою честь

С чёрным дулом бесчестного века.

Лишь последняя ночь тяжела:

Слишком грузно течение крови,

Слишком помнится дальняя мгла

Над кострами свободных становий...

Будь спокоен, мой вождь, господин,

Ангел, друг моих дум, будь спокоен:

Я сумею скончаться один,

Как поэт, как мужчина и воин.

1935

ХЛЕБНИКОВ.

Как будто музыкант крылатый -

Невидимый владыка бури -

Мчит олимпийские раскаты

По сломанной клавиатуре.

Аккорды... лязг... И звёздный гений,

Вширь распластав крыла видений,

Вторгается, как смерть сама,

В надтреснутый сосуд ума.

Быт скуден: койка, стол со стулом.

Но всё равно: он витязь, воин;

Ведь через сердце мчатся с гулом

Орудия грядущих боен.

Галлюцинант... глаза - как дети...

Он не жилец на этом свете,

Но он открыл возврат времён,

Он вычислил рычаг племён.

Тавриз, Баку, Москва, Царицын

Выплевывают оборванца

В бездомье, в путь, в вагон, к станицам,

Где ветр дикарский кружит в танце,

Где расы крепли на просторе:

Там, от азийских плоскогорий,

Снегов колебля бахрому,

Несутся демоны к нему.

Сквозь гик шаманов, бубны, кольца,

Всё перепугав, ловит око

Тропу бредущих богомольцев

К святыням вечного Востока.

Как феникс русского пожара

ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА

Он призван стать - по воле "ка"! [4]

И в этом - Вышнего рука.

А мир-то пуст... А жизнь морозна...

А голод точит, нудит, ноет.

О голод, смерть, защитник грозный

От рож и плясок паранойи!

Исправить замысел безумный

Лишь ты могла б рукой бесшумной.

Избавь от будущих скорбей:

Сосуд надтреснутый разбей.

1940

МОГИЛА М. ВОЛОШИНА [5]

Прибрежный холм - его надгробный храм:

Простой, несокрушимый, строгий.

Он спит, как жил: открытый всем ветрам

И видимый с любой дороги. [6]

Ограды нет. И нет ненужных плит.

Земли наперсник неподкупный,

Как жил он здесь, так ныне чутко спит,

Всем голосам её доступный.

Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,

В просторах синих песнью строгой:

Он в ваших хорах мощных узнавал

Открытые реченья Бога.

Своею жизнью он учил - не чтить

Преград, нагроможденных веком,

В дни мятежей не гражданином быть,

Не воином, но человеком.[7]

С душою страстной, как степной костёр,

И с сердцем, плачущим от боли,

Он песню слил с полынным духом гор,

С запевом вьюги в Диком поле.

И судьбы правы, что одна полынь

Сны гробовые осенила,

Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,

Внимает вольная могила.

1935(?)

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Судя по черновым записям, в задуманный, но незаконченный цикл

должны были также войти, по замыслу Д. Андреева, стихотворения о Рылееве,

Пушкине, Лермонтове, Гоголе, Достоевском, Гаршине, Л. Н. Толстом, Л. Н.

Андрееве, Блоке, Есенине, Маяковском, Цветаевой.

[2] Эпиграф из стихотворения М.А. Волошина "На дне преисподней"

(1922).

[3] "Смертной болью..." и далее - перифраз строк:

"Вижу свет на горе Фаворе

И безумно тоскую я..."

из стихотворения Н.С. Гумилёва "Я не прожил, а протомился..."

(1916).

[4] ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА... - В стихотворном "Воззвании

председателей земного шара" (1917) Хлебников писал:

"...мы нацепили на свои лбы

Дикие венки Правителей земного шара".

"Ка" - повесть (1915) В.В. Хлебникова; Ка в египетской мифологии -

один из элементов человеческой сущности, второе "я".

[5] Согласно воле поэта, он похоронен на вершине горы Кучук-Енишар в

Коктебеле. В. М. Василенко вспоминал, что Д. Андреев "примерно за три

года до смерти М. А. Волошина был у него в Крыму, откуда привез

стихотворение "Дом поэта", которым мы зачитывались, и другие

стихотворения Волошина, которые мы переписывали". По мнению А. А.

Андреевой, " это сообщение Виктора Михайловича Василенко ошибочно. Даниил

Леонидович рассказывал мне иначе, летом 1931 года он встретил в Москве,

на улице, Максимилиана Александровича Волошина и, преодолев на этот раз

свойственную ему болезненную застенчивость, подошёл к нему и

представился. Совершенно понятно, что встречен он был Максимилианом

Александровичем с полным дружелюбием, радостью и тут же приглашён в

Коктебель. Но этим летом у Д. А. денег не было совсем, а на следующий год

Волошина уже не было в живых. Но произведения его, конечно, привозили из

Крыма, переписывали и читали. Я хорошо помню вечер <... > после

возвращения Д. А с фронта, когда к нам пришел сияющий В. М. Василенко и,

"захлёбываясь" от восторга, читал "Владимирскую Богоматерь", причём читал

наизусть".

[6] Аллюзия из стихотворения Волошина "Дом поэта" (1926):

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных известкой,

Вздыхает ветр...

[7] Перифраз строки из стихотворения Волошина "Доблесть поэта (Поэту

революции)" (1925): "В дни революции быть Человеком, а не Гражданином..."

Утренняя оратория.

Поэма [1]

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 01.11.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

Ряд светящихся предгорий на подступах к Мировой Сальватэрре.

== Хор демиургов-народоводителей ==

Ты, правящий с солнцем полёт

в край

млечный,

Ты, ширящий к Богу богов

взмах крыл!

Стихий, человечеств, культур

дух

вечный

Ты, собезначальный Творцу

всех сил!

О, Логос Земли! в мировой

путь

званны,

Творим сверхнароды, вершим

твой храм, -

Тебе - наших ясных вершин

фирн

тронный

Тебе - совершеннейший строй

всех стран!

== Демиург Древнего Двуречья ==

Отец наш! Ты видел, на синем престоле,

Как мой сверхнарод завершал

путь

бед,

Не чая бессмертья,

плача в неволе,

И вот погрузился

в Твой сад,

Твой свет.

Веками он грезил

Небесной Эанной,

Где сонмы бессмертных

длят

бытиё,

И был зиккурат мой -

знак

несказанный

Из глины и камня

символ её!

== Демиург эллино-римского сверхнарода ==

Дары и награды

явив и утроив,

Всю радость творчества

ты мне дал;

Деяньями мудрых,

славой героев

Олимп богоносный

я созидал.

И вот, завершенный

из плит

нетленных,

Сияет у ног Твоих

он

во мгле -

Эфирно-мраморный

град совершенных,

Со мною трудившихся

на земле.

== Демиург земли Индийской ==

Бесплотной лестницей,

трудом,

экстазами,

Упорным деланьем

из рода в род,

Незримым подвигом

в душе и разуме

К Тебе вздымаю

мой сверхнарод.

Кайласу[2] вечную - Твое подножие -

Творят и гении

и вся страна,

Насквозь согретая

гостями Божьими

И аватарами

озарена.

== Демиург Дальнего Востока ==

Миру солнцем просвечивая,

Зрея зёрнами в жатвах,

В мудром вочеловечиваясь,

Воплотясь в бодисатвах,

Брезжу дальними зорями

На земную межу,

Ледяными нагорьями

В муть долин нисхожу.

Я склоняюсь пред страждущими,

И страна Сукхавати[3]

Раскрывается каждому,

Как врата на закате,

Где слоят свои полосы

Дали сверхбытия,

Где раскроются лотосы -

Звёзды каждого "я".

== Юный демиург стран Запада ==

Время не ждёт!

Стигматами веры

Метя народы,

я взмел их

в бой.

Жажду, огонь, мечту Сальватэрры

Воспламеняя

в крови грозовой.

Панцирных бургов [4]

грубые гребни

Буйною волей подняв в небосклон,

Преоборол их

в строгом молебне,

В снах трубадуров,

в скорби Мадонн.

И, на алмазный фирн Монсальвата

Чашу с пречистой Кровью подняв,

Я указую к ней путь без возврата

Выше всех гроз,

всех битв,

всех прав!

== Все вместе ==

Но там, в нисходящих мирах,

где в кручи

Бьёт море чугунное - бдит

наш враг,

Дух чёрных зеркал,

как и встарь

могучий,

Взметающий к Богу богов

свой мрак.

Эфирных колоссов

мглистые клочья

Расслаиваются,

как дым в камыше,

И луч, преломлённый зеркалом ночи,

Раздваивается

в народной душе.

Соблазны всё горше,

борьба - всё шире,

Всё жарче рыданья миров

Творцу,

И близится день, величайший

в мире, -

День неба и ада

лицом

к лицу.

== Ваятель человечества ==

Так примите в согласный круг

Брата младшего! Он - дитя;

Он мужает в моём саду,

Солнце радуя;

Но суждён ему страстный дух

Незнакомых вам зол и мук,

И сумеет ему лишь Бог

Стать оградою.

Не взметал ещё против вас

Всерушитель такую рать,

Как поднимет он - смерч миров -

В бой на младшего!

Вольте ж вовремя, в строгий час,

Брату новому передать

Свет и силу моих даров

Против Падшего,

Вот, ему нарекаю днесь

Имя, кличущее как рог,

Имя ясное - _Яросвет_, -

Имя грозное.

Встань, дитя! И да будет здесь

Ждать тебя у конца дорог

С нами вместе единый путь

В небо звёздное!

== Демиург Яросвет ==

Пора! пора! Давно тоскую,

Давно сквозь даль провижу даль,

Мой ум слепящую, - такую,

Что детства дивного не жаль!

Бездумность первую утратив,

О, сколько раз сквозь шум игры,

Мой взор ласкал творенья братьев -

Их нимб, их грады, их миры!

Но мир другой в себе ношу я:

Он волит, нудит, жжёт меня,

В нём хоры лун поют ошую,

А одесную - солнце дня!

Небесный Кремль, играя, строим

Мы здесь, в недвижной вышине,

Его творим с крылатым роем

Друзей, тобою данных мне.

Прообраз! тень!.. Я в мире дольнем

Ей плоть желанную создам,

Чтоб грянул ирмос колокольный

По святолюдным городам!

Благослови ж на радость спуска,

На труд, на поиск, на грозу,

К лесам и льдам равнины русской,

Ещё безлюдней - там, внизу!

== Ваятель человечества ==

Отпускаю тебя, мой сын,

Плоть от плоти мой луч! мой свет!

Спит невеста твоя в бору

В диком тереме:

Слышат дебрь да сосновый тын,

Как смеётся она в листве,

В росах, блещущих поутру,

В каждом дереве;

Как томится в глубинах сна

Под дрожащим огнем Стожар,

Как сникает по злым ночам

В вихрь и смерч она, -

Вся текучая, как волна,

Как струящийся фимиам,

Ни народом, ни гранью царств

Не очерчена.

Её пестует мать Земля;

Ей волхвуют цари стихий;

Но лишь ты - её брат и друг,

Сердцем призванный:

Только с нею судьбу деля,

Ты стратигом иерархий

Завершишь свой громовый путь,

Ныне избранный!

== Яросвет ==

Так вот, отец, к чему готовил,

Мне солнцем детство убеля,

Ты смутный дух мой у верховий

Трёх рек Небесного Кремля!

== Ваятель человечества ==

Брака вашего смысл и цель

Ты не скоро постигнешь там,

Но не знает другой - светлей -

Человечество:

Это - белая цитадель,

Это - солнечный город-храм,

В чьём строительстве примет плоть

Дочерь Вечности.

== Женственный голос с бесконечной высоты ==

Осеню вашу тварную,

Многобурную Русь,

В вашу Дочь лучезарную

Над землёй облекусь.

Тишина.

Звуки труб.

== Гении будущих героев ==

Рокот с серебряных башен

Ринулся, нас призывая

К юному духу-творцу

Братья! Мечи препояшем

Верностью русскому раю,

Сыну его и отцу

Кончены детские игры

В солнечном сердце планеты,

В ласковом небе земном.

Все мы отныне - лишь искры

Огненного Яросвета,

Лук его, стрелы и гром.

Благовест.

== Гении будущих праведников ==

Вы, наимладшие ангелы!

Умножатели силы,

Необорной греху!

Затеплите факелы

И паникадила

Здесь наверху!

Нам будет завещано -

В дремучих пещерах,

В глуши немереч,

В расселинах, в трещинах

Светильники веры

Блюсти и разжечь.

== Гении будущих творцов ==

Каждая славит струна

Миг

Спуска в огне и в грозе;

Девочкой тихой страна

Ждёт

На предречённой стезе.

Песенники и творцы!

Рать

Истинного Кремля!

Вы, кто построит дворцы

Из

Звуков, лучей, хрусталя!

Вы, кто ещё не рожден

Был

Древней землёй никогда!

В недра народа! во плоть,

Вниз,

В пашни, в леса, в города!

== Хор Демиургов-народоводителей ==

Видим вдали - вихревой

взрыв

молний

В сумраке, ждущем тебя,

наш брат,

Слышим, как там, под землёй

бьют

волны,

Землетрясеньем дробя

твой град,

Знаем, о, знаем взойдёт

он

в небе,

Садом цветущим укрыв

путь

бед, -

И непостижен для нас

твой

жребий,

Тёмный, как пропасть,

благой,

как свет.

Апрель 1951

. . . . . . . . . . . . . . . . *

=====================================================================

* Здесь в рукописи недостаёт четырёх страниц, видимо, изъятых самим

автором. - (Ред.)

=====================================================================

== Голоса птиц ==

- Я в тростниках

Вью-вью!

- Я в родниках

Пью-пью!

- Я в лозняках

Лью трель

Мою;

- Сев на корчу,

Дом свив

Прощебечу:

- Жив-жив!

Пою, свищу,

- Чив-чив,

Чи-ю!..

Предутреннее дуновение.

== Голос Стрибога ==

Вскиньте луки на весенние

крылья,

Хлыньте, внуки мои, с песней

над прелью,

Над снежницею бурлящею,

над талью

По раздолью!

Мягкие порывы ветра налетают с реки и уносятся дальше по хвойному

морю.

== Хор воздушных стихиалей ==

Скользите! рейте!..

Луга некошеные

Дыханье поймы

Шлют на холм, -

Испейте, чащи,

Тайга нехоженая,

Благоухание

Наших волн!

Стихий целебных

Шелка трепещущие

Струясь, колеблются,

Шуршат вкруг нас,

Всегда вздыхающие,

Всегда щебечущие,

Неумолкающие

Ни на час!

Протяжные медные аккорды - один, другой, третий... За ними - высокие

стремительные звуки, похожие на золотые и оранжевые копья.

== Крики ==

- Свет!

Светлый свет!

- Жар!

Добрый жар!

- Благ

Щедр и свят

Ваш

Страстный дар!

- Жизнь

Нам подаждь!

- Сил

Нам подаждь!

Даждь -

Бог! Перун!

Жар!

Буйный вождь!.. -

== Голос Ярилы == [5]

Пейте ж огненную брагу

По лесам!

Небесам!

По низинам! по оврагам!

По горам!

Всем мирам!

Вон спешит за мною следом

Вглубь и вширь

Богатырь,

К ослепительным победам

В даль времён

Устремлён, -

Где невеста?.. Разомкни же

Ей, весна,

Ковы сна,

Облака пусть ей унижут

Грудь, персты,

Все листы, -

Стан увьют тимьян и хмель ей,

Убеля

На лету,

Звезды станут ожерельем,

Вся земля -

Во цвету!

== Стихиали ==

Озёр мерцающих

и рек разливистых

Мы ткань журчащую

ей прядём,

Прядём из зарослей,

из круч обрывистых,

Из зацветающих

густых урём.

Фатой черёмухи,

калиной снежною

И сербаринником

увита вся,

Расстанься с дрёмою,

Засмейся, нежная,

Навстречь избранника

дары неся!

== Голос Навны ==

Вижу качанье зелёных теней,

Смех в барбариснике,

в тальнике,

Вашу заботу, друзья моих дней,

Милые

соигральники!

Только опять закручинилось мне,

Как непроглядными зимами,

Дума томит - и сейчас, по весне, -

Снами

неотразимыми.

== Стихиали ==

Так поведай нам

Боль заветную:

Мы поймём,

Мы поймём,

Пряжу горя в дальне-море

Унесём,

Распрядём.

== Навна ==

Вот, на певучие ль реки взгляну,

На голубые ль разводины -

Словно опять различу глубину

Звёздных садов моей родины.

Блики... обман... никогда до конца!

Миг - и туман уж укрыл его...

Уж не оттуда ли ждать нам гонца,

Гостя сереброкрылого?

Удары литавр.

== Перун == [6]

Сдвину, грохну глыбы-тучи

С топотом!

Стукотом!

Брошу ток на ток кипучий

С шорохом!

С рокотом!

Тучи! Трубные сувои

В золоте!

В золоте!

Гостя песней круговою

Жалуйте!

Жалуйте!

Он, как бог, грядет за мною

К юности!

К младости!

К власти славою земною,

В радости!

В радости!

Он взовьёт судьбу над нами

Буйную!

Смелую!

Он, бушующий, как пламя

Белое!

Белое!..

== Навна ==

Кто это? кто это?

Сердце колотится,

Сердце заходится,

Дух занимается.

Раскаты грома, ветер, шум лесов.

== Голос Гамаюна ==

Стихии веющие,

Кружитесь в танце:

Спешит ликующий

Любимец Солнца!

== Голос Сирина ==

Душа младенческая

Святого края!

Встречай, увенчивай

Творца-героя!

== Голос Алконоста ==

Пастыря горнего

Тихая дочерь!

Открой свою горницу

Для трапез и вечерь!

== Навна - в смятении ==

Горница настежь открыта,

Полная блеска и света...

Отче! слепят твои вести!..

Кто же вы, дивные гости?

== Гении будущих героев ==

Ты видела нас! Ты вспомнишь!

Ты подружишься с нами

В тёмной своей судьбе.

Ратниками и властями

Будем строить хоромы

Одной тебе.

== Навна - трепеща ==

Не помню я вас... не ведаю...

Невнятна мне ваша речь!

Я только с листвой беседовала,

Ручьи любила беречь;

Кудесников, птиц, юродивых

Упестую и накормлю,

Да о лазурной Родине

Снобденье моё люблю.

== Гении будущих праведников ==

Мудрость благополезную

Низольём в твою землю,

В твой нерощенный сад,

О вселенной болезнуя,

Состраданьем объемля

Судьбы всех мириад!

== Гении будущих гениев ==

Разве наш сладостный гром

Чужд

Рокоту вешних долин?

Разве тебе незнаком

Смех

Наших весёлых дружин?

Ангела юного мощь

Хор

Славить грядёт на луга,

В глубь расступившихся рощ

В бор,

В поле и на берега!

Это - торопится сонм,

Чья

Участь на Русской земле -

Цветом и звуком ваять

Сказ -

Быль о Небесном Кремле!

Голос Яросвета раскатывается от края до края неба; хоры стихий и

сонмов кажутся зыблющимися и кипящими у его ног.

Внезапная тишина.

Протяжное, высокое, скрипичное звучание.

== Яросвет - тихо, тихо ==

Я различил, дитя, твой голос,

Твой лепет ласковый, но здесь -

Лишь струи бледных, нежных полос,

Туман, лучом пронзённый весь!..

== Навна ==

Желанный мой!

Жданный мой!

Туманна душа моя,

Ещё не приняв

Лиц;

Здесь - тишь первозданная,

Едва оглашаемая

Лишь трелью моих

Птиц.

Их стаей аукаемая,

Их пеньем встречаемая,

Над мирной рекой

Сплю,

Ветрами баюкаемая,

Лесами качаемая,

Исконный покой

Длю!

Никем не лелеяными

Полями непахаными

Да крепью, где спит

Мох,

Лугами несеяными

Медвяными запахами

Мой терем хранит

Бог.

== Яросвет ==

Ты видишь меня?

== Навна ==

Но жар и озноб

Бьют меня, хлещут, кружат...

Вижу: в руке твоей блещет сноп,

В правой руке - оружье.

== Яросвет ==

Теперь я различаю тут

Твою мерцающую плоть:

Ей стихиали вяжут, ткут

Лесную, дикую милоть...

== Навна ==

О, узнаЮ тебя!.. узнаю!

В давности

незапамятной -

Мальчик весёлый в Отчем краю,

Солнечный!

Пламенный!

Как я ждала! Беседой благой

Думу развей туманную,

Благослови мой цветущий покой

Трапезой

долгомечтанною!

== Яросвет ==

Вхожу, любимая сестра моя,

Цветок нездешних стран несу...

Какая тишь неповторимая

В твоём лесу!

== Навна ==

Так мыслит приученный

к хорам высот

Слух твой высоко реющий...

Сядь, - и припомним родимый сад

С радостью несгорающей.

== Яросвет ==

Теперь я понял, чьё томление

Меня тревожило в раю,

Чьих хороводов плеск и пение

Влекло с крутизн судьбу мою.

Бездонно-древней пряжей связаны

Мы в чьей-то дивной ворожбе,

И я создам, что мне предсказано,

Лишь из тебя, - с тобой, - в тебе!

== Навна ==

Но что тебе в девочке, самой меньшой,

От мудрых сестёр удаляющейся,

С лесною, дремучею, смутной душой,

Едва ещё раскрывающейся?..

== Голос Гамаюна ==

Пробил час клятвам!

Уж в отдаленье

Старший несёт вам

Благословенье!

== Голос Сирина ==

Плещут в эфире

Крылья и ткани,

Блещет трикирий [7]

В поднятой длани.

== Голос Алконоста ==

Тайна и Истина

Замкнуты в чаше -

Дар Евхаристии [8]

К трапезе вашей, -

Узкие кольца

Светят на блюде,

Вот уже клонятся

Духи и люди.

Нарастающие отзвуки древнего напева.

== Голос Ангела Византии ==

Приобщитесь к познавшим

Безначального Бога,

К возревновавшим

Храма-Чертога!

Свяжитесь причастием

На крест и утраты,

На скитанье и счастие,

На путь без возврата!

== Клир ==

Готов ли ты стать её суженым,

Хранящим сокровище Божье -

В просторе, снегами завьюженном,

В блужданьях, в бою, в бездорожье?

== Яросвет ==

Навеки.

== Клир ==

Готова ли стать ты Невестою -

Блюдущей невидимый клад

В плену, под бедой неизвестною,

В пустыне разлук и утрат?

== Навна ==

Навеки.

== Ангел Византии ==

На искус предбрачный

Любви и печали -

Друг другу назначенных

Вас обручаю.

== Клир ==

Укрепитесь на пост многотрудный,

На творенье души всенародной,

Этой трапезой чудной -

Жертвою Единородной.

== Ангел Византии == [9]

Прийдите!

Ядите!

Сие есть Тело Моё Нового Завета,

Иже за вы и за многих ломимое

Во оставление

Грехов!

Тишина.

== Яросвет ==

В мирах довремЕнно

Распятый страданьем,

Логос Вселенной -

_Один и Одно_!

Тебе приобщаемся,

Вкушая плоть мира

И кровь мирозданья -

Хлеб и вино.

== Ангел Византии ==

Сия есть Кровь Моя Нового Завета,

Иже за вы и за многих изливаемая

Во оставление

Грехов!

Тишина.

За всех - и за вся!

== Навна ==

Хлеб божественный преломив,

Принимаем на веки веков.

== Яросвет ==

Кровь божественную испив,

Облекаемся в новый покров.

== Ангел Византии ==

Прими же подарок

от сурового брата,

Тропу завершающего

по земле.

Золотые оплечья и упругие латы

Против демонов бурных

в грядущей мгле.

Не сумел завершить я

исполинскую думу

И загадки загаданной

не разгадал;

Будет день - и ты примешь

бремя грозного Рума,

Всё наследье, пред коим

град и мир

трепетал.

Не осмелюсь постигнуть я,

какую стихиру

Ты воздвигнешь из звуков

отдалённейших дней,

Что за солнце зажжётся

обновлённому миру

В грозовом откровенье

души

твоей.

Но верую,

что величайший возложен

На рамена тебе

крест Отца,

И что ты не напрасно

вырвешь меч свой

из ножен

В преддверии

мирового Конца.

== Заглушённые Голоса Стихиалей ==

Мы - ткань венечная

Твоей невесте

И с вами вечно

Пребудем вместе.

Пауза.

== Яросвет к одному из гениев-героев ==

Спеши же в дебри снеговые,

В тайгу и в степи, в крепь и сон,

Как власть имеющий - впервые

Сводя мой свет в сердца племен.

Уж там, на утреннем престоле,

Вождь многострастный ждёт тебя,

О мощной, гордой, высшей воле

Глухим предчувствием скорбя.

Моим познаньем, волей, смыслом

Войди в него, как сталь в ножны,

Ты будешь первым родомыслом

Моей страны.

== Гений князя Владимира ==

Нисхожу,

посланник твой отныне,

Чуя крепость, жар и мощь твою, -

Вижу край - разливы рек, пустыни,

И утёс

зелёный

в том краю.

Над Днепром,

над шумной степью вольной,

Камни стен

крестами окрыля,

Да святится первый город стольный,

Первый отблеск

Горнего

Кремля.

Январь - сентябрь 1951

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] "Утренняя оратория" - произведение, к которому автор предполагал

вернуться. По времени создания оно предшествует близким по содержанию

главам "Русских богов".

В "Утренней оратории" слово "гений" употребляется как синоним

появившегося позднее понятия "вестник".

Некоторые строфы "оратории" позднее были включены в другие

произведения. Печатное издание было набрано по рукописи, хранящейся в

Краеведческом музее г. Владимира.

В электронном тексте поэмы, в отличие от печатного источника, имя

Соборной души русского народа (имя условное, что оговорено Даниилом

Андреевым в "Розе Мира") - Гоя, заменено на найденное позднее Даниилом

Андреевым - Навна.

[2] Кайласа - гора в Гималаях, в индуистской мифологии обитель богов.

[3] Сукхавати - буквально: счастливая страна, в буддистской мифологии

страна, находящаяся очень далеко от нашего мира, все её обитатели

рождаются из лотоса и наслаждаются беспредельным счастьем.

[4] Бург - замок, крепость (нем.). Первоначально - башня для дозора и

обороны.

[5] Ярила - в славянской мифологии персонаж, связанный с весной и

плодородием, олицетворение Солнца.

[6] Перун - в славянской мифологии божество грома и молнии.

[7] Трикирий - архиерейский трёхсвечник, символизирующий Триединого

Бога.

[8] Евхаристия - таинство соединения Спасителя и верующих в Него; в

узком смысле слова - освящённые хлеб и вино (Святые Дары).

[9] Ангел Византии (так назван здесь демиург этой завершившейся в

нашем земном мире метакультуры), как священник, повторяет слова,

сказанные Иисусом Христом на тайной вечери апостолам и обращённые ко

всем; кульминация литургии.

Голоса веков.

Стихотворный цикл (1930-е).

-----------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 03.09.2001

Текст взят с

-----------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. Палестинская мелодия

2. Серебряная ночь пророка

3. "Я уходил за городскую стражу..."

4. Бар-Иегуда Пражский

5. Титурэль

6. "Мне радостно обнять чеканкой строк..."

Примечания

------------------------------------------------------------------------

ПАЛЕСТИНСКАЯ МЕЛОДИЯ

Гладит предутренний ветер вечно-священные камни.

Над Галилеею грустной руки воздел муэдзин.

Лижет бесшумное время прах Вифлеема и Канны,

И с минаретов вечерних слышно: Алла-иль-Алла.

Розовым встанут миражем храмы и рощи Дамаска,

Жены под светлой чадрою нижут сапфир и опал.

Лишь набегающий ветер, волн благосклонная ласка...

Смолкли призывные трубы Ангела, Льва и Орла[1].

Но, как и прежде, задумчивы те же рыбацкие мрежи,

Дремлют гроба крестоносцев, миррой и кедром дыша,

И разноликие толпы молятся снова и снова,

К плитам Господнего Гроба с моря и суши спеша.

1930-е

СЕРЕБРЯНАЯ НОЧЬ ПРОРОКА[2]

Над белоснежною Меккою -

гибкой планеты хвост,

Дух песков накалённых

и острых могучих звёзд.

Звёзды вонзают в душу

тысячи звонких жал....

Благоговейный трепет

сердце пророка сжал.

Слышится ближе, ближе

шум непомерных крыл:

Конь с человеческим ликом

россыпи неба скрыл;

Грива - белыми волнами, сам он - словно туман;

Имя коню - Молния,

эль-Бохран.

Мчит пророка на север десятикрылый гонец,

Хлещет сирийский ветер,

душит, и наконец,

Весь запылён пустынею,

сполохами палим,

Сходит ночной наездник

в спящий Иерусалим.

В уединённом храме

ждут Моисей и Христос,

Вместе молятся трое

до предрассветных рос.

И в выси, откуда Солнце

чуть видимо, как роса,

Конь ездока возносит

на Первые Небеса.

Иерархии гигантские ширятся впереди:

Между очами ангела - тысяча дней пути...

Но на последнее Небо глагол непреклонный звал:

Скрывают лицо Аллаха

семьдесят покрывал,

И за покрывалами - голос, как ста водопадов шум,

Как опоясанный громом

и молниями

самум:

- Восстань и гряди, избранник, вдоль всех городов и стран,

Провозглашай народам

Мой истинный Аль-Коран! -

Головокруженье... омут...

отпрянувшие Небеса,

Звёзды, летящие вверх... Гаснущие голоса...

Толща холодных туч...

Старый кирпич

стен...

Ещё не остывшее ложе

и плоти свинцовый плен.

По-прежнему бдит над Меккой

белой кометы хвост,

Дух песков остывающих

и острых могучих звёзд.

1933

* * *

Я уходил за городскую стражу,

С моим народом навсегда порвав.

Навстречу степь желтела низким кряжем

И духом злым сухих и жёстких трав.

Ты умоляла, стискивала руки,

Но ты ль могла меня остановить?

Я шёл на подвиг, на венец, на муки,

Я цепи рвал, а ты была - лишь нить!

Я говорил, что лишь духовный воин

Узрит Мицор[3], где царствует Аллах,

Что, бросив всё, я сделаюсь достоин

С Ним говорить в пустыне на скалах.

- - - - - - - - - - -

И вот, со скал слежу я караваны,

Теченье солнц и смену быстрых лун;

Я вслушался в протяжный ритм Корана

И в письмена благочестивых сунн[4].

Постом, молитвами, бессонным бденьем

Я похоть чувств попрал и укротил,

Врата души раскрыл святым виденьям,

Чертог ума - наитью горних сил.

Но властелин блаженного Мицора,

Господь, не принял пламенную дань:

Безгласно небо, безответны горы,

И та же жажда жжёт мою гортань.

- - - - - - - - - - -

Я проходил сквозь городскую стражу,

Мой дерзкий подвиг в страхе оборвав.

Степь назади серела низким кряжем

И духом злым сухих и жёстких трав.

Я умолял, я звал, ломая руки,

Тебя, единственную, что любил,

И зов мой гас, и разбивались звуки

О мрамор памятников и могил.

Ты позвала - зачем же я отвергнул?

Ты умерла - я всё ещё живу...

Господь любви! Куда ж Твой раб неверный

Опустит праздную главу?

1935

БАР-ИЕГУДА ПРАЖСКИЙ[5]

Ветер свищет и гуляет сквозь чердак.

На гвозде чернеет тощий лапсердак.

Жизнь - как гноище. Острупела душа,

Скрипка сломана и сын похоронён...

Каждый вечер, возвращаясь без гроша,

Я, как Иов прокажённый, заклеймён.

Даже дети сквозь кухонный гам и чад

"Вон, явился Богом прОклятый!" - кричат.

И за милостыней рынком семеня,

Гневом Вышнего терзаем и травим,

Я кусаю руку, бьющую меня,

Как бичуемый пророком Мицраим[6].

А в колодце полутёмного двора -

Драки, крики, перебранка до утра.

Разверну ли со смирением Талмуд -

Мудрость праотцев строга и холодна:

Точно факелоносители идут

С чёрным пламенем святые письмена.

И тогда я тайну тайн, врата ворот,

Разворачиваю книгу Сефирот[7].

К зыби символов в двоящемся стихе

Приникаю, как к целебному ключу,

Имя Господа миров - Йод - хэ - вов - хэ[8] -

Онемевшими устами лепечу.

Так сегодня я забылся, и во сне,

Вот, виденье громовое было мне.

Видел я одновременно все края,

Всё, что было и что будет впереди...

Синим сводом распростёрт над миром Я,

Солнце белое горит в моей груди.

Мириады светоносных моих рук

Простираются в волнующийся круг,

Свет и жар - неистощимые дары -

Мечет сердце, как бушующий костёр,

И, рождаясь, многоцветные миры

Улетают в раздвигаемый простор...

Я проснулся, полумёртвый. Тьма везде.

Лапсердак висит, как тряпка, на гвозде.

1935

ТИТУРЭЛЬ[9]

1

- Кто ты, мальчик? куда?.. Твои волосы

Нежней королевского золота,

Тебе пажом надо стать...

Отчего ты один? Где мать?

- Титурэль моё имя. Я вышел,

Когда рассказал мне дед

О песне: он сам её слышал

И прекраснее в мире нет.

Ту песню ангелы пели

В Сальватэрре, земле святой...

Нет на свете другой мне цели,

Как дорога

к стране

той.

- Ты ошибся, дитя. Туда

Надо плыть по многим морям.

Попадают даже суда

То к пиратам, то к дикарям;

А когда каравелла в шторм

На подводной рухнет скале -

Яйца чаек, единственный корм,

Испечёшь ты в тёплой золе.

Но нечего будет пить,

И когда оборвется нить,

Ты обрадуешься концу.

Возвращайся ж, дитя, к отцу.

Меняются годы, несутся года и года,

Мужает упорство, духовная крепнет страда,

И встречные птицы с небесным лучом на крыле

Всё дальше и дальше манят его в путь по земле.

2

- Кто ты, юноша? и куда?

Благородна

твоя стать,

Твои тонкие руки не знают труда,

Тебе надо рыцарем стать!

- Мне не надо быть рыцарем. В рубище сером,

Как Спаситель ходил по земле,

Я достигну скорей Сальватэрры

В этом мире, лежащем во зле.

- В Сальватэрру путь долог и крут.

Далека твоя цель, - не дойти!

Византийцы в рабы продадут,

Сарацины[10] убьют по пути.

- Но не знаю другой я цели;

Невозможен мне путь иной.

Помолись о рабе Титурэле,

О дороге его земной.

Меняются страны, несутся года и года,

Встают из-за моря империи и города,

И плачутся ветры, и волны бушуют во мгле

О пламенном хоре, которого нет на земле.

3

- Без оружия?! Путник, зачем

Ты бредёшь в эту степь один?

Азра пала, пал Вифлеем,

По пятам спешит Саладин![11]

- Но к неверным проникну легче я

Без оружия и щита.

Да будут щитом мне вера моя,

Смирение и нищета.

- Э, мы тоже верили прежде,

Пока от бед и утрат

Нас хранило, подобно надежде,

Имя Конрада Монферрат[12].

Но погиб он - и пламень веры

Победы нам не стяжал:

Оттеснены тамплиеры,

И Тевтонский орден[13] - бежал.

Меняется время, несутся года и года,

Нигде нет покоя, нигде, никогда, никогда, -

И чайки, и бури, и кедры на каждой скале

Тоскуют о хоре, которого нет на земле.

4

- Мир тебе, странник Аллаха!

Гостем быть удостой,

Стопы от жаркого праха

Под кровом шатра омой.

Ты стар, голова в сединах,

Но вижу: твой дух - в огне.

Когда до святой Медины[14]

Дойдёшь - помолись обо мне.

- Брат! Не святыня Каабы,

Не царственный город Ислама

Не мудрость учёных арабов,

Не светоч Христова Храма -

Иная жжёт меня рана,

И жажда неутолима

Ни пенной струей Иордана,

Ни солнцем Иерусалима.

Уж силы мои догорели,

Но слава нищей судьбе...

Молись о рабе Титурэле,

Как я молюсь о тебе.

В песках Сальватэрры влачатся года и года, -

Барханы песчаные за чередой череда, -

И лишь умирая, во всепоглощающей мгле,

Услышит он голос, которого ждал на земле.

Прострут ему ангелы дивную Кровь в Хрустале -

Причастье и радость для мира, лежащего в зле,

Чтоб в горних высотах, молчаньем и тайной объят,

Хранил её вечно незыблемый град Монсальват.

И будут сходить от обители по ледникам

Народоводители к новым и новым векам,

Пока на земле хоть один ещё есть пилигрим,

Духовную жаждой, как пламенем смертным, палим.

1934

* * *

Мне радостно обнять чеканкой строк[15],

Как влагу жизни - кубком пира,

Единство цели, множество дорог

В живом многообразье мира.

И я люблю - в передрассветный миг

Чистейшую, простую негу:

Поднять глаза от этих мудрых книг

К горящему звездами небу.

Как радостно вот эту весть вдохнуть -

Что по мерцающему своду

Неповторимый уготован путь

Звезде, - цветку, - душе, - народу.

1935

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Трубы Ангела, Льва и Орла - имеются в виду символы евангелистов:

Ангел - Матфея, Лев - Марка, Орел - Иоанна.

[2] Серебряная ночь пророка. В основе стихотворения мусульманские

предания о великом откровении пророку Мухаммеду (ночном путешествии в

Иерусалим, см. Коран, аят 17:1) и о вознесении его на небеса; по мнению

исследователей, средневековые мусульманские описания этого события могли

послужить одним из источников сюжета "Божественной комедии" Данте.

[3] Мицор (Мицар) - звезда созвездия Большой Медведицы; у арабов

испытанием силы зрения служит звезда Алькор, затмеваемая Мицаром.

[4] Сунны - священные рассказы о поступках и изречениях Мухаммеда,

дополняющие и поясняющие Коран.

[5] Бар-Иегуда Пражский. Одним из источников стихотворения

предположительно можно считать роман австрийского писателя Г. Майринка

"Голем", в котором изображается обстановка пражского гетто.

[6] Мицраим - библейское наименование Египта.

[7] Книга Сефирот - здесь, видимо, имеется в виду первая книга

каббалы "Сефер Иецира" ("Книга творения"); во второй книге - "Зогар" -

перечисляется десять сефирот - творящих атрибутов божества.

[8] Иегова, Яхве - Сущий.

[9] Титурэль. Стихотворение связано с мотивами средневековой легенды

о Святом Граале, интерес к которой не оставлял Д. Андреева во все периоды

его творчества; см. также поэму "Песнь о Монсальвате" и РМ (2.3.23).

Мотивы эпических циклов, связанных с легендой о Святом Граале,

разработаны первоначально во французской литературе Кретьеном де Труа

(вторая половина XII в.) - "Персеваль, или Повесть о Граале", затем в

немецкой Вольфрамом фон Эшенбахом (ок. 1170-1220) - роман "Парцифаль", по

сюжету которого в 1882 г. Р. Вагнер написал одноимённую оперу.

Отталкиваясь от этих источников, и в стихотворении, и в "Песне о

Монсальвате", Андреев, создавая собственный мифопоэтический эпос,

включает в него и по-своему переосмысленный предание о Святом Граале.

Титурэль - один из королей Грааля. Чаша Святого Грааля, в которую

Иосиф Аримафейский, член синедриона и тайный ученик Христа, после

распятия выпросивший его тело у Пилата и предавший погребёнию, по

преданию, собрал кровь Иисуса Христа, была вознесена на небо, а затем

вручена ангелом Титурэлю; Титурэль отнес чашу в замок Монсальват, куда

могут проникнуть только праведники.

[10] Сарацины - арабы.

[11] Азра пала, пал Вифлеем - здесь имеется в виду завоевание

Иерусалима египетским султаном Саладином (настоящее имя: Садах-ад-дин

Юсуф ибн Айюб; 1138- 1193), который в 1187 г. нанёс поражение

крестоносцам.

[12] Конрад Монферрат, маркграф - успешно защищал Тир в 1187 г. от

Саладина, активный участник третьего крестового похода; в 1192 г. избран

королём Иерусалима, но вскоре умерщвлён.

[13] Тамплиеры - католический духовно-рыцарский орден, основанный

после четвёртого крестового похода для защиты паломников и государств

крестоносцев. Тевтонский орден - основан в 1128 г. в Иерусалиме для

оказания помощи немецким паломникам; военный характер приобрел около 1189

г.

[14] Медина - один из двух (с Меккой) священных городов ислама.

[15] "Мне радостно обнять чеканкой строк..." Первые строки

стихотворения перекликаются со словами Н. С. Гумилева из статьи "Жизнь

стиха": "Чеканим ли мы свои стихи, как кубки..." (см.: Гумилев Н. С.

Письма о русской поэзии.).

Предгория.

Стихотворный цикл (1933-1940).

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 03.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. "Когда ещё помедлил раз..."

2. "Часы, часы ласкать глазами..."

3. "Запах мимозы: песчаные почвы..."

4. "Утро за утром - всё лучезарней..."

5. "Чтоб лететь к невозможной отчизне..."

Примечания

------------------------------------------------------------------------

1

Когда ещё помедлил раз

На выжженном, сухом откосе я,

Внизу прохладно-тёплый час

Уже встречала Феодосия.

И ток воздушный и густой

Огни туманил над окраинами -

Неисчислимых дней настой

С их приключеньями и тайнами.

Секунда - где-то взвыл джаз-банд,

И хлынули в воображение

Преданья бурь и контрабанд,

Фелук полночное скольжение.

Понятен стал мне слитный гул

Далёких скрипок, смеха, говора;

Сощурясь на меня взглянул

Сам дикий дух ночного города;

Он вниз и вниз сводил меня,

Таясь за тёмными оградами,

Прикидываясь и маня

Гитарным звоном под аркадами.

В кафе, на улицах, в порту

Я вслушивался в ночь лукавую,

В наречий жёстких остроту,

В жизнь многострастную и правую.

Минуты мчались прочь и прочь,

Свистя, как взмахи ястребиные,

Чтоб ядом терпким эта ночь

Во мне жила, неистребимая;

Чтоб рвать размеренный удел,

Спеша за встречами нежданными...

И вот восток залиловел

За рвано-пыльными платанами.

И свежим бризом говоря

О вольных днях, мне уготованных,

Поющей девушкой заря

Взошла меж парков очарованных.

2

Часы, часы ласкать глазами

Один и тот же скудный холм,

Ловить наитья и сказанья

В приливе дней, в прибое волн,

И говорить с людьми о том лишь,

Что в море - шторм, что в море - штиль,

О тех закатах, что запомнишь,

Как несравненнейшую быль[1]...

Ведь всё равно, в час тени смертной

Ты пожалеешь только их -

Вот эти камни, эти ветры,

И волн нерукотворный стих,

Да медленный залив, что дремлет,

Качаясь в золотом ковше[2], -

Всю бедную, родную землю,

Чужбину, милую душе.

3

Запах мимозы: песчаные почвы,

Скудость смиренномудрой земли,

За белой оградой - терпкие почки[3],

Море - и дорога в пыли.

Запах цветка нежнее, чем лира,

Глубже небес, - и в нём -

Вечное детство нашего мира,

Вечного утра тихий псалом.

Быть может, ни краски, ни благовонья,

Ни стих, ни музыка, ни облака

Не говорят о потустороннем

Правдивей, чем вздох цветка.

4

Утро за утром - всё лучезарней,

Прозрачнее

дней полёт:

Южное солнце в красный кустарник

Брагу осени льёт.

Под ярко-ржавыми листьями дуба

Горной тропой взойди.

Станут от ветра солёными губы,

Светлый покой в груди.

Крылья лёгкой жары вдоль нагорий

Беглый бриз разметал;

Стынет внизу безграничное море,

Как голубой металл...

Станешь ли здесь шептать укоризны

За скорбь догоревших лет?

Благословенное счастье жизни!

Воздух!

Тепло!

Свет!

5

Чтоб лететь к невозможной отчизне,

Чтобы ветер мечты не стих,

У руля многопарусной жизни

Я поставил тебя, мой стих.

Чтобы сердце стало свободным,

В час молитв - подобным свече,

Знаменосцем - в бранные годы,

Трубадуром - в лунном луче.

Правь же, стих мой! Ветер солёный,

Не стихай у мирных лагун,

Мчи корабль над ревущим лоном

Сквозь грозу, и шторм, и бурун.

А когда в невольном тумане

Бросишь горестный якорь ты -

Лишь о новом молись урагане,

Вечно юном гонце Мечты.

1933-1940

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] В АС вариант:

Навек, как сказочную быль.

[2] В АС вариант:

Лазурью в золотом ковше.

[3] Существует редакция этого стихотворения без 2-й строфы, с

вариантом 3-й строки:

На красном кустарнике - терпкие почки.

Королева Кримгильда.

Незавершённая поэма [1]

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 01.11.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

1

В былые дни бургундской славы

В старинном Вормсе я жила, [2]

И у окна подобный травам

Зеленоватый плащ ткала.

И белый парус дней девичьих,

И вёсен пар, и лета зной

Сменялись в дальнем плеске птичьем

Над долами страны родной.

О Нибелунгах царстве тайном

Пел миннезингер часто мне,

О рыцаре необычайном

На белом солнечном коне;

Чья мощь и слава обагрила

Стезю вдоль городов и чащ...

Певцу я молча подарила

В награду златотканый плащ.

И волновали тайной строгой

Мне душу, точно лёгкий хмель,

За Рейном пыльная дорога

И глушь незнаемых земель...

- Ты обошёл моря и сушу,

Грусть обо мне тебя влекла -

Приди ж, - я здесь, я плоть и душу

Тебе, как чашу, сберегла.

2. ЗИГФРИД

В глубоких низинах гнездится туман,

Потоки гремят в лесу...

Свободно ступает меж диких полян

Мой конь в траву и росу.

. . . . . . . . . . . .

О гордом Вормсе песнь высока,

Его короли - орлы,

О нём мою душу томит тоска

Острей клинка и стрелы.

Зачем мне пропел захожий певец

Про лилию в замке том,

О сердце, как драгоценный ларец,

О взоре её голубом?

И реки, и тучи, и снег, и лёд

Теперь о нём говорят,

И <...> в крови звенит и поёт

Его невидимый яд.

Да будет же неуклонен и прост

Итог моей славы там:

Как перед гостем опустят мост,

И выйдет король к вратам.

Солнце, отец мой! благослови

Этот голос в крови,

Асов[3] и ангелов призови

В день тот на пир любви.

3

Тот,

о ком миннезингер пел,

Въезжает под трубный клик;

Плащ его бел, конь его бел,

Слепящ

рыцарский лик.

В светлице своей у окна

Встала в огне:

То ль - в глубине

Вещего сна

Сокол заклёван орлом?

Нет! Этот могуч,

Тополя он стройней

. . . . . . . . . . . .

Взор - луч...

Выпустила завесу окна.

В смятенье стою одна.

Вносит корону мать:

- Выйди гостя встречать! -

Приветственной чаши вино

Искрится светом.

Выхожу... тесно в груди...

Это он! Там впереди,

Точно в лучи одетый!

Вот взглянул на меня,

Входит в заклятый круг.

Тихо Зигфрид берёт

Чашу из моих рук,

К краю губами приник,

В душу мою глядит,

Над вещим вином его лик

Жжёт, блещет, горит -

Точно кругом - гроза,

Молний живых кольцо -

Зигфрид! Твои глаза

Крыльями бьют в лицо...

4

В день обручения грянули трубы,

В утро венчания - колокола.

Жизнь, напоённую светом, как кубок,

Лилия неба на нас пролила.

Зори сменяли крылатые зори,

Неугасающие, как в раю;

Яблоней вешних цветущее море

Утром встречало улыбку твою.

И зацветали холмы и овраги,

Друга приветствуя своего;

Чистых лучей золотую влагу

Лил голубой небосклон на него.

Сил и блаженств золотое обилье

Ночью слетало на ложе моё:

Ночь проносилась на огненных крыльях,

Оба мы - крыльями были её.

Только всё чаще мне снился, высоко

Поднятой на полуночном крыле:

Жгучей стрелою подстреленный сокол

Падает, чтоб умереть на земле.

5

Замок в закате усталом

Факелом тухнет седым.

Солнце склонилось за валом

В мутно-лиловый дым.

Вот уж над Вормсскою башней

Трубит охотничий рог...

- Зигфрид! любимый! мне страшно:

Брат мой гневен и строг...

- Гаген, Гунтер[4] уж пошли...

Друг мой, что ты?

Разве страшное сулит

Рог охоты?

Завтра грянет он в лесу

Звонкой медью.

И тебе я принесу

Мех медведя...

- Зачем же Гагена взор упорный

Бедой грозил?

Вчера мне снилось: вепрь чёрный

Тебя сразил...

- Полно, Кримгильда.

Боятся ли стужи

На перекличке добрых рогов?

У твоего веселого мужа

Нет врагов.

- Но смертный страх, как уголь, тлеет

В моей груди.

Я вся дрожу, вся леденею, -

Не уходи.

- До свиданья, любимая. Жди меня

Завтра к ночи домой.

Твоего благодатного имени

Каждый звук - вечно со мной,

Поведет он меня в ловитву,

И в сраженьях укажет путь...

Ты ж, ко сну отходя, молитву

Сотвори - и спокойна будь.

6

Холодно в замке. По переходам

Долго брожу одна,

Долго спасительного восхода

Жду у окна.

Но на дороге - размытые тропы

К замку ведут с реки,

Но не рассвет, а чёрная пропасть

Смотрит в мои зрачки.

Холодно. Вдруг - как опалённый,

Огненный, как вино,

Лист багрово-кровавого клёна

Впархивает в окно.

Полночь. Уснули верные слуги.

Но без конца - часы -

Воют на псарне под мокрой вьюгой

Сторожевые псы.

Кто-нибудь умер?.. Или - не сыты?..

(Дремлет усталый мозг.)

...Кто-то у врат, стучат копыта,

Бьют о подъёмный мост.

Медленно, медленно едут в гору.

Тени от факелов пляшут вокруг.

Шепчущие клочки разговора

Вьюга подхватывает в игру.

Плотно облеплены грязью дорожной

Панцири, брови, усы.

Белую лошадь порожнюю

Егерь ведет под уздцы.

Замок обходят крадучись, с тыла,

Низко склонив лицо.

Плотно у грубого гроба застыло

Грузных фигур кольцо.

Молча над гробом зажглись канделябры,

Воздух - чаден и сперт...

- Горе, принцесса! Наш Зигфрид храбрый

Мёртв.

7

Исходит ночь заупокойной мессой

В безмолвие, как друг, погружена.

Исходит ночь, но чёрною завесой

Укрыт витраж алтарного окна.

- Изменой подлой, а не мощью львиной

Тронье убил супруга моего.

Король мой! брат мой! Гунтер справедливый!

Законом чести покарай его!

Король, король, прошу и умоляю.

Отмщенью помоги!

- Его вина - моя вина.

Не выдам я слуги.

- Мой Гизельхер, мой младший... знаю,

С Тронье - друзья вы, не враги,

Но он - убийца!.. Заклинаю.

Возмездью помоги!

- Его вина - моя вина.

Не выдам я слуги.

- О, Фолькер! миннезингер верный!

Тебя, как брата, я люблю

. . . . . . . . . . . .

Помочь молю... [5]

- Его вина - моя вина.

Я верен королю.

Исходит ночь заупокойной мессой,

В безмолвие, как враг, погружена,

И еле-еле узкий луч белесый

В собор скользит сквозь чёрный креп окна.

- Моё сердце с любимым рождалось

И с любимым погасло оно.

С этих дней - недоступна жалость

И простить не дано.

Пусть мой жребий пройдёт, не оплакан,

Всё развеивая,

всё губя,

Но куда б ты ни скрылся, Гаген,

Моя месть настигнет тебя.

Зигфрид! Зигфрид! Вражеской кровью

Я клянусь - у страшных годин:

Ты один осенён беззакатной моей любовью,

Жених! супруг! господин.

8

Полынный ветер в узкое окно

Поет о каре - всё одно и то же,

Всегда одно.

Несносен гул веретена земного,

Ночь непроглядная - рассвета нет, -

Мечта о каре - снова, снова, снова

Тринадцать лет.

Летят года в беспламенные дали,

Но красоты не скроет вдовий плат.

Лучами кос на чёрном покрывале

Горит, как клад.

Горит, как клад, но сердце недвижимо

Мертво, как лёд...

Владыка Этцель[6], гунн непобедимый,

Гонца мне шлёт.

И в древнем склепе над родной могилой

Твержу гонцу.

Твой царь - могуч, моя ж душа остыла,

И мёртвую он поведет к венцу.

- Кримгильда! Грозное имя!

Достоин тебя король:

Его степями нагими

Лишь смерть правит да боль.

Счёт потеряв походам,

Неотвратим как вал,

Он сам себя пред народом

Бичом Божьим назвал. -

- Нет, храбрый рыцарь: не война,

Не шрамы буйных лет -

Иная верность мне нужна,

Другой он даст обет.

И клятву должен он хранить

И в мире, и в бою:

Святое мщенье разделить

И ненависть мою. -

- Кримгильда! Грозное имя!

Он дать

клятву

готов.

Сочтёт врагами своими

Твоих смертных врагов.

От его гуннского гнева

Трепещут воды и твердь,

И обидчик его королевы

Найдёт страшную смерть.

9

В горном лесу тропинка,

Ручей подо льдом бежит...

Убийства, а не поединка

Земля здесь память хранит.

Покров разорву я снежный,

Земную персть оголя -

Земля Бургундии нежная,

Родная моя земля.

Спит он, неотомщенный,

В мягкой её груди.

Мой вечный! Мой обрученный!

Спи, мой любимый, жди!

Меч несвершенной мести

Между тобой и мной.

Жди меня, будем вместе

В земле родной.

Станем, чистые, оба

Перед судом Отца

И жизни счастливой за гробом

Не будет конца.

1942(?)

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] В поэме Д. Андреев использует сюжет, восходящий к немецкому

средневековому эпосу "Песнь о нибелунгах".

Кримгильда; Кримхильда - героиня "Песни о нибелунгах", отмстившая

убийцам своего мужа Зигфрида. Трактовка этого образа у Д. Андреева иная.

В связи с этим образом А. А. Андреева вспоминает. "На годы юности Д. А.

пришлась демонстрация немого германского фильма "Нибелунги" (он шёл под

музыку Вагнера, исполняемую тапером или оркестром, в зависимости от ранга

кинотеатра). Фильм был поставлен по мотивам эпоса "Песнь о нибелунгах".

Д. А. влюбился в Кримгильду, каждый вечер смотрел вторую серию, она и

называлась "Кримгильда". Образ любящей женщины, которая всю жизнь

посвящает мести за предательски убитого мужа, много лет занимал поэта".

[2] Бургундия - германское королевство на Среднем Рейне со столицей в

Вормсе.

[3] Асы - в скандинавской и германской мифологии боги, возглавляемые

Одином.

[4] Гаген; (Хаген) - вассал и родич бургундских королей. Тронье -

владение Гагена. Гунтер - старший из бургундских королей. Гизельхер -

младший из бургундских королей. Фолькер - вассал бургундских королей,

друг Гагена и искусный скрипач.

[5] Возможный вариант:

Спасением души бессмертной

Тебя помочь молю...

[6] Этцель - король гуннов, второй муж Кримгильды; образ, исторически

восходящий к Атилле, прозванному "Бич Божий".

Янтари.

Стихотворный цикл (январь 1942)

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 03.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. "Усни, - ты устала... Гроза отгремела..."

2. "В жгучий год, когда сбирает родина..."

3. "Воздушным, играющим гением..."

4. "Сном, мимолётным, как слово..."

5. "И не избавил город знойный..."

6. "Свисток. Степную станцию готов оставить поезд..."

7. "Я помню вечер в южном городе..."

8. "Кто там: медуза? маленький краб ли..."

9. "Убирая завтрак утренний..."

10. "Оранжевой отмелью, отмелью белой..."

11. "Какое благовоние..."

12. "Мы возвращались с диких нагорий..."

13. "Свеча догорает. Я знаю..."

14. "Я любил эти детские губы..."

15. "О, не всё ль равно, что дума строгая..."

16. "Есть правда жестокая в подвиге ратном..."

Примечания

------------------------------------------------------------------------

М. Г.[1]

1

Усни, - ты устала... Гроза отгремела,

Отпраздновал ливень ночную весну...

Счастливому сердцу, счастливому телу

Пора отойти к беспечальному сну.

Светает... Свежеет... И рокот трамвайный

Уже долетел с голубых площадей.

Усни, - я мечтаю над нашею тайной -

Прекрасною тайной цветов и детей.

И кажется: никнет бесшумная хвоя, -

Листва ли коснулась ресниц на весу?

Быть может, блаженные Дафнис и Хлоя[2]

Дремали вот так в первозданном лесу.

Как будто сомкнулись прохладные воды,

Баюкая нас в колыбелях земли,

Скользящие тени с прозрачного свода

Поют, что над нами плывут корабли.

Плывут, уплывают... А сумрак всё ниже, -

Прощальную сказку шепчу кораблю...

Не думай: я здесь, я с тобою... Усни же,

Как я над рукой твоей милой дремлю.

2 [3]

В жгучий год, когда сбирает родина

Плод кровавый с поля битв, когда

Шагом бранным входят дети Одина

В наши дрогнувшие города;

В дни, когда над каждым кровом временным

Вой сирен бушует круговой

И сам воздух жизни обесцененной

Едко сух, как дым пороховой -

В этот год само дыханье гибели

Породило память дней былых,

Давних дней, что в камне сердца выбили

Золотой, ещё не петый стих.

Как чудесно, странно и негаданно

Этот стих рождался - о тебе,

Без раздумий, без молитв, без ладана, -

Просто - кубок в золотой резьбе.

И прошла опять, как в сонном празднике,

Череда необратимых дней, -

Наше солнце, наши виноградники,

Пена бухт и влажный мох камней.

Может быть, таким лучом отмечено

Наше сердце было только раз

И непоправимо искалечены

Будем мы железной битвой рас.

Пусть же здесь хранится в звонком золоте

Этот мёд, янтарный и густой, -

Наша радость, наша кровь и молодость -

Дней былых сияющий настой.

3

Воздушным, играющим гением

То лето сошло на столицу.

Загаром упала на лица

Горячая тень от крыла, -

Весь день своенравным скольжением

Бездумно она осеняла

Настурции, скверы, вокзалы,

Строительства и купола.

И на тротуар ослепительный

Из комнаты мягко-дремотной

Уверенный и беззаботный

В полдневную синь выходя,

В крови уносил я медлительный,

Спадающий отзвук желанья,

Да тайное воспоминанье

О плеске ночного дождя.

А полдень - плакатами, скрипами,

Звонками справлял новоселье,

Роняя лучистое зелье

На крыши и в каждый квартал;

Под пыльно-тенистыми липами

Он улицею стоголосой

Со щедрым радушьем колосса

На пиршество шумное звал.

И в зелени старых Хамовников,

И в нежности Замоскворечья

Журчащие, легкие речи

Со мной он, смеясь, заводил;

Он знал, что цветам и любовникам

Понятны вот эти мгновенья -

Дневное головокруженье,

Игра нарастающих сил.

Каким становилась сокровищем

Случайная лужица в парке,

Гранитные спуски, на барке -

Трепещущих рыб серебро,

И над экскаватором роющим

Волна облаков кучевая,

И никель горячий трамвая,

И столик в кафе, и ситро.

Былую тоску и расколотость

Так странно припомнить рассудку,

Когда в мимолетную шутку

Вникаешь, как в мудрость царя,

И если предчувствует молодость

Во всём необъятные дали,

И если бокал Цинандали

Янтарно-звенящ, как заря.

Ведь завтра опять уготовано

Без ревности и без расплаты

Июньскою ночью крылатой

Желанное длить забытьё,

Пока в тишине околдованной

Качается занавес пёстрый

Прохладой рассветной и острой

Целуемый в окнах её.

4

Сном, мимолётным, как слово,

Краткая ночь завершилась.

Многоголос и кипуч,

День занимался, и снова

Серое небо расшилось

Красным узорочьем туч.

Лишь обняла. Не сказала:

Вольное сердце - в плену ли?

Кинут приветливый дом:

Мощные своды вокзала...

Залы в рокочущем гуле...

Сутолока над багажом.

Нет - подожди! Ещё рано!

В тёплое утро сырое

Ты мне как жизнь дорога.

Разве не горько и странна

Будет тебе, что не двое

Видят моря и луга?

Тамбур. Спешащие клочья

Толп, облаков, разговора,

Дыма и пара клоки...

И посмотрел я, как ночью,

В серые эти озера,

В эти дневные зрачки.

Что ты?.. Я вздрогнул. Навстречу

Сумрак роился бездонный,

Тихий, глухой, как вода,

Тот, что задолго до встречи

Стыл над вселенною сонной

И не пройдет никогда.

Может быть, то, что приснилось

Мне как бездумное счастье,

Было грозой и огнём?

Может быть, сердце склонилось,

Полное муки и страсти,

В чёрный, как смоль, водоём?

Лязгнули сцепы вагонов,

Дрогнул рычаг в семафоре,

И, отпустив тормоза,

Прочь для степных перегонов

Поезд помчал твоё горе,

Облик твой, речь и глаза.

5

И не избавил город знойный

От тёмных дум,

Клубя вокруг свой беспокойный,

Нестройный шум.

Как острия протяжных терний,

Любой вокзал

Свои гудки из мглы вечерней

В мой дух вонзал.

Белесой гарью скрыт, как ватой,

Небесный румб;

Росток засох голубоватый

У пыльных клумб.

Скучая, вновь сойдутся люди

У тусклых ламп;

Ещё плотней сомкнутся груди

Громад и дамб...

Что без тебя мне этот город,

И явь, и сны,

Вся ширь морей, поля и горы

Моей страны?

He верю письмам, снам не верю,

Ни ворожбе,

И жизнь одним порывом мерю:

К тебе! К тебе!

6

Свисток. Степную станцию готов оставить поезд.

В замусоренном садике качнулись тополя,

Опять в окно врывается ликующая повесть

Полей, под солнцем брошенных, и ровная земля.

Привольный воздух мечется и треплет занавески,

Свистит ветрами шустрыми над плавнями Днепра,

Чтоб окоём лазоревый топить в лучистом блеске,

Купая в страстном мареве луга и хутора.

И если под колесами застонут рельсы громче

И зарябят за окнами скрещенья ферм нагих -

Реки широкоблещущей мелькнет лазурный кончик,

Смеющийся, как девушка, и плавный, точно стих.

Ах, если б опиралась ты о спущенную раму,

Играя занавесками вот этого окна, -

Ты, солнечная, юная, врачующая раны,

Моя измена первая и первая весна[4]!

Уж розовеют мазанки закатом Украины,

И звёзды здесь огромные и синие, как лён,

А я хочу припомниться тебе на миг единый,

Присниться сердцу дальнему, как самый легкий сон.

7

Я помню вечер в южном городе,

В сухом саду ночлег случайный,

И над приморскою окраиной

Одну огромную звезду:

Твердыней генуэзской гордости

Под нею крепость вырезалась

И коронованной казалась

Сквозь тамариск в моём саду.

Я знал: вдали, за морем плещущим,

За этой роскошью сапфирной

В ином краю дремоте мирной

Ты в эту полночь предана,

Но будет час - и утром блещущим

Ты с корабля сойдешь по сходням

Сюда, где кровь моя сегодня

Тебя зовет и ждет без сна.

Без сна... как долго сон медлительный

Ко мне в ту ночь не наклонялся!

С амфитеатра ритмы вальса

Лились кружащимся ручьём

И, учащая пульс томительный,

Твердили о чужом веселье,

О чьём-то юном новоселье,

Об отдаленном счастье... Чьём?

Они утихли только за полночь,

Но слабый шум не молк... откуда?

Иль город ровным, крепким гудом

Дышал в горячем забытьи?

Иль, страстную внушая заповедь

Моей душе, неуловимо

Во мне стучало сердце Крыма

И направляло сны мои?

И я постиг во сне, как в празднике,

Лицо его утесов чёрных,

Полынь его лугов нагорных

И троп, кривых, как ятаган,

Его златые виноградники,

Его оград булыжный камень

И плиты, стёртые веками

В святилищах магометан.

А там, у бухт, на побережии,

Гордясь свободным, тёмным телом,

Шли, улыбаясь, люди в белом -

Таких счастливых нет нигде, -

И в этот край, живая, свежая,

От корабля путём желанным

Сошла ты солнцем долгожданным

По еле плещущей воде.

8

Кто там: медуза? маленький краб ли

Прячется вглубь, под камни?..

Светлые брызги! Звонкие капли!

Как ваша мудрость легка мне.

Ночью бродил я по сонным граням,

Вскакивал, грезил, бредил -

Как же не знал я, что утром ранним

Встал пароход на рейде?

И почему, увидав над дорогой

Пятнышко голубое,

Бросился к ней - гоним тревогой,

Мимо громад прибоя,

Мимо скамьи в уютной пещере,

Мимо оград, колодца...

Остановилась, - ждала, не веря:

Что за чудак несётся.

Дремлют в её серебристом взоре

Царств утонувших камни...

Белые дни! Янтарные зори!

Как ваша песнь легка мне!

9

Убирая завтрак утренний,

Ты звенишь и напеваешь,

И сметаешь крошки хлеба

Прямо в светлую ладонь;

В доме нежен сумрак внутренний,

А в окошке - синева лишь, -

То ли море, то ли небо -

Утра крымского огонь.

Там, мягчайшим бризом глажимый,

Парус млеет в знойном свете,

Нежа киль струёй прохладной

И не помня ничего...

Там, над бухтами и пляжами,

Воздух светится, и дети

Словно правнуки Эллады

Пьют, блаженные, его.

Хочешь - мы сквозь виноградники

По кремнистым перелогам

Путь наметим полудённый

На зубчатый Тарахташ:

Там - серебряный, как градинки,

Мы попробуем дорогой

У татар миндаль солёный

И вино из плоских чаш.

Меж пугливыми отарами

Перевал преодолеем,

И пустыня нам предстанет

Вдоль по жёлтому хребту,

Будто выжженная карами,

Ураганом, суховеем,

Где лишь каперсы, как стая

Белых бабочек, в цвету.

Там айлантами и кедрами

Нам природа не предстанет,

Матерью зеленокудрой

Не приветствует гостей,

Только солнце вечно-щедрое

Любоваться не устанет

На своих счастливых, мудрых

На невинных двух детей.

И ни возглас человеческий,

Ни обвалов грозный голос

Не нарушат вековую

Тишь, открытую лучу,

Чтобы горы стали к вечеру

Облекать свой камень голый

В золотую, в голубую

Литургийную парчу.

И, синея дымкой дальнею,

Розовея, лиловея,

Череду всех красок мира

Сменят в стройном бытии,

Как во храме в ночь пасхальную

Чередуют иереи

Многоцветные подиры -

Ризы пышные свои.

День открыт нам всеми гранями:

Ритмом волн, блаженным жаром,

Родниками, лёгкой ленью,

Стайкой облаков, как пух, -

Чтоб, влекомые желаньями,

Шли мы вдаль, в его селенья,

За бесценным Божьим даром -

Страстью двух - и счастьем двух.

10

Оранжевой отмелью, отмелью белой

Вхожу в тебя, море, утешитель мой.

Волной, обнимающей душу и тело,

От горечи, пыли и праха омой.

Лишь дальних холмов мягко выгнутый выем

Да мирных прибрежий златые ковши

Увидят причастье безгрешным стихиям

Открытой им плоти и жгучей души.

Лучистые брызги так ярко, так близко

Сверкают, по телу скользя моему;

Я к доброму Солнцу, как жертвы, как искры,

Звенящую радугу их подниму!

Смотри, как прекрасен Твой мир вдохновенный

И в резвости волн, и в трудах мудреца,

Как светятся души в бездонной вселенной,

Пронзённые светом Твоим до конца!

11

Какое благовоние

От этих скал нагретых,

От древних парапетов

И крепостной стены!

Ты хочешь пить? - в колонии

У сонного платана

Журчит вода фонтана -

Святая кровь страны.

Испей её! И сразу же

Туман многовековый

Из влаги родниковой

В глубь сердца перейдёт

Поверьями, миражами,

Легендами пустыни

И грезами, что ныне

Едва хранит народ.

Он тек тысячелетьями

Бесшумно и незримо

По тёмным жилам Крыма,

У старых гор в груди...

Испей его. Ответь ему

Молчаньем и доверьем

Его седым преддверьем

В дух этих стран войди!

Сольются в мощном образе

Ладьи, дворцы, литавры,

Прохлада хижин, лавры

В полдневных городах,

В Отузах, Ялте, Форосе

Сады, как кущи рая,

И с крыш Бахчисарая

Протяжный стих. "Аллах!"

И жизни ритм властительный,

Державный и широкий

Почуешь ты в потоке

Мимолетящих дней,

Вот в этом утомительном

Подъёме в город знойный

И в горечи спокойной

Кладбищенских камней;

В дрожащей сини воздуха

Над будничным базаром,

Где некогда хазарам

Послушен город был,

И в шумном доме отдыха

Где мчится мяч летучий,

Где жизни пульс кипучий

Не стынет, и не стыл.

12

Мы возвращались с диких нагорий,

И путь лежал вдоль самой воды;

Безгрозным бризом дышало море,

Лаская и сглаживая наши следы.

А бриз был праздничным, вечно юным,

Как будто с лугов Олимпийских нёс

Он радость богов для всей подлунной,

Для сердоликов, людей, мимоз.

Уже вечерело, и дом был близок -

Наш старый дом на милом холме:

Мы знали: он будет, как добрый призрак,

Белеть навстречу в горячей тьме.

Мы знали: там, на веранде зыбкой,

Увидим мы бедные руки той,

Кто всё это лето нам светит улыбкой,

Старческой мягкостью и добротой.

И будет пленительно сочетанье

У доброй феи любовных дней

Шутливой речи, глаз грустной лани,

И строгого лба старинных камей.

А после, в саду, сквозь ветки ореха

Тропических звёзд заблестит река,

И ночь обнимет нас смутным эхом

Прибоя у дальних скал Алчака...

Мы шли - и никто во всём мирозданье

Не властен был радость мою превозмочь,

Спокойную радость, простое знанье,

Что ты - со мной, и что будет ночь.

13

Свеча догорает. Я знаю.

Над нами - бездонное море...

Какая дремучая тишь!..

Усни: к несравненному раю

Свела ты старинное горе

Души моей терпкой... Ты спишь?

А в горном собратстве на страже

Луной Тарахташ серебрится;

И в лунную кроясь фату,

Над сонмом склонившихся кряжей

Созвездья стоят, как божница, -

Торжественный зов в высоту.

О нет, высота не сурова, -

Там молятся о человеке...

Ты дремлешь? ты слышишь меня?

- Не вздох, не ответ: полуслово...

Рука недвижима; лишь веки

Раскрылись, дремоту гоня.

Всё глубже, - как в омуты; словно

В колодцы и шахты вселенной...

Как сладок и жгуч этот страх!

Да канет же сердце безмолвно

В ущерб глубины довременной,

В ещё не рожденных мирах.

Природа с такими очами

Зачатье у райского древа

От духа высот приняла...

Дитя моё! девочка в храме

С глазами праматери Евы,

Ещё не постигшими зла!

Свеча догорела. Над Крымом

Юпитер плывёт лучезарно,

Наполненный белым огнём...

Да будет же Девой хранимым

Твой сон на рассвете янтарном

Для радости будущим днём.

14

Я любил эти детские губы,

Яркость речи и мягкость лица:

С непонятною нежностью любят

Так березу в саду у отца.

Её легкая мудрость учила

Мою тёмную, тяжкую кровь,

Ибо если вся жизнь есть точило,

То вино - это только любовь.

Лишь порой этот ласковый говор

Отходил, замерев как волна,

Обнажая для солнца другого

Скорбный камень пустынного дна.

Сквозь беседы веранд многолюдных

Вспоминал я заброшенный путь

К ледникам, незабвенным и скудным,

Где от снежных ветров - не вздохнуть,

Где встречал я на узкой дороге

Белый призрак себя самого,

Небывало бесстрастный и строгий,

Прокаливший до тла естество...

И над срывами чистого фирна,

В негасимых лучах, в вышине,

Белый конус святыни всемирной

Проплывал в ослепительном сне.

Его холод ознобом и жаром

Сотрясал, как ударом, мой дух,

Говоря, что к духовным Стожарам

Узкий путь не назначен для двух.

И тогда, в молчаливом терпенье,

Ничего не узнав, не поняв,

Подходила она - утвержденье

Вековых человеческих прав.

И так сумрачно было, так странно

Слушать голос, родной как сестра,

Звавший вновь осушать невозбранно

Кубок радостной тьмы до утра.

15

О, не всё ль равно, что дума строгая

В тишине, подобно скрипачу,

Тайным зовом струны духа трогала

В эти дни, отверзтые лучу;

Заглушала еле внятной жалобой

Южных волн звенящую парчу...

Этой песнью, что как стон звучала бы,

Золотых стихов не омрачу.

Но грустней, грустней за листопадами

Солнце меркло в поздней синеве...

Гном-ноябрь меж грузными громадами

Оборотнем шмыгал по Москве.

Оседала изморозь бездомная

В побуревших скверах на траве,

И в крови заныла горечь тёмная,

Как вино в похмельной голове.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В страшный год, когда сбирает родина

Плод кровавый с поля битв, когда

Шагом бранным входят дети Одина

В наши сёла, в наши города -

Чище память, сердце молчаливее,

Старых распрь не отыскать следа,

И былое предстаёт счастливее,

Целокупней, строже, чем тогда.

Сохраню ль до смертных лет, до старости,

До моей предсмертной тишины

Грустный пламень нежной благодарности,

Неизбежной боли и вины?

Ведь не в доме, не в уютном тереме,

Не в садах изнеженной весны -

В непроглядных вьюгах ты затеряна,

В шквалах гроз и бурь моей страны.

Лишь не гаснут, лёгкие, как вестницы,

Сны о дальнем имени твоём,

Будто вижу с плит высокой лестницы

Тихий-тихий, светлый водоём.

Будто снова - в вечера хрустальные

Мы проходим медленно вдвоём

И опять, как в дни первоначальные,

Золотую радость жизни пьём.

16

Есть правда жестокая в подвиге ратном,

Но солнце любило наш мирный удел...

О солнце, о юности, о невозвратном

Окончена песня, и день догорел.

Вставай, моё терпкое, вещее горе,

Судьбу с миллионами судеб свяжи,

Веди с озарённых, прекрасных нагорий

Во мрак, на убийственные рубежи.

Уже не сомкнется бесшумная хвоя,

Листва не коснётся ресниц на весу, -

Бездумно, как юные Дафнис и Хлоя,

Уже не уснём мы в блаженном лесу.

И если когда-нибудь наши дороги

Скрестятся в полночи - мы будем не те,

Что некогда шли на златые отроги,

Молясь облакам и своей красоте.

О, лишь не утратить бесценного дара -

Любви к этим солнечным, юным мирам,

Насквозь золотым от блистанья и жара,

Всегда совершенным, как эллинский храм.

Январь 1942

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Цикл посвящен Марии Павловне Гонте (1904?-1995).

[2] Дафнис и Хлоя - герои одноименного любовно-буколического романа

Лонга, древнегреческого писателя II- III вв. до н. э.

[3] См. стихотворение "Беженцы" в РБ 5.14.

[4] Вариант:

Желанная и ясная, как первая весна.

Восход души.

Стихотворный цикл.

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 23.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. "Бор, крыши, скалы - в морозном дыме..."

2. "Нет, не юность обширная..."

3. Мишка

4. "Нет, младенчество было счастливым..."

5. "Она читает в гамаке..."

6. Старый дом

7. "Собрав ребят с околицы, с гумна, из душной хаты..."

8. "Есть кодекс прав несовершеннолетних..."

9. "За детство - крылатое, звонкое детство..."

------------------------------------------------------------------------

1

Бор, крыши, скалы - в морозном дыме.

Финляндской стужей хрустит зима.

На льду залива, в крутом изломе,

Белеет зябнущих яхт корма...

А в Ваамельсуу[1], в огромном доме,

Сукно вишнёвых портьер и тьма.

Вот кончен ужин. Сквозь дверь налево

Слуга уносит звон длинных блюд.

В широких окнах большой столовой -

Закат в полнеба, как Страшный Суд...

Под ним становится снег багровым

И красный иней леса несут.

Ступая плавно по мягким сукнам,

По доскам лестниц, сквозь тихий дом

Подносит бабушка к страшным окнам

Меня пред детски безгрешным сном.

Пылая, льётся в лицо поток нам,

Грозя в молчанье нездешним злом.

Он тихий-тихий... И в стихшем доме

Молчанью комнаты нет конца.

Молчим мы оба. И лишь над нами,

Вверху, высоко, шаги отца:

Он мерит вечер и ночь шагами,

И я не вижу его лица.

1935

2

Нет, не юность обширная,

В грозе, ветрах и боренье:

Детство! Вот - слово мирное,

Исполненное благодаренья.

Прозрачнейшее младенчество

С маленьким, лёгким телом,

Когда ещё снится отечество,

Где ангелы ходят в белом;

Просветы, как окна узкие,

В белое и в золотое

Сквозь ритмы стихов и музыки

Пронзающие красотою;

Вдали - сирены туманные,

Призыв кораблей тревожных,

Вблизи - творения странные,

Которых постичь невозможно:

Медузы, смешные крабышки,

Ищущие пристанищ...

Об этом не скажешь бабушке,

Но думать не перестанешь.

А волны катятся свежие,

Огромные и голубые;

На валунах прибрежия -

Водоросли сырые;

А чайки: зачем они сердятся?

Кто они? и откуда?..

И властно хлынет в сердце моё

Тоска забытого чуда.

И станет такой печальною,

Непоправимой и острой,

Как будто душа причалила

К забытому всеми острову.

1936

3. МИШКА [2]

Его любил я и качал,

Я утешал его в печали;

Он был весь белый и урчал,

Когда его на спинку клали.

На коврике он долгим днём

Сидел, притворно неподвижен,

Следя пушинки за окном

И крыши оснежённых хижин.

Читался в бусинках испуг

И лёгкое недоуменье,

Как если б он очнулся вдруг

В чужом, неведомом селеньи.

А чуть я выйду - и уж вот[3]

Он с чуткой хитрецою зверя

То свежесть через фортку пьёт,

То выглянет тишком из двери.

Когда же сетки с двух сторон

Нас оградят в постельке белой,

Он, прикорнув ко мне сквозь сон,

Вдруг тихо вздрогнет теплым телом.

А я, свернувшись калачом,

Шепчу, тревожно озабочен:

- Ну что ты, Мишенька? о чём?

Усни. Пора. Спокойной ночи. -

И веру холил я свою,

Как огонёк под снежной крышей,

О том, что в будущем раю

Мы непременно будем с Мишей.

1950

4

Нет, младенчество было счастливым:

Сосны млели в лесу от жары;

Между скал по укромным заливам -

Мой корабль из сосновой коры;

Строить гавань волшебному флоту,

Брызгать, бегать, и у заворота

Разыскать заколдованный чёлн;

Растянуться на камне нагретом

Иль учиться сбивать рикошетом

Гребешки набегающих волн.

А вокруг, точно грани в кристалле -

Преломлённые, дробные дали,

Острова, острова, острова,

Лютеранский уют Нодендаля[4],

Церковь с башенкой и синева.

В этот мир, закипев на просторе,

По проливам вторгался прибой:

Его голосу хвойное море

Глухо вторило над головой.

А когда наш залив покрывала

Тень холодная западных скал,

Я на эти лесистые скалы

Забирался и долго искал;

Я искал, чтобы вольные воды

Различались сквозь зыбкие своды,

И смотрел, как далёко внизу

Многотрубные шли пароходы,

Будоража винтом бирюзу.

Величавей, чем горы и люди,

Был их вид меж обрывов нагих,

Их могучие, белые груди

И дыханье широкое их.

Я мечтал о далёких причалах,

Где опустят они якоря,

О таинственно чудных началах

Их дорог сквозь моря и моря.

А когда из предутренней дали

Голоса их сирен проникали

И звучали, и звали во сне -

Торжествующий и беззакатный,

Разверзался простор неохватный,

Предназначенный в будущем мне.

Помню звук: нарастающий, медный,

Точно праздничный рокот трубы,

Точно шествие рати победной

После трудной и страстной борьбы.

Словно где-то, над вольною влагой,

Мощный город, подобный

Трепетал миллионами флагов

Пред эскадрой на пенном валу.

Был другой: весь смеющийся, свежий,

Он летел от баркасов, от мрежей,

Блеском утра насквозь просиян:

В нём был шум золотых побережий

И ласкающий их океан.

И я знал, что отец мой на яхте

Покидает седой Гельсингфорс,

Солнце жжёт на полуденной вахте

Белым кителем стянутый торс.

Третий голос был вкрадчивый, сонный,

Беспокоящий, неугомонный:

Полночь с южной, огромной луной;

Странной негой, струной монотонной

Он надолго вставал надо мной.

Но ещё был четвертый; не горем,

Не борьбою, не страстью томим,

Но вся жизнь мне казалась - лишь морем,

Смерть - желанной страною за ним.

Всё полней он лился, всё чудесней,

Будто мать в серебристом раю

Пела мне колыбельную песню

И баюкала душу мою.

И всё дальше, в блаженные сини,

Невозвратный корабль уплывал,

Белый-белый, как святочный иней,

Как вскипающий пенами вал.

1935

5

Она читает в гамаке.

Она смеётся - там, в беседке.

А я - на корточках, в песке

Мой сад ращу: втыкаю ветки.

Она снисходит, чтоб в крокет

На молотке со мной конаться...

Надежды нет. Надежды нет.

Мне - только восемь. Ей - тринадцать.

Она в прогулку под луной

Свой зов ко взрослым повторила.[5]

И я один тащусь домой,

Перескочив через перила.

Она с террасы так легко

Порхнула в сумерки, как птица...

Я ж допиваю молоко,

Чтоб ноги мыть и спать ложиться.

Куда ведет их путь? в поля?

Змеится ль меж росистых трав он?..

А мне - тарелка киселя

И возглас фройлен: "Шляфен, шляфен!"[6]

А попоздней, когда уйдёт

Мешающая фройлен к чаю,

В подушку спрячусь, и поймёт

Лишь мать в раю, как я скучаю.

Трещит кузнечик на лугу,

В столовой - голоса и хохот...

Никто не знает, как могу

Я тосковать и как мне плохо.

Всё пламенней, острей в крови

Вскипает детская гордыня,

И первый, жгучий плач любви

Хранится в тайне, как святыня.

1936

6. СТАРЫЙ ДОМ

Памяти Филиппа Александровича Доброва

Где бесшумны и нежны

Переулки Арбата,

Дух минувшего, как чародей,

Воздвигнул палаты,

Что похожи на снежных

Лебедей.

Бузина за решёткой:

Там ни троп, ни дорог нет,

Словно в чарах старинного сна;

Только изредка вздрогнет

Тарахтящей пролёткой

Тишина.

Ещё помнили деды

В этих мирных усадьбах

Хлебосольный аксаковский кров,

Многолюдные свадьбы,

Торжества и обеды,

Шум пиров.

И о взоре орлином

Победителя-галла,

Что прошёл здесь, в погибель ведом,

Мне расскажет, бывало,

Зимним вечером длинным

Старый дом.

Два собачьих гиганта

Тихий двор сторожили,

Где цветы и трава до колен,

А по комнатам жили

Жизнью дум фолианты

Вдоль стен.

Игры в детской овеяв

Ветром ширей и далей

И тревожа загадками сон,

В спорах взрослых звучали

Имена корифеев

Всех времён.

А на двери наружной,

Благодушной и верной,

"ДОКТОР ДОБРОВ" - гласила доска,

И спокойно и мерно

Жизнь текла здесь - радушна,

Широка.

О, отец мой - не кровью,

Доброй волею ставший!

Милый Дядя, - наставник и друг!

У блаженных верховий

Дней начальных - питавший

Детский дух!

Слышу "Вечную память",

Вижу свечи над гробом,

Скорбный блеск озаряемых лиц,

И пред часом суровым

Трепеща преклоняюсь

Снова ниц.

В годы гроз исполинских,

В страшный век бурелома

Как щемит этот вкрадчивый бред:

Нежность старого дома,

Ласка рук материнских,

Лица тех, кого нет.

1950

7

Собрав ребят с околицы, с гумна, из душной хаты,

Июльским предвечернем испытывал ли ты

Под доброю, широкою улыбкою заката

Восторженную опрометь мальчишеской лапты?

Ударив мячик биткою, дать сразу гону, гону,

Канавы перескакивая, вихрем, прямиком,

Подпрыгнуть, если целятся, - и дальше, дальше, к кону,

В одних трусах заплатанных, без шапки, босиком.

Нет веса в теле меленьком, свободном и упругом,

Свистящий воздух ластится к горящей голове, -

Ах, если бы хоть раз ещё вот так промчаться лугом

По гладкой, чуть утоптанной, росистой мураве!

Над колокольней розовой стрижи свистят, как стрелы,

Туман плывет от озера: он знает - ты горяч,

И так чудесно нежит он пылающее тело,

Пока не затеряется в крапиве шустрый мяч.

1946

8

Есть кодекс прав несовершеннолетних:

Крик, драка, бег по краю крыш, прыжки,

Игра с дождём, плесканье в лужах летних,

Порт из камней, из грязи - пирожки.

О покорителях морей и суши

Читать, мечтать, и, намечтавшись всласть,

Перемахнуть через заборы, красть

В саду зелёные, сырые груши;

И у костра смолистого, в ночном,

Когда в росе пофыркивают кони,

Картофель, обжигающий ладони,

Есть перед сном - прохладным, свежим сном.

Мы - мальчики, мы к юному народу

Принадлежим и кровью, и судьбой.

Бывает час, когда мы не на бой,

Но для игры зовём к себе природу.

С малиновками беглый свист скрестя,

Баюкаясь на сочных травах мая,

Иль брызги блещущие поднимая

И по песку горячему хрустя.

Текут года, нам не даруя дважды

Беспечных лет восторг и широту,

Но жизнь щедра, и в жизни ведал каждый

Хоть раз один живую щедрость ту.

1936

9

За детство - крылатое, звонкое детство,

За каждое утро, и ночь, и зарю,

За ласку природы, за тихий привет Твой,

За всю Твою щедрость благодарю.

Когда на рассвете с горячих подушек

Соскакивал я для прохладной зари,

Ты ждал меня плюшем любимых игрушек

И плеском беспечным в пруду и в пыли.

Ты лил мне навстречу и свежесть и радость,

Азартный галдёж босоногих затей,

Ты мне улыбался за нежной оградой

Стихов, облаков и узорных ветвей.

Наставников умных и спутников добрых

Ты дал мне - и каждое имя храню, -

Да вечно лелеется мирный их образ

Душой, нисходящей к закатному дню.

И если бывало мне горько и больно,

Ты звёздную даль разверзал мне в тиши;

Сходили молитвы и звон колокольный

Покровом на первые раны души.

И радость да будет на радость ответом:

Смеясь, воспевать Твою чудную быль,

Рассыпать у ног Твоих перед рассветом

Беспечных стихов золотистую пыль.

1949

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Ваамельсуу - в переводе с финского: Черная речка, деревушка, где

находился описываемый дом отца поэта.

[2] См. РМ 5.3.19.

[3] Вариант четвертой строфы:

То паинька, то хитрый зверь,

Он мастер притворяться. Если

Я отвернусь - он шмыг за дверь,

Иль кувыркается на кресле.

[4] Нодендаль - финское Наантали - в предреволюционные годы небольшой

курортный городок.,

[5] Вариант:

Зов на прогулку под луной

Она ко взрослым повторила.

[6] Фройлен - здесь: гувернантка. Шляфен (schlafen - нем.) - спать.

Устье жизни.

Стихотворный цикл (1933,1950)

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 06.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. "Поздний день мой будет тих и сух..."

2. "Спокойна трезвенность моей прощальной схимы..."

3. "Разве это - монашество?.."

4. "Будущий день не уловишь сетью..."

5. "В нелюдимом углу долины..."

6. "Когда не ради наслаждения..."

7. "Утро обрамляет расчерченный план..."

8. "Из года в год, в густом саду..."

9. "Я не один. Друзья везде..."

10. "Нет, - то не тень раздумий книжных..."

11. "Так лучистая Звезда Скитаний..."

12. "Я мог бы рассказывать без конца..."

13. "Когда уснёт мой шумный дом..."

14. "Уж не грустя прощальной грустью..."

15. "Но, как минута внезапной казни..."

16. "Если б судьба даровала - при драгоценных и близких..."

17. "Всё, что слышится в наших песнях..."

Примечания

------------------------------------------------------------------------

Я часто думаю о старости моей,

О мудрости и о покое.

Н. Гумилёв

Как будто иду зацветающим лугом,

Но ни травы, ни цветов уж не мну.

А. Жемчужников

[1]

1

Поздний день мой будет тих и сух:

Синева безветренна, чиста;

На полянах сердца - тонкий дух,

Запах милый прелого листа.

Даль сквозь даль яснеет, и притин

Успокоился от перемен,

И шелками белых паутин

Мирный прах полей благословен.

Это Вечной Матери покров

Перламутром осенил поля:

Перед бурями иных миров

Отдохни, прекрасная земля!

1933-1950

2

Спокойна трезвенность моей прощальной схимы,

И страстный жар погас в умолкшем естестве...

Горит хрустальный день: багряный, жёлтый, синий,

Червонный крест горит в бездонной синеве.

И мягки рукава широкой белой рясы.

Я вышел на крыльцо. Над кельей - тишина...

Ласкаю пальцами лучистый венчик астры,

Расцветшей на гряде у моего окна.

1933-1950

3

Разве это - монашество?

О великой схиме

Как дерзаю поминать

Хоть единым словом?..

Ах, совсем другое! Другое вижу:

Вот на летней лужайке, у зелёного дома,

На дворец похожего или на школу,

Утренний воздух звенит от криков

Ребят загорелых.

Вот и келья моя: какая же это келья?

Красота и солнце в мягком её убранстве,

В книжных полках,

В ярких полотнах,

От которых вовек не отрекусь я,

В переливающихся аккордах рояля

И в портретах той, с кем я связан любовью

В жизни и смерти.

Да и вера моя - разве та вера,

Что в старинных догмах, окаменев, дремлет

Под суровым сводом мшистых соборов,

Мир отвергая?

1950

4

Будущий день не уловишь сетью,

И всё ж говорю, что б ни докучало:

Семидесятые годы столетья -

Вот моя старость, её начало.

Жизнь неприметна моя, как Неруса:

Не Обь, не Конго, не Брамапутра, -

Но я и в стране моей светло-русой

Дождусь тебя, голубое утро!

О, не глядите уныло и строго.

Сам знаю: пророчествовать смешно и стыдно,

Но дайте хоть помечтать немного,

И безответственно, и безобидно.

Или, боясь пораженья в споре,

Писать о том лишь, что несомненно?

Что Волга впадает в Каспийское море?

Что лошади кушают овес и сено?

1950

5

В нелюдимом углу долины,

Где все папоротники - в росе,

Мальчуганом собор из глины

Строил я на речной косе.

Душно-приторная медуница

По болотам вокруг цвела,

И стрекозы - синие птицы -

Опускались на купола.

Речка, вьющаяся по затонам,

Океаном казалась мне

Рядом с гордым его фронтоном,

Отражаемым в быстрине.

Обратясь к небесам просторным,

Я молился горячим днём

С детской дерзостью и восторгом

И с не детским уже огнём.

И в грядущем покое устья,

На вечерней своей заре,

Как от Бога, не отрекусь я,

От того, что познал в игре.

1950

6

Когда не ради наслаждения,

Не для корысти, не для славы,

Гранить тяжёлые октавы

Я буду вновь в последний раз,

Какие образы, видения,

Пожары, вихри, катастрофы

Блеснут в глаза, ворвутся в строфы

И озарят мой смертный час?

Нет, не бушующие зарева

Измен, падений и восстаний,

Не демона кровавых браней

Сведу к прощальному стиху:

Я уберу простой алтарь его

Дарами солнечного мира,

Чем блещет дикая порфира

В лесах, на пажитях, во мху.

От детства, зрелости и старости

Плоды бесценные приемля,

Я поцелую землю, землю,

И, верный солнцу и огню,

Теплом великой благодарности

Вселюбящему Назарею

И слово каждое согрею

И каждый стих воспламеню.

Не петыми никем прокимнами,

Не слышимой никем хвалою,

К божественному аналою

Они взойдут, как фимиам,

И, может быть, такими гимнами

Ещё наполнит век грядущий

Верградов[2] каменные кущи

И Солнца Мiра[3] первый храм.

Увижу ль новый день отечества,

Зарю иной всемирной эры,

Когда в творенья новой веры

Осуществятся наши сны,

Когда Завет Всечеловечества

Прольётся над пустыней нашей,

Избрав своею первой чашей

Верховный град моей страны?

А если пряха вечнобдящая

Обрежет нить мою до срока

И я уйду, шагов пророка

Сквозь гул людской не угадав, -

Утишь, Господь, тоску палящую

Последних дней - последним знаньем,

Что, жизнь наполнив упованьем,

Я был твоею правдой прав.

1950

7

Утро обрамляет расчерченный план.

Занятья расчислены строго и сухо.

А в памяти вольный шумит океан,

Как в раковине молчаливого духа.

Она неподкупно и гордо хранит

Все шумы и хоры широкого мира:

Гул знойных портов, тишину пирамид,

Дыхание Рейна и Гвадалквивира.

Насыщена кладами, златом полна,

Питает она многоцветные думы,

Рождая моря, города, племена,

Беспечные бризы, степные самумы.

Как раньше, с мечтой о Востоке дружу

И, чуть упадет на дневное завеса,

Опять, как в минувшие дни, прохожу

По плитам Батавии и Бенареса.

И лёгкие отблески стран и миров,

Воочию виденных в солнечной жизни,

Порою затеплятся в зеркале строф,

В беседе, в рассказе, как жемчуг нанизаны.

1950

8

Из года в год, в густом саду

Растить жасмин и резеду,

Творить сказанья,

Весёлых школьников уча

Пить из журчащего ключа

Любви и знанья.

В часы уроков иль игры

Им раскрывая, как дары,

Свет, воду, воздух,

Учить их - через плоть стихий

Дать впуск лучам иерархий

В наш труд, в наш отдых.

Чтоб крепкой кожей рук и ног

Алмазы рос, пески дорог

Они любили.

Союз с землёю восприняв

В прикосновенье мхов и трав

Снегов и пыли.

На отмелях и у костра,

Когда зеркальны вечера

И благи воды,

Их посвящать в живой язык

Рек и созвездий - шелест книг

И рун[4] природы.

Культур могучих полнотой

Объять их разум - золотой

Звучащей сферой,

Сквозь ритм поэм и звон сонат

Вводя их в древний, юный сад

Искусств и веры.

Роднить их замыслы с мечтой

Народа русского - с крутой

Тропой к зениту,

Раскрыв их творческие сны

Великим гениям страны,

Её Синклиту[5].

Познаньем мысль их истончив,

Вести всё дальше - в мощный миф

Грядущей эры,

Сходящих днесь в тебя, в меня -

Во всех носителей огня

Всемирной Веры.

Во всех культурах указав

Тех, кто в предчувствиях был прав,

Моих соверцев, -

Готовить к подвигу борцов,

Храмосоздателей, творцов

И страстотерпцев.

Чтоб каждый понял: суждено

Ему не пасмурное дно,

Где тлеют глухо,

Не участь сорняка в степи, -

Но огненосцем стать в цепи

Святого Духа.

1950

9

Я не один. Друзья везде:

Всё явственней в любой звезде,

В луне двурогой и в лесу

Их взор, блестящий, как роса,

В дрожащих листьях на весу

Их шалости и голоса.

Я не один. Друзья везде:

В оврагах, в струях, борозде,

Журчат, лепечут и поют,

Насквозь пронизывают сны

И охраняют мой приют

У тихоплещущей Десны.

Они - прохладный тиховей

Моих садов, моих детей,

Они играют в шалаше,

Скользят у блещущих озер,

Шуршат в полночном камыше

Моих дремучих Дивичор.

Я отвечаю их мирам

Служеньем - тихим по утрам,

Ласкаю и благодарю

С душою ясной налегке

И таинствами говорю

На их бесшумном языке.

1950

10

Нет, - то не тень раздумий книжных,

Не отблеск древности... О, нет.

Один и тот же сон недвижный

Томит мне душу столько лет.

И вижу зданья в сне упорном,

Не виданные никогда:

Они подобны кряжам горным

В одеждах плещущего льда.

Ещё родней, ещё напевней,

Они подобны душам гор,

Ведущим в благости полдневной

Свой белоснежный разговор.

И белоснежным великаном

Меж них - всемирный Эверест.

Над облаками, над туманом

Его венцы и странный крест.

Он - кубок духа, гость эфира,

Он - новой веры торжество,

Быть может, храмом Солнца Mipa

Потомство будет звать его.

Быть может, там, на перевалах

В страну непредставимых дней,

Хоругви празднеств небывалых

Заплещутся у ступеней.

Но поцелую ль эти камни,

В слезах склонясь, как вся страна,

Иль только вещая тоска мне

Уделом горестным дана?

Но если дух страны подвигнут

На этот путь - где яд тоски?

Гимн беломраморный воздвигнут

В заветный час ученики.

1950

11

Так лучистая Звезда Скитаний,

Моя лазурная Вега

Остановится над куполом дома

И молодыми соснами,

Дружелюбным лучом указуя

Место упокоения.

Как подробно, до боли вижу

Убранство флигелей и комнат,

Лужайки для игр,

Пляж и балконы,

А за лукою реки - колокольни

Далекого города и монастыря!

Быть может, об этом надо молчать,

Даже и щели не приоткрывая

В круг состоявшегося мечтанья

Никому?

Но если молчать об этом -

Что же делать с другим,

В самом деле недоверяемом

Ни стиху, ни исповеди, ни другу,

Разве только земле?

Впрочем, всё тайное

Станет явным,

Когда пробьет срок.

Только рано ещё,

Ах, как рано...

Ты, Звезда Скитаний,

Знающая моё сердце!

Путеводный светоч

Неисповедимой жизни!

Голубая девочка,

Смеющаяся в небе!

Ты сама знаешь, где остановиться,

И когда.

1950

12

Я мог бы рассказывать без конца

Об этих прощальных днях,

О буднях и праздниках, об игре

На берегу Дивичор;

О солнце, шныряющем сквозь листву

К ребячьим простым чертам,

О шустрых хохочущих голосах,

О мягкости мудрых зим,

Когда вливается знанье в круг

Их отроческого ума.

Но страшно мне - весомостью слов

Загаданное спугнуть,

Прогнать воздушные существа,

Плетущие эту ткань,

Тончайший фарфор предсказанных дней

Разбить неловкой рукой.

1950

13

Когда уснёт мой шумный дом

И тишь вольется в дортуары,

Я дочитаю грузный том

О череде грехов и кары...

Тогда уснёт мой шумный дом.

Пройду по красному ковру

И пред огнём забудусь молча...

А духи вьюжные в бору

Вдали тоскуют воем волчьим,

Виясь по снежному ковру.

Бесшумная, подходишь ты,

Высокая седая леди.

Ночь впереди - в огнях, в беседе,

Судьбы прощальные листы...

Кладешь на плечи руку ты.

Чуть розовеет в полутьме

Просторный холст - твоя работа:

Вершины гор и позолота

Зари по ледяной кайме...

Сон Альп в рассветной полутьме.

В твоих чертах бесплотный свет

Огня сквозь хрупкость алебастра,

Тончайший иней белой астры,

Чьим лепесткам увяна нет...

В твоих чертах знакомый свет.

1950

14

Уж не грустя прощальной грустью,

Медлительна и широка,

Всё завершив, достигла устья

Благословенная река.

Обрывы, кручи и откосы

Всё ниже, ниже - и разлив

Песчаные полощет косы,

Простор на вёрсты охватив.

Лишь редко-редко, над осокой,

В пустынной дали без границ,

Темнеет тополь одинокий -

Пристанище заморских птиц.

Но тем волшебное их пенье,

Их щебеты по вечерам:

За это умиротворенье

Все песни жизни я отдам!

Отдам их блещущему морю,

Горящему навстречу мне

В неувядающем уборе,

В необжигающем огне.

Обнявшись с братом-небосклоном

Оно лазурно, как в раю...

Прими ж в отеческое лоно

Тебя нашедшую струю.

1950

15

Но, как минута внезапной казни,

Ринутся в душу в самом конце

Образы неповторимой жизни,

Древнюю боль пробудив в творце.

Смертной тоски в этот миг не скрою

И не утешусь далью миров:

К сердцу, заплакав, прижму былое -

Мой драгоценнейший из даров.

Пусть он греховен, - знаю! не спорю!

Только люблю я, - люблю навек.

Ты не осудишь слабость и горе:

Господи! ведь я человек.

Верую. Доверяюсь. Приемлю.

Всё покрываю единым ДА.

Только б ещё раз - на эту землю,

К травам, к рекам, к людям, сюда.

1950

16

Если б судьба даровала - при драгоценных и близких,

В памяти ясной, к заре в летнюю ночь отойти,

Зная: народом возводится столп небывалого храма

В Мекке грядущих эпох - в боговенчанной Москве!

17

Всё, что слышится в наших песнях,

Смутным зовом беспокоя душу -

Только отзвуки громовых гимнов,

Ныне, присно и всегда звучащих

В Сердце Вселенной.

Всё прекрасное, что уловимо

Сквозь стоцветные окна искусства -

Только отблески мировых шествий,

Где вселенских вождей сонмы

Цепь огня передают друг другу

Ныне и присно.

Все святилища наши и храмы,

Единящие нас в потоке духа -

Только тени дивного зданья,

Что вместить на земле не властны

Камень и бронза.

Не томи же дух мой! Не сжигай жаждой!

Не казни душу карой бесплодья!

Дай трудиться в небе с другими вместе,

Кто собор нетленный создаёт веками

Над землею русской.

1950

ПРИМЕЧАНИЯ.

[1] Источник первого эпиграфа установить не удалось, но в книгах Н.

С. Гумилева подобных строк нет; второй эпиграф из стихотворения Алексея

Михайловича Жемчужникова (1821-1908) "Старость"; приводится неточно,

правильно:

Словно хожу по цветистому лугу,

Но ни цветов, ни травы уж не мну!..

[2] Верграды - см. РМ.

[3] Храм Солнца Mipa - см. РМ.

[4] Руна - сага, сказ, песнь скандинавских народов.

[5] Синклиты - см. РМ.

Лесная кровь.

Поэма (1936-1950)[1]

-----------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 03.09.2001

Текст взят с

-----------------------------------------------------------------------

1

Здесь по ночам - луна с дружиной духов,

По вечерам - зарниц грозящий блеск...

Дороги: в Мглин, на отдаленный Глухов,

На Стародуб и, сквозь леса, в Трубчевск.

Порой глазам уже казалось больно

Встречать везде зелёную тюрьму:

Всё реже сосен строгую кайму

Рвала вдали, белея, колокольня.

Я бор отцов моих пересекал -

Сухой, ощерившийся и колючий,

И с каждым утром становился жгучей

Песчаных почв пылающий накал.

Ни деревень. Ни стука лесорубов...

А у лачуг угрюмых лесников -

До самых крыш - бревенчатый и грубый

Добротный тын: от банд и от волков.

2

В пугливых зарослях леса -

То за поворотом долин,

То за шелестящей завесой

Орешников и калин,

То по уединённой поляне

И через сырой овраг

Мелькают пунцовые ткани,

Мягкий, плывущий шаг.

Волосы - тёмно-русы,

В разводах белый платок,

Не звякнут жёлтые бусы[2]

От шага бесшумных ног;

Ногам - валежник и травы

Дух леса стелет, как дань,

И влево качается, вправо[3],

От поступи - алая ткань.

Загар - юн и свободен,

А взор, не спеша, скользит

По ягодам диких смородин,

По узким листьям ракит.

И падает луч на плечи[4],

И перебегает на бровь...

Это - первая встреча.

Это - лесная кровь.

3

Сумрак засинел

в листьях:

Близится исход

дня...

К берегу болот

мглистых

Вытянулась тень

пня.

Домик лесника -

знаю -

В лиственном шатре

скрыт;

Лайка лесника

злая

Чутко во дворе

спит.

Запахи с лугов

слаще,

Пламенней косой

луч...

Тихо заалел

в чаще

Домик у речных

круч.

Встану у сосны

старой:

Ласков вековой

ствол...

Призрачным, как сны,

паром

Дышит подо мной

дол.

Смолы золотым

клеем

Липнут на ладонь...

Жду.

Зеркало реки

млеет,

Словно в голубом

льду.

Солнышко за стог

село,

Гуще темнота

лип...

Вон - её платок

белый,

Вёдер жестяных

скрип!

Мягко, на песок

влажный,

Нежный от росы,

лёг

След, - темнотой

сглажен, -

Маленьких босых

ног.

Воздух напоён

сеном.

Очерки во мгле

скрав,

Медленно встают

стены

Слушающих ночь

трав.

4

Что блуждать от утрат к утрате?

Хорошо мне в тесном углу:

Ты проходишь по тёплой хате,

Собирая - нам - к столу.

Аккуратной плотной ладонью,

Вся уютна, радостна вся,

Круглых крынок холодные донья

Ты поддерживаешь, неся.

Целый долгий день, оседая,

Как роса на позднем лугу,

Покрывала их влага седая

В чёрном погребе, на снегу.

Полюбившими труд руками,

Нагибаясь чуть-чуть, берёшь

Грубый, чёрный чугун с ушками,

С полок - миску и хлебный нож.

И слежу я, не отрываясь,

Ко всему, что не ты - слеп,

Как ты режешь круг каравая,

Спокойный, добротный хлеб.

5

Так вот он, тайник

У диких ключей,

В глуши Барсучьего Рва!

Так вот он, лесник,

О хижине чьей

Глухая идет молва!

Он плотен, как ствол,

Рыжеват, не стар.

Спокоен, слегка хитёр,

Но странно тяжёл

И белёс, как пар,

Его внимательный взор.

Присел к столу,

Не спеша ведёт

Беседу, простую, как хлеб,

И тесно в углу

От пчелиных сот,

Морковок и жёлтых реп.

Не знаю примет

Своего врага,

Но скрытой радостью рад,

Что завтра чуть свет

До четверга

Уедет он в Староград.

6

Люди входили тихонько в хату,

Делали знак:

Ко всякому ждущему ты выходила, как к брату,

Во двор, во мрак.

Спрашивали: один - про дорогу,

Второй - пилу,

Третий и сам свой зипун положил у порога

На чистом полу.

С жёлтым огнем, как болотный ирис,

Свеча на столе

Ждала, чтобы вновь твоя тихая тень зароилась

В нагретой мгле.

А мне казалось, что трудно и долго -

Этот быт... глушь... крепь...

Думал про Ладогу я, про холмы Баргузина и Волгу,

Донскую степь,

В рассказах синели заморские глади,

Звенели ручьи...

Ты слушала плеск их, и песни, и рокот, глядя

В пламень свечи.

И всё теплее делался узкий

Лучистый взор,

Схожий с молчаньем былинных, исконно русских

Хвойных озёр.

И необъятна, как купол собора,

И странно близка,

Ночь погрузила на дно непробудного бора

Дом лесника.

7

Вспомнишь ли заоблачные горы,

Заглядевшись в омут, как лоза,

В эти серебристые озера,

В русские привольные глаза[5]?

Как песок горячих побережий

В благодатный полдень у воды,

Лёг загар - пушистый, знойный, свежий -

Дар лугов, здоровья и страды.

От касанья сучьев, лужиц, хвои

Брянских и черниговских дорог,

Загрубели тёмные от зноя

Маленькие пальцы её ног.

Соком леса - ольх, бурьяна, дуба

Кровь её простая вспоена[6],

Эти чуть приподнятые губы

С запахом антоновки и льна,

Эти руки, пахнущие сеном,

Разомлевшим в копнах поутру,

А улыбка - светлая, как пена[7]

На Жеронском озере в бору.

Что же за сокровище таится[8]

В непонятной этой глубине?

Отраженье ль бора шевелится?

Не душа ль его мерцает мне?

Всё так просто над её судьбою,

Так немного вёсен, лет и зим -

Отчего же взгляд её порою

Так бездонен, так неизъясним?

8

Оттого, что бабочки бьются

Вкруг свечи золотым крылом

И бездумно падают в блюдца,

Опьянев душным теплом,

Оттого что мой дед, мой прадед

Семь веков брели за сохой,

Как готов я поверить правде,

Что найден мой мир и покой!

Да, вот тут, в этом душном доме,

Меж бревенчатых толстых стен,

Тут, в быту, в трудовой истоме,

И отчизна моя, и плен.

Сенокос, огород да пашня,

Труд до сумерек, ночью - страсть, -

Как отрадно душе, как страшно

К этой жизни простой припасть.

9

Дух овина, стоячий, прелый...

Тишь ночная на берегу...

Щель меж брёвнами стала белой,

Словно тонет весь двор в снегу.

И невольная мысль во мраке

К белой тянется полосе,

В слабых звуках читая знаки,

Что уснули в усадьбе все.

Мир умолк. Ни шагов, ни речи.

Лишь за гладью речной косы,

За лесами, за немеречей,

В Богучарове лают псы.

Выхожу, как во сне... И вижу,

Что колдующая луна

Стала больше и стала ниже,

Точно снегом убелена.

Луг, ракитники, крыши, лавы -

Всё блестит голубой росой,

И как водоросли - отава

Под ногою моей босой.

От стены голубого дома

Отделяется луч луны,

Тихо близится, невесомый,

Вдоль сарая, плетня, сосны,

По блестящей траве бесшумно

Огибает, скользя, крыльцо...

Незнакомо, светло, безумно

Голубое её лицо.

Нет: знакомо! я ждал! я чуял!..

В диких, светлых глазах, на дне,

Волчье солнце, ей кровь бичуя,

Древним зовом сверкает мне.

Этот, этот огонь весёлый,

В хороводах хмельных кружа,

Знала степь и ночные сёла

В час пожаров и мятежа.

Принимаю! И пусть в тумане

Нас затягивает водоверть -

Та, что губит, и та, что манит,

Как беспамятство и как смерть.

10

И вот летим мы

Над гибким берегом

К огням незримым,

Краям утерянным, -

По острым копьям

Травы некошеной,

Над гиблой топью,

Над нивой брошенной.

А у откосов

Смеются лунные

В нездешних росах

Друзья бесшумные,

Снуют, сплетаясь

Живыми космами,

Весёлой стаей

Во мгле меж соснами...

Чей узкий пламень

Маячит стражами

Над родниками

В сырой овражине?

Чьи хороводы

Реке поручены

В струистых водах

Её излучины?..

А в высях - правая

И совершенная

Богиня правит

Ночной вселенною,

Проливши зелья

В леса прозрачные,

Все ожерелья

Надевши брачные.

11

Как роковое наследство

Тысячелетней страны,

В кровь приняла она с детства

Тысячелетние сны.

Люди, искатели рая,

В глушь уносили тоску,

Ночь приводила сырая

Их на огонь к леснику.

Девочка слушала ночью

Путников, старцев, калек,

Видевших Спаса воочью

И ослеплённых навек.

А в темноте новолунья,

Заговор зыбкий шепча,

Ведала бабка-колдунья

Тайну замка и ключа.

Всякий бродяга и странник

Знали: меж этих полян

Прятал надежный омшаник

Страшную быль партизан.

Прадед, начётчик премудрый,

В Оптину Пустынь ушёл;

Помнила девочка кудри,

Белые, как ореол;

Помнила то, что пропало,

Кануло в омуты лет:

Как на Ивана Купалу

Вспыхивал трепетный свет,

И в опьяняющем гуде

Трижды священной игры

Духи метались и люди

Сквозь золотые костры.

И становилось невнятно:

Кровь ли звенит и поёт,

Реки ль текут невозвратно

Лесом вперёд и вперёд -

В синее, синее устье

Влить свой девический страх

Память калиновой грусти,

Память о буйных кострах.

Дикая кровь конокрадов

В жилах, мешаясь, текла

С кровью искателей кладов

И ангельского крыла.

Будто все тайны России

Пали на сердце её,

В эти трущобы лихие,

В нищее это жильё.

12

Как душно в этой стороне!

Над буреломом тянет гарью

И оскудел пернатой тварью

Их мир, полупонятный мне.

Но здесь, на пасеке у деда,

Меж гулких ульев, добрых пчёл,

Я б лучшим книгам предпочёл,

Чтоб длилась мерная беседа.

Суров и наг его приют:

Древесный кров, пески да воды...

Вот пальцы, липкие от меда,

Кисет с махоркой подают.

Как остров вечности самой

В бушующих морях столетий

Вот эта хатка, пчелы эти,

Старик с прекрасной головой.

Где тот молитвенник и схимник,

Тот недоступный людям скит,

Чью тайну молча он хранит

В дождях осенних, вьюгах зимних?

Он сам покоен как монах,

Послушник скрытого призванья,

Лишь тонкая улыбка знанья

Скользит на старческих губах.

А к вечеру - бесшумным шагом

По иглам, прутикам, песку,

Подходишь ты - мою тоску

Залить, как уголь, чистой влагой -

Живой водой твоей любви

И веры непроизносимой...

Друг мой желанный, цвет любимый!

Лесным крестом благослови;

Твои сказанья и поверья

Как струи вечной жизни пью,

За этот лес - небес преддверье -

Всю мудрость века отдаю.

13

Твои невыразимые глаза!

Глядеть в лесу, на что взглянула ты:

На медленно, шурша, плывущие плоты,

На аир, где в лучах хохочет стрекоза -

И полюбить всё то, что любишь ты.

Уютные ладони этих рук!

Любовно брать, чего коснулась ты:

Стакан, топор, дрова, картошку, хлеб, цветы

И сбрую конскую, и шерховатый сук -

И чувствовать, что чувствовала ты.

Твой стан упругий, совершенный стан!

Открыть себя, чему открылась ты;

Касанью братскому полдневной теплоты,

И свежести реки, и сырости полян,

И понимать, что понимала ты.

А кругленькие пальцы милых ног!

Ступать точь-в-точь, куда ступала ты:

На свежемытый пол, на прелые листы,

На ручейки дождя, на грязь и пыль дорог -

И ощущать, что ощущала ты.

14

Когда лунною ночью бездонной

Всё трепещет в руках синевы,

По каморкам, трусливо и сонно,

В темноте сочетаетесь вы.

Вы и солнца боитесь, как воры!

Не любить вы умеете - красть,

В пропотевшие затхлые норы

Хороня ущербленную страсть.

А кругом - разлучая, сливая,

Необъятною жизнью жива,

Мерно движется ткань мировая,

Становящийся строй естества.

Напоён ослепительный воздух

Древней мощью зверей и цветов,

И, сближаясь, горячие звёзды

На всесильный торопятся зов.

Растворят мировые просторы

Наш текучий, наш плещущий дух,

Если в диком святилище бора

Совершается таинство двух.

Охранят нас душистые сени,

Озарят миллионы светил,

Зашуршат мириады растений -

Легион созидающих сил.

Вечный ритм нарастанья и спада,

Вечной жизни прилив и прибой,

Чтоб развеялась дымом преграда

Между лоном миров и тобой.

15

Кровь не обманешь. И нет

Лжи

В радости жгучей её,

Если в шуршащий просвет

Ржи

Солнце бросает копьё;

Если, заливши зенит,

К нам

Блещущий взор наклонив,

Щедро оно золотит

Храм

Тихо сомкнувшихся нив,

И, как создатель, любя

Страсть,

Молодость и красоту,

Благословляет тебя

Пасть

В радость бездонную ту.

В это мгновенье ты сам -

Луч

Овеществленный его,

К жизнетворящим мирам

Ключ,

Вестник, творец, божество;

В это мгновенье она -

Цель,

Тайна, богиня, земля,

Вечно живого вина

Хмель

Пьющая, всё утоля.

Тело невольно мягчит

В пыль

Комья горячей земли,

Чуя немые ключи

Сил

В прахе, в траве, и в пыли.

О, золотые поля, -

Рать,

Льнущая к тёмным плечам!

Дева, сырая Земля!

Мать

Людям, колосьям, ручьям!

Солнце! отец наш! Прими

Дар,

Как принимаешь цветы,

Лей над своими детьми

Жар

Радости и полноты.

16

Ночь светает, - покров и храм нам,

Ритмов полная, как стихи.

За чащобами, в Старом Ямном,

Заливаются петухи.

Вымыв струями ключевыми,

Подставляет она ведро

И берёт упругое вымя.

Дымно-белое серебро

Напрягаясь, звенит, как струны,

Как прерывно звучащий ток,

И багрит белоснежные струи

Разгорающийся восток.

Это льются живые соки,

Накоплявшиеся по лугам,

Где сейчас под небом высоким,

Несмолкающий птичий гам;

Это льётся душа растений,

Так таинственно и легко

Чудом вечных круговращений

Претворившаяся в молоко.

И струя этой белой крови

Благодейственна и свята,

И приятна тихой корове

Её собственная теплота.

17

На июльской заре, чуть в борах

Освежит сухую, как порох,

Землю пыльную росный пар -

Отнесёт она яйца и творог

За Десну, в городок, на базар.

Тарахтят по тракту повозки...

Вот и берег; размашистый, плоский,

Пристань, техникум, блеск креста,

Вот занозно-колкие доски

Подрагивающего моста.

Город мреет в горячей хмаре.

Но так весело стать на базаре,

Где знаком ей каждый ухаб,

И, прислушиваясь то к сваре,

То к задорным шуткам баб,

То к рассказам сельчан заречных -

Простодушных, хитрых, беспечных

Подруг её школьных дней -

Усмехнуться улыбке встречной

На широких губах парней.

Сам булыжник покажется розов,

Если вслушаться в скрип обозов,

Дребезжащих по мостовой -

Мостовою с жухлым навозом,

С недовытоптанною травой.

И, подсчитывая украдкой,

В тени за книжной палаткой,

Сколько денег будет в платке -

Вспоминать корову, хатку

И дубы на родной реке.

18

Воск, растопляясь, пальцы греет,

Свеча сгибается... Вдали

Иконостас сверкает, мреет

Лазурью в золотой пыли:

Там что-то веет, льётся, реет,

Там только дух, и нет земли.

С простой кошёлкою базарной,

Всё босичком, с платком в руке,

Она на образ заалтарный

Глядит в смиренном далеке -

Глядит, как с улиц луч янтарный

Зажёг все перлы на венке.

Когда же хлынет люд на паперть -

Вдруг разверзается простор,

Лесов распластанная скатерть,

Меж них - студеный блеск озёр...

Ты здесь, Ты с нами, Дева-матерь!

Куда ни глянь - Твой омофор.

19

И вера нас не пустит, а не злоба,

На пасмурную исповедь к попу.

Он скажет нам: - Язычники вы оба,

Молящиеся первому снопу.

О, да: песок рассыпчатый и белый

И ягоды у каждого куста

Есть вечно созидаемое тело

Всемирного, предвечного Христа.

Берёзою растёт Он и кристаллом,

Он спит в земле, как руды и зерно, -

Вот почему Своею плотью звал Он

Пречистый хлеб и мудрое вино.

И в каждой искре счастья и страданья

Живых творений Своего Отца

Таится Он, распятый в мирозданье,

Единый без начала и конца.

20

Оттого с тобою рядом

Так прекрасно и блаженно

Веру радостным обрядом

Облекать в лесной тиши,

Просто, ласково и строго

Наполняя неизменной

Страстью к миру, страстью к Богу

Дней хрустальные ковши.

Где торжественно и глухо

Сторожат алтарь наш сосны,

Мы горим, как свечи духа,

В синей сказке длинных трав.

Вон затеплились другие

Той же вестью босоногой,

Те же отсветы России

В пламя чистое вобрав.

Тот огонь, духовной Русью

Возожжённый, донести мне

До сверкающего устья

Дней грядущих - помоги,

О, невидимое Солнце,

Ты, о Ком в бессонном гимне

С древних лет тоскует сердце,

По мирам чертя круги.

21

Я помню кромешную ночь: по сознанью

Как чёрный утюг провела тишина,

Разгладив последние воспоминанья, -

Все швы и рубцы неподвижного сна.

Казалось, уже ни дыханья, ни пульса...

Замкнулась душа седмиричным ключом...

Откуда ж на дне этот зов шевельнулся?

Кровь в стиснутых жилах рванулась - о чём?

Не солнце, не птицы, не люди, не страны -

Одно лишь, одно я поймал на лету:

Заржавленный скрип корабельного крана,

Лязг якорной цепи в далёком порту.

Сверкнул горизонт, и запели сирены,

Раскрыв перед сердцем другие края...

И вновь - в непробудные воды без пены,

Как в воды беспамятства, кануло "я".

22

И вот, берёт она ветвь сосны,

Цветущий аир берёт

И, с листьями папоротника скрестив,

Раскладывает на берегу.

Над полукругом срезанных ваий

Затепливаются семь свеч,

Семь восковых церковных огней,

Семь заклятий судьбы.

Долго гадает она над рекой

Здесь, в вековом бору;

Ночь. И отражает залив

Семь оранжевых звёзд.

- Ждёт тебя жизнь великой кручиною,

Страшный тебе готовит обвал:

Кто-то недобрый укрылся личиною,

Путь твой излучистый заколдовал.

Вижу - как будто кровавые заводи,

Темень кромешную... никого...

Только полоска светит на западе

Ради спасения твоего. -

Голос сорвался. Трепещет в воде

Всё семизвездье свеч,

Тихо дрожа в бездонных зрачках

Девочки-ворожеи.

- Но не страшись: минуется тёмное,

Верь мне, любимый: я не солгу,

Только мне странно: что-то огромное...

Светлые храмы на берегу...

Господи, что ж это?.. Необычайно

Знаки твои ложатся потом...

Милый, прости. Не могу. Здесь тайна.

Рано тебе узнавать о том. -

Тихо. Всё тихо. Свеча за свечой

Гаснут на берегу.

Крепко сжимает руку мою

Тёпленькая рука.

Тонко звенит комариный гуд,

Бархатный мрак вокруг...

И еле слышу здесь, у плеча:

- Кто ж ты, любимый? кто?

23

Ни грядущая тьма, ни былое

Не зальёт эти мирные дни

На извилинах чаш, где смолою

Золотятся янтарные пни.

Что звало, и звучало, и снилось -

Всё сбылось в этом старом бору,

Как подарок, как мудрость и милость,

Для которой я жил и умру.

24

На траву я упал

ниц,

Я зелёным дышал

запахом...

Стихли днём голоса

птиц:

Уже солнце текло

к западу.

В двух шагах, над песком[9]

дна,

Чуть журчала река

мерная...

Отчего ж, в глубине

сна,

Сердце сжала боль

смертная?

Разомкнулся холмов

вал,

Расступились леса

поясом:

Это - с дальних дорог[10]

звал

Длинный, длинный гудок

поезда.

И я видел - косой[11]

луч

Над дремотой лесных

заводей;

Многоярусный слой

туч

На жемчужном, сыром

западе,

Вспоминал городов

гул,

Понизовий гульбу

вольную,

Словно ветер степной

дул

В мою жизнь и судьбу

дольнюю.

Это вновь меня звал

дух

В земли новые, в дни

страстные,

И томил, и ласкал

слух

Беспредельной тоской

странствия...

25

Горше полыни, жалейки слаще[12]

Древний напев разлук и встреч:

Верить в луну над дубовою чащей,

Слушать неговоримую речь:

- Ты оттого мне и люб, что волен:

Здесь - сегодня, а завтра - там...

Что ж! Уходи недосжатым полем

С песней другой и к другим местам.

Знаю, всё знаю: горькою гарью

Дальних краёв твои думы полны...

Сердце твоё - как иван-да-марья:

Жёлтая и синяя, - две стороны.

Знаю, всё знаю: бурей и славой

Ждёт тебя будущее на земле,

Горем-злосчастьем, решёткою ржавой,

Медленным тленьем огня в золе.

В дни же свершенья заветной думы,

В радостном устье великих дней,

Вспомнишь ли мой бурелом угрюмый,

Благовест хвой у реки моей?

Что же!.. Весною, в гомоне птичьем,

В нашем привольном Брянском краю

Многие будут у хаты лесничей

Ждать, как награду, ночь мою.

Знаю - всё знаю: он будет суровым

И не похож на тебя ничем:

В долгую ночь не порадует словом,

Днём трудовым будет хмур и нем.

К вечеру, над пустынным откосом,

Буду одна молиться снопам,

Буду бродить по горючим росам,

По злой осоке, по медвежьим тропам...

Жизнь моя! Жизнь моя! Кто её свяжет,

Кто её выпьет, как чистый мёд?..

Только никто меня не расскажет,

Кроме тебя, никто не поймёт.

1936-1950

ПРИМЕЧАНИЯ

---------------------------------------------------------------------

[1] "Всей истории, описанной в поэме, никогда не было. Героиня

возникла из переживания автором романтики Брянских лесов, а внешность её

Д. А. взял у жены своего друга, очаровательной, сероглазой, русокосой

женщины, очень органично связывающейся с природой. Она об этом не знала и

очень удивилась, когда я рассказала ей это на лагерных нарах (и она и муж

её были тоже взяты по нашему делу). Позже, в тюрьме, дорабатывая поэму,

Д. А. усложнил образ героини некоторыми моими чертами - так он сказал".

(Примечание А. А. Андреевой.)

[2] В АС вариант:

Бряцают пёстрые бусы

[3] В АС вариант:

И бьётся - влево и вправо -

Качаясь, красная ткань.

[4] В АС вариант:

И падает луч на руки,

И перебегает на бровь..

И нет ни мысли, ни муки -

Только лесная кровь.

[5] В АС вариант:

В русские русалочьи глаза

[6] В АС вариант:

Кровь её тугая вспоена

[7] В АС вариант:

А улыбка - мирная, как пена.

[8] В АС последние две строфы:

Это плоть широкого народа:

Медленным, задумчивым резцом

Изваяла русская природа

Этот стан и детское лицо.

Наклонись же с радостью и миром,

Как в озера сонная лоза,

В узкие, серебряные виры,

В русские русалочьи глаза.

[9] В АС вариант:

Над прохладным песком

[10] В АС вариант:

Это с чугунных дорог.

[11] В АС вариант:

И была в нём - печаль

туч,

Над равниной лесной

дремлющих,

Песен сел, тишине

круч,

Голосам всей земли

внемлющих.

Следующая строфа отсутствует.

[12] В АС вариант:

Горше полыни, жалейки слаще

Древняя память разлук и встреч:

Верить в луну над дубовою чащей,

Слушать неговоримую речь:

- Ты оттого мне и люб, что волен:

Здесь - сегодня, а завтра - там...

Завтра уйдёшь гречишным полем

С песней другой и к другим местам.

Что ж, уходи! Под щебетом птичьим,

В нашем привольном Брянском краю

Многие будут у хаты лесничей

Ждать, как награду, ночь мою.

Знаю - всё знаю: он будет суровым

И не похож на тебя ничем:

В долгую ночь не порадует словом,

Днём трудовым будет хмур и нем.

В черномалиннике, на сенокосах,

Сколько их будет ещё впереди, -

Сколько их, капель в прохладных росах,

Сколько их, бус на моей груди?

Дни шелестят золотою пряжей,

Тёплые, солнечные, как мёд,

Только меня никто не расскажет,

Кроме тебя - никто не поймёт.

Зелёною поймой.

Стихотворный цикл (1930-е, 1950-е)

------------------------------------------------------------------------

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции - 06.09.2001

Текст взят с

------------------------------------------------------------------------

СОДЕРЖАНИЕ.

1. Русские октавы

2. Брянские леса

3. "Исчезли стены разбегающиеся..."

4. "Тесен дом мой у обрыва..."

5. Дивичорская богиня

6. Самое первое об этом

7. "О, не так величава - широкою поймой цветущею..."

8. Весной с холма

9. "Лес не прошумит уже ни жалоб, ни хвалы..."

10. Плотогон

11. "Над Нерусой ходят грозы..."

12. Памяти друга

13. "Чуть колышется в зное..."

14. "Весёлым, как вечный мальчишка - Адам..."

15. Из дневника ("На день восьмой открылся путь чугунный...")

16. Базар

17. "Не мнишь ли ты, что эгоизм и страх..."

18. "Ткали в Китеже-граде..."

19. "Мы прикоснулись, как Антей..."

Примечания

------------------------------------------------------------------------

РУССКИЕ ОКТАВЫ

Мой край душистыми долинами,

Цветёт меж дедовского бора

Сосновых толп живые хоры

Поют прокимн[1], поют хвалу,

И множествами журавлиными

Лесные шелестят болота -

Заклятью верные ворота

В непроницаемую мглу.

Сквозь эту сказку вечно детскую

Прочтёт внимательная совесть

Усобиц, бурь, разбоев повесть

В преданьях хмурых деревень,

Где помнят ярость половецкую

Во ржи уснувшие курганы,

Где лес берёг от ятагана

Скитов молитвенную сень.

Разгулом, подвигом, пожарами,

Самосожженьями в пустыне

Прозванья сел звучат доныне.

Святое, Тёмное, Погар...

А под зарницами, за хмарами,

У гаснущей в цветах дороги,

Бдят непостигнутые боги

Грядущих вер и светлых чар.

Ещё таинственней, вневременней

Живую глубь стихий почует,

Кто у костра один ночует

Над дружелюбною рекой,

Кто в этой вещей, мудрой темени

Души Земли коснется страстной,

Даст путь раскрыться ей, безгласной,

И говорить с его душой.

Здесь на полянах - только аисты,

И только цаплями изучен

Густой камыш речных излучин

У ветхого монастыря;

Там, на откосы поднимаясь, ты

Не обоймёшь страну очами,

С её бескрайними лесами,

Чей дух господствует, творя.

Есть в грозном их однообразии

Тишь притаившегося стана,

Есть гул бездонный океана,

Размах вселенской мощи есть,

Есть дремлющий, как в недрах Азии,

Ещё для мира нерождённый,

Миф, человечеству суждённый -

Грядущего благая весть.

В ней сочетались смолы мирные -

Дары языческого рая,

И дымных келий синь святая -

Тоска о горней высоте,

А ветер голоса всемирные

От городов несёт и моря,

С былою замкнутостью споря

За русские просторы те.

И если раньше грань отечества

Сужала наш размах духовный,

И замыкался миф верховный

В бревенчатую тесноту, -

Теперь простор всечеловечества

Ждёт вестника, томится жаждой,

И из народов примет каждый

Здесь затаённую мечту.

Нет, не державность, не владычество -

Иное крепнет здесь решенье:

Всех стран - в сады преображенье,

А государства - в братство всех.

И страстные костры язычества,

И трепет свеч в моленье клирном -

Всё - цепь огней в пути всемирном,

Ступени к Богу, звёзды вех.

К преддверью тайны уведите же

Вы, неисхоженные тропы,

Где искони с лучом Европы

Востока дальний луч скрещён,

Где о вселенском граде Китеже

Вещает глубь озер заросших,

Где спят во вьюгах и порошах

Побеги будущих времён.

1950

БРЯНСКИЕ ЛЕСА

Заросли багульника и вереска.

Мудрый дуб. Спокойная сосна...

Без конца, до Новгорода-Северска,

Эта непроглядная страна.

С севера, с востока, с юга, с запада

Хвойный шум, серебряные мхи,

Всхолмия, не вскопанные заступом

И не осязавшие сохи.

С кронами, мерцающими в трепете;

Мощные осины на юру...

Молча проплывающие лебеди

В потаенных заводях, в бору:

Там, где реки, мирные и вещие,

Льют бесшумный и блаженный стих,

И ничьей стопой не обесчещены

Отмели младенческие их.

Лишь тростник там серебрится перистый[2],

Да шумит в привольном небе дуб -

Без конца, до Новгорода-Северска,

Без конца, на Мглин и Стародуб.

1936

* * *

Исчезли стены разбегающиеся,

Пропали городские зданья:

Ярчеют звёзды зажигающиеся

Любимого воспоминанья.

Я слышу, как в гнездо укладываются

Над дремлющим затоном цапли,

Как сумерки с лугов подкрадываются,

Роняя голубые капли;

Я вижу очертаний скрадываемых

Клубы и пятна... мошки, росы...

Заречных сёл, едва угадываемых,

Лилово-сизые откосы;

Возов, медлительно поскрипывающих,

Развалистую поступь в поле;

Взлет чибисов, визгливо всхлипывающих

И прядающих ввысь на воле...

И в грёзе, жестко оторачиваемой

Сегодняшнею скорбной былью,

Я чувствую, как сон утрачиваемый,

Своей души былые крылья.

1950

Владимир

* * *

Тесен дом мой у обрыва,

Тёмен и тих... Вдалеке

Вон, полуночная рыба

Шурхнула в чёрной реке.

В этом лесничестве старом

Робким огнём не помочь.

Даже высоким Стожарам

Не покоряется ночь.

Издали, сквозь немеречу[3],

Где бурелом и лоза -

Жёлтые, нечеловечьи,

Нет, и не волчьи глаза.

Там, на глухих Дивичорах[4],

Где пропадают следы -

Вкрадчивый шелест и шорох[5]

Злого костра у воды.

И, в непонятном веселье,

Древнюю власть затая,

Варит дремучее зелье

Темная ворожея.

Плечи высокие, пряди

У неподвижного лба.[6]

В бурых руках и во взгляде -

Страсть моя, гибель, судьба.[7]

Тайну её не открою.[8]

Имя - не произнесу.

Пусть его шепчет лишь хвоя

В этом древлянском лесу.

Только не снись мне, не мучай,

Едкою хмарой отхлынь,

Вылей напиток дремучий

На лебеду и полынь.

1939

ДИВИЧОРСКАЯ БОГИНЯ [4]

Вновь с песчаного Востока дует[9]

Старый ветер над полями льна...

А когда за соснами колдует

Поздняя ущербная луна -

То ль играют лунные седины

По завороженному овсу,

То ли плачет голос лебединый

С Дивичорских заводей, в лесу.

И зовёт к утратам и потерям,

И осины стонут на юру,

Чтоб в луну я научился верить -

В первородную твою Сестру.

Верю! Знаю! В дни лесных становий

Был твой жертвенник убог и нищ:

Белый камень, весь в подтёках крови,

Холодел у диких городищ.

В дни смятенья, в час тревоги бранной

Все склоняли перед ним копьё,

Бормотали голосом гортанным

Имя непреклонное твоё.

Брови ястребиные нахмуря,

Над могучим камнем колдуны

Прорицали, угрожая бурей

И опустошением страны;

Матери - их подвиг не прославлен -

Трепетали гласа твоего.

Чей младенец будет обезглавлен?

Перст твой указует - на кого?..

А когда весной по чернолесью

Вспыхивали дымные костры

И сиял в привольном поднебесьи[10]

Бледно-синий взор твоей Сестры,

И когда в листве любого дуба

Птичий плеск не умолкал, и гам,

А призыв тоскующего зубра

Колыхал камыш по берегам -

По корням, по стеблю, в каждый колос,

В каждый ствол ореха и сосны

Поднимался твой протяжный голос

Из внушавшей ужас глубины.

Но теперь он ласков был, как пенье

Серебристой вкрадчивой струи,

И ничьи сердца твое веленье

Не пугало в эту ночь: ничьи.

Барбарис, багульник, травы, злаки

Отряхали тяжкую росу

И, воспламенённые во мраке,

Рдели странным заревом в лесу.

А в крови - всё явственней, всё выше,

Точно рокот набухавших рек,

Точно грохот ледохода слышал

Каждый зверь - и каждый человек.

Били в бубен. Закипала брага;

Запевал и вился хоровод

Вдоль костров в излучинах оврага

До святого камня у ворот.

Пламя выло. Вскидывались руки,

Рокотали хриплые рога:

В их призывном, в их свободном звуке

Всё сливалось: сосны, берега,

Топот танца, шкуры, брызги света,

Лик луны, склонённый к ворожбе...

А потом, до самого рассвета,

Жертвовали ночь свою - тебе.

...Верю отоснившимся поверьям,

Снятся незапамятные сны,

И к твоим нехоженым преддверьям

Мои ночи приворожены.

Вдоль озер брожу насторожённых,

На полянах девственных ищу,

В каждом звуке бора - отражённый

Слышу голос твой, и трепещу.

А кругом - ни ропота, ни бури:

Травы, разомлевшие в тепле,

Аисты, парящие в лазури

С отблесками солнца на крыле...

И лишь там, на хмурых Дивичорах,

Как в необратимые века,

Тот же вещий, серебристый шорох

Твоего седого тростника.

1939

САМОЕ ПЕРВОЕ ОБ ЭТОМ

Дедов бор, полотно, и неспешно влачащийся поезд,

Стены чащи угрюмой... И вдруг -

Горизонт без конца, и холмов фиолетовых пояс,

И раскидистый луг.

Ярко-белых церквей над обрывами стройные свечи,

Старый дуб, ветряки -

О, знакома, как детство, и необозрима, как вечность,

Эта пойма реки.

Вновь спускаться ложбинами к добрым лесным великанам,

К золотому костру,

Чтобы утром встречать бога-Солнце над белым туманом

И стрекоз синекрылых игру;

Возвращаясь на кручи, меж серой горючей полыни

Подниматься в вечерний покой,

Оглянуться на лес, как прощальное марево, синий

За хрустальной рекой,

Где я шёл, где блуждал по зеленым певучим дорогам,

Только дикие стебли клоня;

Сердце мирное Солнцу открыть - неизменному богу

Мимолетного дня.

1932

* * *

О, не так величава - широкою поймой цветущею

То к холмам, то к дубравам ласкающаяся река,

Но темны её омуты под лозняковыми кущами

И душа глубока.

Ей приносят дары - из святилищ - Неруса цветочная,

Шаловливая Навля, ключами звенящая Знобь;

С ней сплелись воедино затоны озёр непорочные

И лукавая топь.

Сказок Брянского леса, певучей и вольной тоски его

Эти струи исполнены, плавным несясь серебром

К лону чёрных морей мимо первопрестольного Киева

Вместе с братом Днепром.

И люблю я смотреть, как прибрежьями, зноем сожжёнными,

Загорелые бабы спускаются к праздной воде,

И она, переливами, мягко-плескучими, сонными,

Льнёт к весёлой бадье.

Это было всегда. Это будет в грядущем, как в древности,

Для неправых и правых - в бесчисленные времена,

Ибо кровь мирозданья не знает ни страсти, ни ревности,

Всем живущим - одна.

1950

ВЕСНОЙ С ХОЛМА

С тысячелетних круч, где даль желтела нивами

Да тёмною парчой душмяной конопли,

Проходят облака над скифскими разливами -

Задумчивая рать моей седой земли.

Их белые хребты с округлыми отрогами

Чуть зыблются, дрожа в студёных зеркалах,

Сквозят - скользят - плывут подводными дорогами,

И подо мной - лазурь, вся в белых куполах.

И видно, как сходя в светящемся мерцании

На медленную ширь, текущую по мху,

Всемирной тишины благое волхвование,

Понятное душе, свершается вверху.

Широко распластав воздушные воскрылия,

Над духами стихий блистая как заря,

Сам демиург страны в таинственном усилии

Труждается везде, прах нив плодотворя.

Кто мыслью обоймёт безбрежный замысл Гения?

Грядущее прочтёт по диким пустырям?

А в памяти звенит, как стих из песнопения.

~Разливы рек её, подобные морям...~[11]

Всё пусто. И лишь там, сквозь клёны монастырские,

Безмолвно освещён весь белый исполин...

О, избранной страны просторы богатырские!

О, высота высот! О, глубина глубин!

1950

* * *

Лес не прошумит уже ни жалоб, ни хвалы:[12]

Штабелями сложены безрукие стволы.

Устланный бесшумными и мягкими как пух

Белыми опилками, песок горяч и сух.

Долго я любуюсь, как из мёртвого ствола

Медленно, чуть видимо является смола,

Мёда благовоннее и ярче янтаря,

Жёлтая, как тёплая июльская заря,

Каплю останавливает ринувшийся зной,

Всю её подергивая легкой белизной.

Если бы такой же непорочной, как смола,

Кровь моя густая, беспокойная была:

Как мне было б радостно лелеять этот сок!

Как мне было б горестно пролить его в песок!

1936

ПЛОТОГОН

Долго речь водил топор

С соснами дремучими:

Вырублен мачтОбор

Над лесными кручами.

Круглые пускать стволы

Вниз к воде по вереску.

Гнать смолистые плоты

К Новгороду-Северску

Эх,

май,

вольный май,

свистом-ветром обнимай.

Кружит голову весна,

Рукава засучены, -

Ты, река моя, Десна,

Жёлтые излучины!

Скрылись маковки-кресты

Саввы да Евтихия,

Только небо да плоты,

Побережья тихие...

Ширь,

тишь,

благодать, -

Петь, плыть да гадать!

Вон в лугах ветрун зацвёл,

Стонут гулом оводы,

Сходят девушки из сёл

С коромыслом по воду:

Загородятся рукой,

Поманят улыбкою,

Да какой ещё, какой!

Ласковой... зыбкою...

Эх,

лес,

дуб-сосна!

Развесёлая весна!

Скоро вечер подойдет -

Вон, шесты уж отняли,

Пришвартуем каждый плот

У песчаной отмели.

Рдеет мой костер во тьму,

Светится, кудрявится,

Выходи гулять к нему

До зари, красавица.

А

там -

и прости:

Только чуть погрусти.

Завтра песню запою

Про лозинку зыбкую,

Про сады в родном краю -

В Брянске, в Новозыбкове.

Жизнь вольготна, жизнь красна,

Рукава засучены, -

Ты, река моя, Десна,

Жёлтые излучины.

1936

* * *

Над Нерусой ходят грозы,

В Чухраях грохочет гром, -

Бор, стога, ракиты, лозы -

Всё украсив серебром.

Весь в широких, вольных взмахах,

По траве, сырой от рос,

Бродит в вышитых рубахах

Буйной поймой сенокос.

Только ты, мой холм безлесный,

Как раздел грозовых туч,

В синеве блестишь небесной

Меловым изгибом круч.

Плещут весла перевоза

У прибрежья: там, внизу,

Ярко-красные стрекозы

Плавно никнут на лозу.

А поднимешься на гребёнь -

Сушь, бурьяны, знойный день,

Белых срывов жгучий щебень,

Пятна дальних деревень...

Льнут к нему леса и пашни,

Как дружина к королю...

Я люблю его как башню:

Высь дозорную люблю.

1934

ПАМЯТИ ДРУГА [13]

Был часом нашей встречи истинной

Тот миг на перевозе дальнем,

Когда пожаром беспечальным

Зажглась закатная Десна,

А он ответил мне, что мистикой

Мы правду внутреннюю чуем,

Молитвой Солнцу дух врачуем

И пробуждаемся от сна.

Он был так тих - безвестный, седенький,

В бесцветной куртке рыболова,

Так мудро прост, что это слово

Пребудет в сердце навсегда.

Он рядом жил. Сады соседили.

И стала бедная калитка

Дороже золотого слитка

Мне в эти скудные года.

На спаде зноя, если душная

Истома нежила природу,

Беззвучно я по огороду

Меж рыхлых грядок проходил,

Чтоб под развесистыми грушами

Мечтать в причудливых беседах

О Лермонтове, сагах, ведах,

О языке ночных светил.

В удушливой степной пыли моя

Душа в те дни изнемогала.

Но снова правда жизни стала

Прозрачней, чище и святей,

И над судьбой неумолимою

Повеял странною отрадой

Уют его простого сада

И голоса его детей.

Порой во взоре их задумчивом,

Лучистом, смелом и открытом,

Я видел грусть: над бедным бытом

Она, как птица, вдаль рвалась.

Но мне - ритмичностью заученной

Стал мил их труд, их быт, их город.

Я слышал в нём - с полями, с бором,

С рекой незыблемую связь.

Я всё любил: и скрипки нежные,

Что мастерил он в час досуга,

И ветви гибкие, упруго

Нас трогавшие на ходу,

И чай, и ульи белоснежные,

И в книге беглую отметку

О Васнецове, и беседку

Под старой яблоней в саду.

Я полюбил в вечерних сумерках

Диванчик крошечной гостиной,

Когда мелодией старинной

Звенел таинственный рояль,

И милый сонм живых и умерших

Вставал из памяти замглённой,

Даря покой за путь пройдённый

И просветленную печаль.

Но всех бесед невыразимее

Текли душевные встречанья

В полу-стихах, полу-молчаньи

У нелюдимого костра -

О нашей вере, нашем Имени,

О неизвестной людям музе,

О нашем солнечном союзе

Неумирающего Ра[14].

Да. тёмные, простые русичи,

Мы знали, что златою нитью

Мерцают, тянутся наитья

Сюда из глубей вековых,

И наша светлая Нерусочка,

Дитя лесов и мирной воли,

Быть может, не любила боле

Так никого, как нас двоих.

Журчи же, ясная, далекая,

Прозрачная, как реки рая,

В туманах летних вспоминая

О друге ласковом твоём,

О том, чью душу светлоокую

В её надеждах и печали,

В её заветных думах, знали,

Быть может, ты и я - вдвоём.

* * *

Чуть колышется в зное,

Еле внятно шурша,

Тихошумная хвоя,

Стран дремучих душа.

На ленивой опушке[15],

В землянике, у пней,

Вещий голос кукушки

Знает счёт моих дней,

Там, у отмелей дальних -

Белых лилий ковши[16],

Там, у рек беспечальных,

Жизнь и смерть хороши.

Скоро дни свои брошу

В эту мягкую глубь...

Облегчи мою ношу.

Приласкай, приголубь.

1939

* * *

Весёлым, как вечный мальчишка - Адам -

Отдаться реке полноводной;

По сёлам, по ярмаркам, по городам

Коснуться плоти народной;

Вдыхать,

осязать,

слушать,

следить

Стоцветного мира мельканье,

Вплетаясь,

как мириадная нить,

В его священные ткани.

Учения

высокоумных книг

Отдать бездомным ночлегам,

С луной, опускающейся в тростник,

С болотами,

с волчьим бегом;

Отдать их лугам, широким лугам,

Где в воздух, пьяный, как брага,

Летит сенокосов звенящий гам

С оврага

и до оврага.

Когда же развеешь в полях наугад

Всех песен легкие звуки -

Отдать свой незримый, бесценнейший клад

В покорные

нежные

руки.

1936

ИЗ ДНЕВНИКА

На день восьмой открылся путь чугунный,

Лазурных рельсов блещущий накал:

Они стремились на восток, как струны,

И синий воздух млел и утекал.

Зной свирепел, как бык пред стягом алым:

Базарный день всех поднял ото сна,

И площадь добела раскалена

Была перед оранжевым вокзалом.

То морс, то чай в трактире под окном

Я пил, а там, по светло-серой пыли,

Сновал народ и женщины спешили

За ягодами и за молоком.

Мужчины, женщины - все были смуглы,

И, точно абиссинское шоссе,

Следами пальцев, маленьких и круглых,

В глаза пестрили мостовые все.

По рынку ли, у чайных, у застав ли

Я проходил - народ кишел везде,

Был выходной, и множество из Навли

Брело на пляж: к воде! к воде! к воде!

Плоть жаловалась жаждою и потом.

Когда же звёзды блёклые взошли,

Я услыхал глухую дрожь земли,

Свисток и гул за ближним поворотом.

Восторг мальчишеской свободы есть

В гремящей тьме ночного перегона:

Не заходя в дремотный чад вагона,

На мчащейся его подножке сесть,

Сощурившись от острых искр и пыли,

Сжав поручень, пить быстроту, как хмель,

Чтоб ветром злым в лицо хлестали крылья

Ночных пространств - небес, озер, земель.

Как весело, когда поют колеса,

Здесь, под рукой, грохочут буфера!

Едва заметишь - мост, огни, откосы,

Блеск лунных рек, как плиты серебра,

А из лесов - протяжный, дикий, вкусный

Росистый дух с лужаек и глубине...

...Ход замедляется: навстречу мне

Душмяным мраком дышит пост "Нерусный".

Кто знает, чем волнует нашу кровь

Такой полет в двоящемся пространстве,

И что за демон безрассудных странствий

Из края в край нас гонит вновь и вновь.

Но хорошо таёжное скитанье

Холодным лязгом стали пересечь,

Всех токов жизни дрожь и трепетанье

Пить залпом, залпом, и в стихе сберечь.

1936

БАЗАР [17]

Хрупки ещё лиловатые тени

И не окреп полуденный жар,

Но, точно озеро

в белой пене,

В белых одеждах

летний базар.

Мимо клубники, ягод, посуды,

Через лабазы, лавки, столбы,

Медленно движутся с плавным гудом,

С говором ровным

реки толпы:

От овощей - к раскрашенным блюдам,

И от холстины -

к мешкам

крупы.

Пахнут кошёлки из ивовых прутьев

Духом

Нагретой солнцем лозы...

Площадь полна уже, но с перепутьев

Снова и снова

ползут

возы.

Лица обветренны, просты и тёмны,

Взгляд - успокаивающей голубизны,

Голос - неторопливый и ровный,

Знающий власть полевой тишины;

Речи их сдержанны, немногословны,

Как немногословна

душа

страны.

Если ты жизнь полюбил - взгляни-ка,

Как наливной помидор румян,

Как сберегла ещё земляника

Запах горячих хвойных полян!

Справа - мука, белоснежней мела,

Слева же - сливы, как янтари;

Яйца прозрачны, круглы и белы,

Чудно светящиеся изнутри,

Будто сам день

заронил в их тело

Розовый, тёплый

луч

зари.

Кто объяснит, отчего так сладко

Между телег бродить вот так

И отдавать ни за что украдкой

Рубль, двугривенный,

четвертак.

Может быть, требуют

жизнь и лира,

Чтобы, благоговеен и нем,

К плоти народа, как в тихие виры[18],

Ты, наклонясь, уронил совсем

Душу

в певучую

реку

мира,

Сам ещё не понимая, зачем.

1937

* * *

Не мнишь ли ты, что эгоизм и страх

Пустынников в трущобу уводили?

Кто б ни был прав, но в ангельских мирах

Дивятся лучшие их неприметной силе.

Нет, не забыл я страшные века,

Гнетущий пласт нужды, законов, быта,

Куда людская жгучая тоска

Была судьбой, как семя в прах, зарыта.

Когда от битв дымился каждый дол,

Когда бедой грозились злые дали,

Одни лишь схимники свой наивысший долг

Своею жизнью молча утверждали.

Хмель естества дотла испепелив,

Приняв в народе имя страстотерпцев,

Страданье твари - птиц, людей и нив

Они впитали целокупным сердцем.

Ушкуйник, смерд, боярин и купец

Их, как владык таинственных, просили

Внести за них сокровище в ларец -

В незримый Кремль, в небесный Град России.

За грех царей, за буйства пьяных сел,

За кривду войн, за распри, за разруху,

Они за нас - за всех, за вся, за всё -

Несли страду и горький подвиг духа. -

В наш поздний век - кто смеет на Руси

Измерить мощь молитвы их смиренной,

Кто изъяснит, чья помощь в небеси

Её хранит над самою геенной?

Нет боле чуда? - Ложь! - Есть чудеса,

Я каждый миг их отголоскам внемлю,

Есть внутренний затвор, скиты, леса,

Есть тайные предстатели за землю.

Пусть многогранней стала вера их

И больше струй вмещает гибкий догмат,

Но древний дух всё так же твёрд и тих,

Необорим и грузом бед не согнут.

1950

* * *

Ткали в Китеже-граде,

Умудрясь в мастерстве,

Золочёные пряди

По суровой канве.

Вышивали цветами

Ослепительный плат

Для престола во храме

И для думных палат.

Но татарские кони

Ржут вот здесь, у ворот;

Защитить от погони

Молит Деву народ,

И на дно голубое,

В недоступную глушь,

Сходят чудной тропою

Сонмы праведных душ.

Там служенья другие,

У иных алтарей;

Там вершит литургию

Сам Исус Назарей...

Недовышит и брошен

Дивный плат на земле,

Под дождём и порошей,

В снежных бурях и мгле.

Кто заветные нити

Сохранил от врага -

Наклонитесь! падите!

Поцелуйте снега,

В лоне отчего бора

Помолитесь Христу,

Завершайте Узоры

По святому холсту.

1950

* * *

Нам внятно всё...

А. Блок[19]

Мы прикоснулись, как Антей[20],

К извечной Матери своей,

Чтоб

лира,

Звуча прозрачно, как свирель,

Запела про восторг и цель

Троп

мира, -

Зелёных, влажных троп, где нам

Открыла свой бездонный храм

Тишь

хвои,

Где сходятся на Отчий брег

Природа-мать и человек -

Лишь

двое.

О, мы не те, кто покидал

Гражданских битв бурлящий вал,

Вир

пенный,

Узрев во всём, что любим мы,

Соблазн греха, личину тьмы,

Мир

тленный,

Кто бледным схимником в скиту,

Благословляя нищету

Врат

узких,

Ценил лишь ангельский итог,

Творя Небесный Кремль - чертог,

Град

русских.

Да: цель как прежде - Вечный Град,

И не вернёт никто назад

К ней

званных,

Но путь не тот, из нас любой

Овеян ширью грозовой

Дней

бранных.

Нам внятны зарева идей,

Восстаний гул, тоска людей,

Боль

сирых;

Наш дух расширили века,

Нам сладкой горечью горька

Соль

мира.

Мы - над обрывом, у каймы

Народовластвующей тьмы

В час

судный.

Всечеловеческий простор

За ним, и слышен дальний хор,

Глас

чудный.

Тысячеслоен космос. Есть

Миры, откуда шлёт нам весть

Тень

Девы,

Но нам - молчать о слое том.

Пусть раньше отгрохочет гром -

День

Гнева.

О, этой книги странный стих -

Лишь знак о тайнах золотых, -

Пусть

первый, -

Рассказ, как сердце обрело

К богам стихий, сквозь их тепло

Путь

верный.

Круг стихиалей - цикл миров.

Их свет скользит в наш тесный кров,

Тих,

вечен.

Их дружба добрая чиста,

И нет вражды к словам Христа

В их

речи.

Да, Третий Рим лежит в золе,

Дорог в отшельнической мгле

Нет

дале.

Из тонких иноческих рук

Наперсники свободных вьюг

Свет

взяли.

1950

ПРИМЕЧАНИЯ

---------------------------------------------------------------------

[1] Прокимн - в церковной службе стихи, произносимые чтецом и

повторяемые хором и выражающие смысл последующей службы.

[2] В АС без последней строфы.

[3] Немереча - непроходимая лесная чаща.

[4] Дивичоры (Дивячоры) - урочище и пересыхающее озеро в Брянских

[5] В АС вариант:

Отблеском жёлтой звезды,

Зовом забытого - шорох

[6] В АС вариант:

У тёмно-красного лба

[7] В АС вариант:

Властвующая судьба.

[8] В АС вариант:

Песен её не открою.

[9] В АС вариант:

Отчего такой промозглый дует

Ток воздушный из болот, со дна?

[10] В АС вариант:

И сияли тропы в поднебесье

Первородной девы и сестры.

[11] Разливы рек её, подобные морям... - строка из стихотворения М.

Ю. Лермонтова "Родина" (1841).

[12] В АС под заглавием "На порубах"; вариант 1-й строки:

Лес не прошумит уже ликующей хвалы.

[13] Стихотворение посвящено памяти Протаса Пантелеевича Левёнка

(1874-1958), любимого учителя рисования в г. Трубчевске, с семьёй

которого поэт был в близких дружеских отношениях. Написано, видимо, в

годы заключения, когда поэт ничего не знал о судьбе П. П. Левёнка.

[14] Ра - в египетской мифологии бог солнца.

[15] Вариант:

Там на сонной опушке

[16] Вариант:

Пристань вольной души

[17] В АС иной вариант стихотворения:

Хорошо - из дикого бора

В утро ярмарочное, по росе,

Подниматься в маленький город,

Чтобы жить в этот день, как все.

Ещё длинные хрупкие тени

И не встал разъярённый жар,

Но, как озеро в белой пене,

В белых тканях тихий базар.

Мимо хлеба, ягод, посуды,

Через лавки, лабаз, столбы

Обращается с плавным гудом,

С гулом мягким, река толпы.

Подойди, прохожий, взгляни-ка,

Как простой помидор румян,

Как хранит ещё земляника

Дух горячих, хвойных полян!

Как прозрачны яйца, как белы,

Чуть светящиеся изнутри,

Будто луч заронил в их тело

Светло-розовый луч зари!

Кто поймет, отчего так сладко

По базару бродить вот так,

Отдавать ни за что украдкой

То двугривенный, то пятак,

И в толпу, как в воронку вира

Погружаясь, войти совсем

В эти плавные ткани мира,

Сам не зная ещё зачем.

[18] Вир - омут.

[19] Эпиграф из стихотворения А. А. Блока "Скифы" (1918).

[20] Антей - в греческой мифологии великан, сын Посейдона и Геи,

который черпал у земли свою силу.

У демонов возмездия.

---------------------------------------------------------------

Электронная версия: Павел Кожев, kozhev@

---------------------------------------------------------------

Поэма

1

Тускнел мой взор... власа редели...

Но путь был четок, хоть не нов:

Он вел меня в Наркомвнуделе

По твердой лестнице чинов.

- Ваш дух был строг, а руки - чисты, -

Нарком промолвил, мне вруча

Значок Почетного Чекиста

В футляре, блестком как парча.

Я бодро поднимался лифтом

В этаж "Особо важных дел",

С врагами сух был и глумлив там,

Иль чертом в душу к ним глядел.

Фамилия... знакомый звук вам

К чему теперь?.. Но в годы те

С партийной четкостью, по буквам,

Ее писал я на листе.

Из них любой - путевкой смерти

Или путевкой в лагерь был,

Но я так верил, - и, поверьте,

Вливал в работу честный пыл.

Я стал размеренной машиной

И гнал сомненья. Довод прост:

Ведь - шутка ль? - сам непогрешимый

Нам доверяет этот пост.

К тому ж работа мне дарила

Порой конфетку: в этот час

Я невозбранно, как горилла,

Мог бить подследственных меж глаз;

Тех, кто вчера кичился рангом,

Упрятать в каменный мешок,

Хлестать по телу гибким шлангом

Иль просто взглядом вызвать шок.

Ценя и отдых, я в футболе

Весь шик ударов понимал,

И сын мой был в кремлевской школе

Весьма "продвинут", хоть и мал.

Я ждал - и сердце замирало,

Что буду завтра, как герой,

Блистать лампасом генерала,

А после - маршальской звездой.

...Утяжеляя злодеяниями эфирную ткань собственного существа,

этим он обрекает себя катастрофическому срыву в глубь миров,

как только прекратится существование физического тела,

позволявшего удерживаться на поверхности.

2

Списывать душу за душами "в нети" -

Это был мой

Долг.

Я то молчал, то рычал в кабинете,

Как матерОй

Волк.

"Пом" говорил, подытожив таблицей

Груду бумаг,

Что

Явных врагов арестовано тридцать,

А просто так -

Сто.

...Чем-то острее когтей леопарда

Стиснулась грудь

Вдруг.

Молния мысли - "Инфаркт миокарда!!" -

Канула в муть

Мук.

Дальше - провал. Мимолетные кадры:

Алый венок...

Гроб...

Пышная речь... Министерские кадры...

Множества ног

Топ, -

Траурный марш, - и в отчаяньи, злобе,

Ярость кругом

Лья,

Еду куда-то на собственном гробе,

Точно верхом,

Я.

Мглистый, туманный, разутый, раздетый,

Я среди дня

Дрог...

Хоть бы один из процессии этой

Видеть меня

Смог!..

Помнится острый озноб от догадок:

- Умер!.. погиб!..

Влип!..

И самому мне был тошен и гадок

Собственный мой

Всхлип.

...В первые часы посмертия он теряет всякий ориентир.

Уясняется, что, веруя прежде в смертность души, он убаюкивал

самого себя.

3

Не знаю где, за часом час,

Я падал в ночь свою начальную...

Себя я помню в первый раз -

Заброшенным в толпу печальную.

Казалось, тут я жил века -

Под этой неподвижной сферою...

Свет был щемящим, как тоска,

И серый свод, и море серое.

Тут море делало дугу,

Всегда свинцово, неколышимо,

И на бесцветном берегу

Сновали в мусоре, как мыши, мы.

Откос покатый с трех сторон

Наш котлован замкнул барьерами,

Чтоб серым был наш труд и сон,

И даже звезды мнились серыми.

Невидимый - он был могуч -

Размеренно, с бесстрастной силою,

Швырял нам с этих скользких круч

Работу нудную и хилую.

Матрацы рваные, тряпье,

Опорки, лифчики подержанные

Скользили плавно к нам в жилье,

Упругим воздухом поддержанные.

Являлись с быстротою пуль -

В аду разбиты, на небе ли -

Бутылки, склянки, ржа кастрюль,

Осколки ваз, обломки мебели.

Порой пять-шесть гигантских морд

Из-за откоса к нам заглядывали:

Торчали уши... взгляд был тверд...

И мы, на цыпочках, отпрядывали.

Мы терли, драяли, скребли,

И вся душа была в пыли моя,

И время реяло в пыли,

На дни и ночи не делимое.

Лет нескончаемых черед

Был схож с тупо-гудящим примусом;

И этот блеклый, точно лед,

Промозглый мир мы звали Скривнусом.

Порой я узнавал в чертах

Размытый облик прежде встреченных,

Изведавших великий страх,

Машиной кары искалеченных.

Я видел люд моей земли -

Тех, что росли так звонко, молодо,

И в ямы смрадные легли

От истязаний, вшей и голода.

Но здесь, в провалах бытия,

Мы все трудились, обезличены,

Забыв о счетах, - и друзья,

И жертвы сталинской опричнины.

Все стало мутно... Я забыл,

Как жил в Москве, учился в Орше я...

Взвыть? Шевелить бунтарский пыл?

Но бунтаря ждало бы горшее.

А так - жить можно... И живут...

Уж четверть Скривнуса освоили...

На зуд похожий, нудный труд -

Зовется муками такое ли?!

...В Скривнусе он чувствует подлинное лицо обезбоженного

мира. Сознание души озаряется мыслью: стоило ли громоздить

горы жертв - ради этого?

4

Но иногда... (я помню один

Час среди этих ровных годин) -

В нас поднимался утробный страх:

Будто в кромешных,

смежных мирах

Срок наступал, чтобы враг наш мог

Нас залучить в подземный чертог.

С этого часа, нашей тюрьмы

Не проклиная более, мы

Робко теснились на берегу,

Дать не умея отпор врагу.

Море, как прежде,

блюло покой.

Только над цинковой гладью морской

В тучах холодных вспыхивал знак:

Нет, не комета, не зодиак -

Знак инструментов неведомых вис

То - остриями кверху,

то вниз.

Это - просвечивал мир другой

В слой наш - пылающею дугой.

И появлялось тихим пятном

Нечто, пугающее, как гром,

К нам устремляя скользящий бег:

Черный,

без окон,

черный ковчег.

В панике мы бросались в барак...

Но подошедший к берегу враг

Молча умел магнитами глаз

Выцарапать из убежища нас.

И, кому пробил час роковой,

Крались с опущенною головой

Кроликами

в змеиную пасть:

В десятиярусный трюм упасть.

А он уже мчал нас - плавучий гроб -

Глубже Америк, глубже Европ.

Омутами мальстрема - туда,

Где трансфизическая вода

Моет пустынный берег - покров

Следующего

из нисходящих миров.

5. МОРОД

Я брошен был на берегу.

Шла с трех сторон громада горная...

Тут море делало дугу,

Но было совершенно черное.

Свод неба, черного как тушь,

Стыл рядом, тут, совсем поблизости,

И ощущалась топкость луж

По жирной, вяжущей осклизкости.

Фосфорецируя, кусты

По гиблым рвам мерцали почками,

Да грунт серел из темноты

Чуть талыми, как в тундре, почвами.

Надзора не было. И грунт

Мог без конца служить мне пищею.

Никто здесь не считал секунд

И не томил работой нищею.

Но, мир обследовав кругом,

Не отыскал нигде ни звука я:

Во мне - лишь мыслей вязкий ком,

Во мне - лишь темень многорукая.

И жгучий смысл судьбы земной,

Горя, наполнил мрак загробности;

Деянья встали предо мной;

И, в странный образ слив подробности,

Открылся целостный итог -

Быть может, синтез жизни прожитой...

Знобящий ужас кровь зажег,

Ум леденел и гас от дрожи той.

На помощь!.. Разве я готов

Обнять масштабы преступления?!

Мелькал оскал скривленных ртов,

Застенки, вопль, а в отдалении -

Те судьбы, что калечил я

Бессмысленней, чем воля случая,

Рывком из честного жилья,

Из мирного благополучия.

Я, наконец, постиг испод

Всех дел моих - нагих, без ретуши...

И тошный, ядовитый пот

Раз®ел у плеч остатки ветоши.

Хоть поделиться! испросить

Совета тех, кто выше, опытней,

Чья помощь смела б оросить

Бесплодно гибельные тропы дней!..

Узнал потом я, что Мород

Прозванье этого чистилища;

Что миллионный здесь народ

Томится, к выходу ключи ища;

Но из страдающих никто

Не видит рядом - тут - товарища:

Все тишью смертной залито

И ты б устал, живую тварь ища.

Один! один! навек один!

Бок о бок лишь с воспоминанием!..

Что проку в том, что крохи льдин

Я, как подачку темной длани, ем?

Жизнь догоревшая, светясь,

В мозгу маячила гнилушками,

И я, крича, бросался в грязь -

Лицо в ней прятать, как подушками.

Да где ж я, Господи?! на дне?

В загробном, черном отражении?..

И Скривнус раем мнился мне:

Там люди были, речь, движение...

Отдать бы все за ровный стук,

За рабий труд, за скуку драянья...

О, этот дьявольский досуг!

О, первые шаги раскаянья! -

Ни с чего другого, как с ужаса перед об®емом совершенного зла,

начинается возмездие для душ этого рода.

6

Так, порываясь из крепких лап,

Духов возмездья бесправный раб,

Трижды, четырежды жизнь былую

Я протвердил здесь, как аллилуйю.

Может быть, и Мород чудесам

Настежь бывает порой. Но сам

Я не видал их

ни в чьей судьбе там,

Слыша себя лишь во мраке этом.

Счастлив, кто не осязал никогда,

Как вероломна эта вода.

Как пузырями

дышит порода

В черных засАсывалищах

Морода.

Чудом спасался я раза два,

Чахлую ногу вырвав едва

Прочь из ловилища, скрытого ловко,

Приторно-липкого,

как мухоловка.

И представлялось: двадцатый год

Здесь я блуждаю:

"предел невзгод"...

Так рассуждал я до той минуты

Зноба,

когда оказались круты

Выгибы гор,

и, сорвавшись в ил,

Тщетно взвывал я, напрасно выл.

Булькая, как болотная жижа,

Ил увлекал меня ниже, ниже...

О, этой жиже, текущей в рот,

Я предпочел бы даже Мород.

...В цепи последовательных спусков из слоя в слой, каждый новый

спуск кажется страшнее предыдущего, ибо крепнет догадка,

что следующий этап окажется ужаснее всех пройденных.

7. АГР

Обреченное "я"

чуть маячило в круговороте,

У границ бытия

бесполезную бросив борьбу.

Гибель? новая смерть?

новый спуск превращаемой плоти?..

Непроглядная твердь...

и пространство - как в душном гробу.

Спуск замедлился. Вдруг

я опять различил среди мрака

Странный мир: виадук...

пятна, схожие с башнею... мост...

Тускло-огненный свет

излучался от них, как от знака,

Что реальность - не бред! -

проникает в мой стынущий мозг.

Где я?.. жив или нет?..

Я - нагой, я - растерзанный, рваный...

Шаткий шаг - парапет -

камни лестницы - даль в багреце -

А внизу, из глубин,

с непроглядного дна котлована -

Россыпь тусклых рубинов,

как в бархатно-черном ларце.

Ты, читающий, верь!

ты и сам это скоро увидишь! -

Густо-черная твердь

оставалась глуха и нема,

Но без волн, без теченья,

как вниз опрокинутый Китеж,

Колдовскими свеченьями

рдели мосты и дома.

Встала в памяти ночь:

гордый праздник советского строя,

Отшатнувшийся прочь

аспид туч над фронтом дворца,

И надменный портал

с красным вымпелом в небо сырое,

За кварталом квартал

в море пурпура и багреца.

Понял наново я:

то был тайный намек, непонятный

Ни для толп, ни для рот,

ни для чванных гостей у трибун

На испод бытия:

вот на эти багровые пятна

И на аспидный свод,

не видавший ни солнца, ни лун.

О, в какие слова

заключить внерассудочный опыт?

Мы находи едва

знаки слов для земных величин,

Что же скажет уму

стих про эти нездешние тропы,

Про геенскую тьму

и про цвет преисподних пучин?

Кремль я видел другой -

с очертаньем туманного трона,

Дальше - черной дугой

неподвижную реку Москву -

Нет, не нашу Москву:

беспросветную тьму Ахерона,

В грозной правде нагой

представлявшейся мне наяву.

Так. - Двойник. - Но какой?..

Я спустился - и обмер: на крыше,

Сиротливо, щекой

к алой башне прижавшись, одна,

Приютилась она:

две дыры вместо глаз, словно ниши,

Где ни блеска, ни зги,

ни игры отражений, ни дна.

Охвативши рукой,

колоссальной, как хвост диплодока,

Рыхлой башни устои,

она изнывала, дрожа,

От желания взвыть,

но - ни пасти, ни губ... Только око

Вопияло без звука,

окном ее духа служа.

Что глядело оттуда?

что грезилось ей? И какие

Несчетные груды

погибших в утробе ее

В свои жилы влила

эта хмурая иерархИя,

И невольница Зла,

и живое ее острие?

Был неясно похож

на сторожкое хищное ухо

Заостренный бугор

над глазницами... и до земли

С расползавшейся кожи,

с груди, поднимавшейся глухо,

Из раз®явшихся пор

сероватые струи текли.

И над каждым мостом,

над аркадами каждого моста,

Исполинским венцом

шевелились и млели они, -

ВОлгры - прозвище их:

дымно-серые груды, наросты,

Без зрачков, безо рта, -

неуклюжие, рыхлые пни.

Их чудовищных тел

не избегли ни кровли, ни шпили,

И, казалось, их грел

инфракрасный тоскующий свет;

Неживые глазницы,

его, поглощая, следили:

Кто у ног их клубится?

и чьей еще кармы здесь нет?

Неужели же здесь

им достаточно жертв беззаботных,

И простак, ротозей

им добычей попасться готов?..

И тогда, приглядясь,

различил я меж стен, в подворотнях,

Моих новых друзей -

соотечественников, - земляков.

Я и сам был таким,

мое голое, жалкое тело

Растеряло ту рвань,

что из Скривнуса взял в Мород;

Смыв черты, словно грим,

плоть бесформенным сгустком серела

И не скрыла бы ткань,

что я - нечисть, я - гном, я - урод.

...Одна из мук Агра - осознанное созерцание собственного

убожества.

8

Так, не решаясь спуститься вниз,

Прятался я тайком за карниз,

Вглядываясь

в бугроватый проспект.

В капищах люциферических сект

Стену у входа, как мрачный страж,

Мог бы украсить этот пейзаж.

В хмурых кварталах юга, вдали,

Восемь согнувшихся волгр несли

Балку - размерами - с вековой

Ствол

калифорнийских секвой.

Да, они были разумны. Их жест

Был языком этих скорбных мест,

Грустной заменой и слов, и книг.

Их привлекал туманный двойник

Зданья высотного, кручи и рвы

На юго-западе этой Москвы.

Как бы до половины в бетон

Волграми был он овеществлен;

Верхний же ярус и чахлый шпиль

Мглисты казались, как дым, как пыль.

Вот, очереднАя балка вошла

В паз уготовленного дупла,

И заструился - багров, кровав -

В толще ее

угрюмый состав.

Как зачарованный, я смотрел

На череду непонятных дел,

На монотонный и мерный труд

Этих рассудочно-хитрых груд.

Мы громоздим этаж на этаж;

То же - и волгры.

А воля - та ж?

Низкое облако черных паров

Двигалось

и на шпиль, и на ров,

Волгр задевая правым крылом.

Видно, то было здесь частым злом:

Черный, точно китайская тушь,

Ливень хлестнул бока этих туш,

И превратил - чуть туча прошла -

В черные глыбища

их тела.

...В Агре он видит впервые вампирических обитателей чистилищ,

восполняющих убыль жизненных сил всасыванием энергии человечества.

9

Миллионами нас

исчислять надо, с Агром знакомых,

Нас, когда-то людьми

называвших себя наверху,

И жестокий рассказ,

как от волгр ускользали тайком мы,

Я от слез и стыда

не посмею доверить стиху.

Было нечто сродни в нас

медлительно гасшим лампадам...

Но в короткие дни

я, сорвавшийся издалека,

Промелькнул мимоходом -

нет, резче скажу, мимопадом,

Остальные ж томились:

недели? года? иль века?

Дорогие... Вся гордость,

все лучшее ими забыто;

Точно ветер над городом,

гонит их призрачный бич,

И сквозят через них

блики сального, тусклого быта,

Блекло-мутные дни,

счет ничтожных потерь и добыч,

Пропотевший уют

человеческих стойл и квартирок,

Где снуют и клубятся

отбросы народной души;

Этажи новостроек,

где бес современного мира

Им кадит, как героям,

твердя, что они хороши;

Все яснее сквозь них

различал я вихрящийся омут,

Просверливший миры

и по жерлам свергавший сюда

Миллионы слепых,

покорившихся трижды слепому,

Сгустки похоти, лжи,

мести, жадности, сна и труда.

Род? сословие? класс?..

Вероломный тиран революций

Раздробил скорлупу их -

пример и обычай отцов;

Суетливою массой по Верхней Москве они льются,

Пока рок на тропу

не наступит, незряч и свинцов.

- Плачь, Великое Сердце,

Кому из народных святилищ

Благовонным туманом

текут славословия, - плачь!

Плачь о детищах тлена,

о пленниках горьких чистилищ,

Кто, как праздная пена,

не холоден и не горяч!

Плачь, Великое Сердце!

По Ирмосам и литургиям

Из небесного храма

под черную сень низойди,

Облегчи их блужданья!

Вернуться к Тебе помоги им,

Ты, огонь состраданья,

затепленный в каждой груди!

...Нет, молиться вот так

я тогда не умел еще... Ужас

В закоулки, во мрак

меня гнал, точно плетью, пока

Тайна здешних убежищ,

из брошенных слов обнаружась,

Мне внезапной надеждой

забрезжила издалека.

Меж багровых кубов,

по кварталам, промозглым и волглым,

Как тоскующий зов,

мне маячили их купола:

Двойники ли церквей,

до сих пор недоступные волграм,

Тех, что в мире людей

сквозь столетия Русь берегла?

А, так вот для чего

нам внушал мироправящий демон

Разрушать естество

этих мирных святынь наверху,

И кровавой звездой

точно дьявольскою диадемой,

Обесчестить их трупы,

их каменную шелуху!

Как хитер этот бес:

посмотри, - их почти не осталось,

И покрову небесному

негде коснуться земли...

Горе Агру скорбящему!

как снизойдет к нему жалость?

Защитят ли страдальцев

все башни, дворцы и кремли?..

Так, рыдая как гном,

от стыда, от бессилья, от страха,

То бегом, то ползком

я к убежищу крался, - но путь

Был оборван, когда

исполински размеренным взмахом

Длиннорукая волгра

меня подхватила на грудь.

Она тесно прижала

меня к омерзительной коже,

То ль присоски, то ль жала

меня облепили, дрожа...

Миллионами лет не сумел бы забыть я, о Боже,

Эту новую смерть -

срам четвертого рубежа.

Я был выпит. И прах -

моя ткань - в ее смрадные жилы

Как в цистерны вошла,

по вместилищам скверны струясь,

Чтобы в нижних мирах

экскрементом гниющим я жил бы...

Вот, ты, лестница зла!

Дел и кар неразрывная связь.

...Так, в Агре он впервые испытывает живое чувство жалости.

Здесь он понял, что множества несчастных пали сюда вследствие

отяжеления души, вызванного жизненным укладом, долю

ответственности за который несет и он.

10. БУСТВИЧ

Казалось: по-прежнему Агр вокруг,

Лишь краски померкли вдруг,

И трупною зеленью прах земной

Светился, как вязкий гной.

Меж призрачных зданий мелькали кругом,

То в щель заползая, то в дом,

Твари,

верщащие рыск

и лов,

С фаллосом

вместо голов.

Рассказ мой! Горькую правду открой!

Они припадали порой

К массе человекоподобных груд,

Охватывая их,

как спрут.

Едва шевелясь, я лежал у стены,

Как труп на поле войны,

Как падаль,

подтащенная ко рву,

Как пища гиенам -

не льву.

Я пробовал встать,

но мышцы руки

Оказывались мягки,

Как жалобно вздрагивающее желе,

Как жирная грязь на земле.

Да, куча бесформенного гнилья -

Так вот настоящий я?..

Тогда, извиваясь, как бич,

как вервь,

Подполз

человеко-червь.

Размерами с кошку,

слепой, как крот,

Он нюхал мой лоб, мой рот,

И странно: разумность его - вполне

Была очевидна мне.

Бороться?

Но, друг мой! кого побороть

Могла б растленная плоть,

Бескостная, студенистая слизь,

Где лимфа

и гной слились?

Едва пошевеливаясь,

без сил,

Я в муке смертной следил,

Как человеко-червь пожирал

Меня,

как добротный кал.

Незыблемейшую присягу приму,

Что никогда, никому

Не испытать

ни в одной судьбе

То омерзенье к себе.

...В Буствиче рождается омерзение к плотскому началу, если

оно ничем не озарено и не имеет противовеса в виде стремления к

высшему.

11

Как смел я ждать, что искуплю

Во тьме чистилищ все деяния,

Что дух Возмездья утолю

Простою болью покаяния?

Я понял: срыв мой сквозь жерло

Едва лишь начат. Неимоверное

Злодейство прошлое влекло

Меня все ниже тягой мерною.

Как деспот, как антропофаг,

Как изверг, обойден пощадою,

За Буствичем глухой Рафаг

Я пересек, все глубже падая.

Коробит жгучий мой рассказ?

В нем - яд стыда, в нем горечь гневности,

Он слишком сумрачен для вас

И жаром схож с огнями древности.

Как о загробном не скажи -

Во всем усмотрит чары прошлого

Тот, кто приучен богом Лжи

К благополучью века пошлого.

Но эту не отдам врагу

Правдивейшую из бумаг мою,

Стихом горчайшим не солгу:

Он опален подземной магмою.

Кто верен мужеству - читай!

Сквозь жар багрового и черного

Я подниму туда, где стай

Орлиных плеск у фирна горного;

Утешу вышней синевой,

И пред Небесной Сальватэррою

Коснешься правды мировой

И, может быть, воскликнешь: верую.

Но раньше райской синевы

Вникай в кромешные видения,

Затем, что этой злой главы

Первейшей смысл - предупреждение.

12. ШИМ-БИГ

Каменный, прямой,

Сумрачный туннель,

Призрачный уклон

Вниз...

Рваный, как кудель,

Сверху лишь туман

Зыбкой бахромой

Свис.

Это - не туман:

Бурые клубки

Мечущихся тел:

Мы!

Движемся, течем

В нижний океан

Сквозь водораздел

Тьмы.

С каждым из слоев

Лестницы в Ничто

Меньше б ты нашел

Нас:

Сквозь седьмой шеол

Льется только сто

Вместо тех былых

Масс.

Дыры вместо глаз,

Пряди вместо рук,

Вместо голосов -

Взрыд.

Истерзала нас

Горшая из мук:

За себя самих

Стыд.

Скользкий потолок...

Медленный уклон...

Оползни... Провал

Луж...

Эллин бы назвал

Словом "флегетон"

Этот водосток

Душ.

Хищное, как бич,

Прозвище Шим-бИг

В разум я ввожу

Твой!

Стен не раздробить;

Бунту, мятежу

Этот не открыть

Слой.

Смеет ли язык

Поименовать

Истинных владык

Дна?

Кто в моей стране

Видел эту рать

Даже в глубине

Сна?

Царственен любой,

Точно Люцифер,

С пурпуром размах

Крыл,

Но холодный лик

Сумеречно-сер,

Странной нищетой

Хил.

Ангелами тьмы

Ластятся к телам,

Космы бахромы

Вьют,

Нашу маету,

Брошенность и срам

Тихо на лету

Пьют.

Медленно ползем,

Еле шевелясь,

В каменной груди

Зла...

Вон уж впереди

Брезжит, не светясь,

Устье водоем,

Мгла.

В полное Ничто

Плавно, как струя,

Влиться наш готов

Сонм...

Вот он, наш итог -

Пасть небытия,

Нижний из слоев -

Дромн.

...Утратив последнее человекоподобие своей формы, в Шим-бИге он

исчерпывает до конца одну из величайших мук: стыд.

13. ДРОМН

Свершилось. В мертвом полусвете я

Застыл один над пустотой.

Часы, года, тысячелетия -

Таких мерил нет в бездне той.

О, даже в клочья, в космы рваные

Облечь свой дух я предпочту,

Чем плыть бесовской лженирваною

В зияющую пустоту.

Здесь пропадала тень последняя

Того, что кличется среда,

И не могла б душа соседняя

Мне прошептать ни "нет", ни "да".

Щемящей искрой боли тлеющей

Один в безбрежности я вис,

Чуть веруя, что на земле еще

Для всякого есть "верх" и "низ".

Напрасно спрашивать о слое том,

Ничтожно мал он иль огромн?

Все представленья перекроет он

Лишь тем одним, что это - Дромн.

Все утеряв, мечтал о грузе я:

Повсюду - центр, везде - края...

Лишь ум рыдал: в нем шла иллюзия

Ужасного небытия.

Мельчайшие, как бисер, частности

Я здесь припомнил, пуст, угрюм, -

И никогда столь острой ясности

Не знал мой вскрикивавший ум.

Итог всей жизни, смысл падения

В проклятый Дромн через слои,

Подвел я там в бессонном бдении,

В предвечном полубытии.

Порою мнилось, что украдкою

Бесплотный кто-то предстает:

Он, как росу, как брагу сладкую,

Мою тоску и горечь пьет.

Я знал, что в скорбные обители -

И в Агр, и в Буствич, и в Мород

Порой чудесные Целители

Находят узкий, тесный вход.

Но здесь, у крошечного устьица

Моей судьбы - конец суда,

И мне на помощь в Дромн не спустится

Никто,

ничто

и никогда.

...В Дромне сознание яснеет. Является догадка о том, что все

могло бы быть иначе, если бы он сам, утверждая при жизни веру в

смертность души, не избрал этим самым Небытие и покинутость.

14

Страшно, товарищи, жить без тела!

Как эту участь изображу?

Чье предваренье хоть раз долетело

К этому демонскому рубежу?

Только недвижной точкой страданья

В этом Ничто пламенеет душа -

Искра исчезнувшего мирозданья,

Капелька

выплеснутого

ковша.

Как в этой искре теплится чувство?

Как она память вмещает?

ум?

Слог человеческий! Ложе Прокруста

Для запредельных знаний и дум!

Перебираю странные рифмы,

Призрачнейших

метафор ищу...

Даймон - единственный, кто говорит мне:

"Вырази, как сумеешь. Прощу".

Да,

но как чахло, мелко величье

Тайны загробной

в клочьях стиха!..

Горькое, терпкое косноязычье.

Непонимаемый крик петуха.

- Вот, розовеют

пропасти Дромна,

Будто сквозь красную смотришь слезу,

Будто безгрозовый,

ровный,

безгромный

Слой воспламеневает внизу.

Может казаться розово-мирной,

Если глядеть на нее с вышины,

Эта недвижная

гладь Фукабирна

Без гребешков,

без струй и волны.

Я ощутил: моя точка - весома,

Искра вытягивается, как ось,

Неотразимою тягой влекома

В красные хляби,

медленно,

вкось.

Тело? опять?!

но без рода? без корма?

Да: на оси бессмертного Я

Оплотневала

новая форма,

Новая плоть

инобытия.

И, глянцевея поверхностью жирной,

Ометалличив

странный состав,

К жгучей поверхности Фукабирна

Я прикоснулся, затрепетав.

...Страдания Фукабирна заключается в великом ужасе от

осознанного, наконец, падения в вечные муки.

15. ОКРУС

Быть может, уже недалек тот день,

Когда не ребяческую дребедень,

Не сказку пугающую,

не бред

В рассказе об инфраслоях планет

Усмотришь ты, одолев до конца

Предупреждающий стих гонца.

Разве не слышал я с детских дней

Древних преданий про мир теней,

Адского жара

и адских стуж, -

Вечной обители грешных душ?

Науке -

ты веришь в нее, как раб -

Уже прикоснуться давно пора б

Зоркою аппаратурой -

глубин,

Пламенно-рдеющих, как рубин.

Зримой субстанции магм

двойник

К душам рыдающим там приник

Мертвый, но знойный, странный субстрат,

Супра-железа невидимый брат.

О, сколько раз,

умудренный там,

Я перед вами,

для вас

и вам

Бисер мой без ответа метал!

Правильный термин -

инфраметалл -

Режет вам разум,

как по стеклу

Острую если проводишь иглу.

Но этот термин может пока

Выразить шифром,

издалека,

Тот

иноматериальный состав,

Что оплотнел у планетных застав.

Стало, спускаясь в то бытие,

Инфраметаллом тело мое,

В шар обращаясь,

биясь,

крутясь,

С обликом прежним утратив связь.

Если среди человеческих мук

Хочешь найти, неведомый друг,

Муку, подобную муке той, -

Думай про дальний век прожитой:

Только

испанское

ауто-да-фэ

Правильно вспомнить в этой строфе.

Но наверху -

лишь миги, часы

Этих страданий

клал на весы

Радостям жизни в противовес

Правивший инквизицией бес.

Тут же страдания длятся года.

Что ж, ты и этому скажешь

"ДА"?

...В Окрусе он осознает, что возрастающие телесные муки - это

возмездие, и что закон, столь жестокий, не может иметь

божественного происхождения.

16

Мой сказ, мой вопль, мой плач, мой крик

Сочти, коль хочешь, ветхой сказкою,

Но прочитай, как я достиг

И стал внедряться в днище вязкое.

Чистилищ сумеречный спуск -

Лишь вехи спуска, муки пробные;

Теперь я видел, как горят

В огне предвечном мне подобные.

То начинался лютый круг

Миров, овеществленных магмами:

Их не прощупал зонд наук,

Лишь усмехавшихся над магами.

Загробное, прогрессу льстя,

Рисуем мы пером вседневности,

И даже малое дитя

Смеется над гееной древности.

В век политической игры,

Дебатов выспренных в парламенте,

Кто станет думать, что миры

Воздвиглись на таком фундаменте?

Еще гуманный "Абсолют"

Мы допустить способны изредка;

А я твержу одно: что лют

Закон бушующего Призрака;

Что Призрак - явственней, чем явь,

Реальностью реален высшею,

И демоны несутся вплавь,

Как корабли, над нашей крышею.

О, как безмерно глубоко

Религий вещих одиночество,

Их, детское, как молоко,

Доверье к голосу пророчества!

Но - правда жгучая - и в них

Провидцами недорассказана,

Душа внушенных Богом книг

Ошибками и ложью связана.

- Еще в те дни, когда Земля,

Как шар огня, в пространствах плавала,

Законов тяжесть тяжеля,

На них оперлась лапа дьявола.

Он стиснул, сжал, он исказил!

В страданьях душ есть излучение;

Оно - вот пища темных сил,

Вампиров нашего мучения.

Путь восходящих мириад

Вампир великий сделал битвою,

Борьбу за жизнь, - чтоб брата брат

Теснил кровавою ловитвою;

Где принцип Дружбы, как устой,

Едва успел возникнуть ранее -

Внедрил он страшный и простой

Закон взаимопожирания;

Любовь, свободу, благодать

Он подменил слепым возмездием...

Так мучит дьявольская рать

И здесь, и по другим созвездиям.

Молясь у ласковых икон

О днях гармонии желаемой,

Запомни: двойственен закон,

Владыкой Зла утяжеляемый.

...Пребывающий в Окрусе вспоминает, что был с детства

предупрежден христианским учением о законе возмездия и что отказ

этому учению был актом его свободной воли.

17

О, не приблизиться даже к порогу

Тайны и Правды вышней

тому,

Вера чья возлагает на Бога

Тяжесть ответственности

за Тьму.

Вечный припев: "Ах, столько страданий,

Столько злодейств - а как же Бог?

Мог Он творить свое мирозданье,

А обуздать духа зла - не мог?

Он - вездесущ и благ; почему ж

Он не спасет наших тел и душ?"

Полно

блуждать

среди трех сосен,

Вламываться в открытую дверь.

Бог абсолютно благ! светоносен!

А не всемогущ.

Верь!

Верь - и забудь "царя на престоле

В грозных высотах".

Он - святей;

Сам очертил Свою власть и волю

Волей свободных

Божьих

детей.

И не рабам,

не холопам Славы

Мир, как могучее поприще, дан:

От эмпирея до яростной лавы

Горд и свободен его океан.

Все ли высокие духи - благие?

Все ли скорбят

за твою слезу?

Есть грандиозный дух, тиранию

Строящий

и вверху,

и внизу.

В духопрозрении праведным снится

Глубь

незапаметнейших

времен,

Богоотступничество Денницы,

Шелест туманностей,

как знамен.

Снов довременных рваные космы

В древних легендах

видели мы:

Да, - он творил

и творит

Антикосмос,

Черное зеркало,

сердце Тьмы.

И на Земле - его черный град

Древние наименовали:

ад.

...Здесь, в слоях Окрус и Гвэгр, душам уясняется истина

относительного дуализма - борьбы двух вечных космических

принципов, - борьбы хоть и не вечной, но столь протяженной во

времени, что наше сознание склонно пренебрегать этой неточностью.

18

Наземь открытою полночью лягте,

Духом вникайте

глубже, чем взор:

Грохот

разваливающихся галактик

Вам приоткроет

звездный простор.

Это - миры, где трон Люцифера

Выше пресветлой свободы встал,

Где громоздит

блудница-химера

Жертвы на жертвы:

свой пьедестал.

Это - тираны! это - вампиры!

Жажда ко власти -

вот их вина.

Власть их над миром -

гибелью мира

Там завершаться

обречена.

Но посмотри: спираль Андромеды

Освободилась

от несовершенств:

Там поднимаются рати победы

По ступеням высот и блаженств.

И титанические брамфатуры

Просветлевая до самого дна,

Клиры Канопуса,

хоры Арктура

Блещут, как мировая весна;

Освобождают от вечного плена,

Делают братьями тех, кто рабы...

Метагалактика - только арена

Этой милльярдолетней борьбы.

Если созрел в тебе дух высокий,

Если не дремлет совесть твоя,

Сдвинь своим праведным выбором сроки

Мук бытия.

...Здесь становится понятной демоническая природа закона кармы, а

также и то, что одна из задач Божественных сил заключается в

преодолении и просветлении этого закона.

Даниил Андреев

<Драматический отрывок>

Источник: "Даниил Андреев в культуре XX века", изд. "Мир Урании", М., 2000

Дата редакции - 09.10.2002

[Первый]

Иль оттого, что дикий барс - и боров

С утробной яростью во двор из хлева

Рванувшийся, чтоб по навозным лужам

Нестись, распугивая ребятишек -

В одной берлоге не живут?.. Иль верно,

Что богоборчество не есть безбожье.

Второй путник, в молчаливом ожиидании стоявший в стороне от реки,

приближается.

Второй

Отвечу - я, знаток твоей дороги.

Три существа в тебе оскорблены:

Художник - мистик - и ревнитель строгий

Своей страны.

Первый

А ты уж здесь... И не сердит? Спасибо

За пунктуальность - на таком ветру...

Куда э теперь? Обещано...

Второй

Ты прибыл -

И я назад условий не беру.

Я проведу - но там, за Рубиконом,

Не повернёшь ли в ужасе ты сам,

Едва взглянув в лицо другим законам

И чудесам?

Первый

Я не нуждаюсь в пышных предислов[ьях.]

Второй

Но в опытных предупрежденьях - да,

Чтоб знать какая в мировых низовья[х]

Вас ждёт беда.

Мы любим тех, кто в резком свете знан[ья]

Подъёму вверх предпочитает срыв.

Сядь на минуту: два-три замечанья -

И путь открыт.

Оба присаживаются на массивные круглые брёвна, чуть различимые в темноте.

Второй

[О]хотникам слегка порхать над бездной

[И] тешить нервы - я не проводник.

[С]винцовый крыж и океан железный

[Им] не узреть ни на единый миг!

[Их] уззрит тот, кто муку воздаянья

[Со]чтя за честь, за доблесть и почёт,

[Ос]трей отточит узкий серп деянья

[И] цвет души от стебля отсечёт.

[За] пропуск наш - монетой преступленья,

[На]личными заплатят храбрецы:

[Ли]шь с узких лестниц самоистребленья

[На] миг увидишь даль во все концы.

Первый

[Брезгли]в я к тем деяньям, чья огласка

[Крас]неть потом принудила б меня;

[Все?] тайны низки, ежели краснеть

[При]шлось бы мне от их обнаруженья.

Второй

[Бои]шься? ты? А где хвалёный дух

[Бес]страшия?

Первый, с усмешкой

Не страх: брезгливость тол[ько,]

Моральная эстетика... А ты

Мне предлагаешь брать товар вслепую,

Кота в мешке - по старой поговорке?

Второй

Но разве те, торгующие Богом

На рынках веры, действуют не так?

Влачи, богобоязненный простак,

За годом год в молитвословьи строго[м,]

Рви узы дружбы, замолкай с людьм[и.]

На чашу брось свободу, страсть, гордын[ю.]

И лишь потом - коль будешь жив - прим[и]

Вслепую купленную благостыню. -

У нас в ходу такой же принцип. Д[а,]

Сперва динарий вольного деянья,

И - вот наш пропуск в потаённый кра[й]

Тебе распахнутого мирозданья!

Первый

Всего?

Второй

О, нет... Исподние миры

[От]части Кносскому дворцу подобны:

[Там] есть пещеры, площади, дворы,

[Там] есть моря свинцовых вод загробных.

Первый

[И] минотавр, конечно?

Второй

Почему ж

Не быть и минотавру, даже - многим?

[Коль] дело в том, что эта тьма и глушь

[Ра]счерчены по логарифмам строгим.

[?..]залы зала - вечно на замке;

[Рас]членены моря подземным Тавром;

[И] чёткий круг расчислен на реке

[Дл]я резвых игр смешным ихтиозаврам.

Первый

[Во]ображаю, как смешно...

Второй

Ключи

[Ко] всем замкам подобраны особо:

Один ты купишь горшей из круч[ин,]

Другой - изменой, третий - смертной з[лобой.]

Первый

Возврата нет?

Второй

Возврат, хоть трудный, ест[ь,]

Пока ты сам его способен волить,

Пока открытия - за вестью весть -

Твой разум будут шлифовать и школи[ть.]

Но есть черта, когда ты предпочтёш[ь]

Не возвращаться боле.

Первый

Отчего же?

Второй

А оттого, что ты познаешь дрожь

Погибели - и сладость этой дрожи.

Но тот рубеж далёк ещё... Сперва

Ты перемен почти не обнаружишь;

[Кол]ь новым зреньем маски вещества

[Не] совлечёшь с лица всемирной стужи.

[Ты] до сих пор угадывал порой,

[Пус]кай - неясно, трепетно и глухо -

[За] зданьями, столицей и страной,

[За] всей природой - зыбкий конус духа.

[Но е]сть другой есть нижний окоём -

[Дво]йник того - без имени, без знака,

[Нап]равленный глубинным остриём

[Сквоз]ь все миры в исток и сердце мрака.

Из ночи в ночь* сквозь череду кругов

К таким исчадьям и таким гигантам

В каком молва не обретала кров

[В к]анонах вер, по мудрым фолиантам.

Я чую** тех, кто грудь планеты сжал,

[Кем] плат Охраны сорван и распорот, -

Тех упырей, кто тысячами жал

Язвит страну и этот стольный город.

[Пой]мёшь зачем вот этот монастырь

[Усн]ул в руинах, наг и обескрещен,

И кто ползёт по всей планете вш[ирь]

Из этих скважин, этих узких трещин...

Первый

Ну, это, кажется, и без тебя

Давно понятно...

Второй

Ложь! одни миражи!

Догадки робкие, когда, скорбя,

Ты призывал мечи небесной страж[и]

Ступай за мной - и скоро детский бу[нт]

Во имя древней красоты - забудешь,

Ты всё предашь за несколько секун[д]

В чертогах той, о ком так слепо судишь[.]

Первый

Так. А потом?

Второй

Боишься - к небесам

Утратить ключ? Он - при тебе. Не дума[й!]

Всему черёд! Ведь ты захочешь сам...

[...]

[1950?]

* Текущему - зачёркнуто; уведёт - зачёркнуто

** ... лишь - зачёркнуто

Конец формы

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. В. М. Найдыш Концепции современного естествознания (1)

    Учебник
    Естествознание, являясь основой всякого знания, всегда оказывало на развитие гуманитарных наук значительное воздействие своими методами, методологическими и мировоззренческими установками и представлениями, образами и идеями.
  2. Философия: Учебник. 2-е изд., перераб и доп. Отв редакторы: В. Д. Губин, Т. Ю. Сидорина, В. П. Филатов. М.: Тон остожье, 2001. 704 с (1)

    Учебник
    Рецензенты: кафедра социальной философии Российского университета Дружбы народов им. П. Лумумбы (зав. кафедрой доктор филос. наук, проф. П.К. Гречко), зам.
  3. Гилье Н. История философии: Учеб пособие для студ высш учеб заведений / Пер с англ. В. И. Кузнецова; Под ред. С. Б. Крымского (1)

    Книга
    Скирбекк Г., Гилье Н. История философии: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений / Пер. с англ. В.И. Кузнецова; Под ред. С.Б. Крымского. - М.: Гуманит.
  4. Allen Knechtschaffenen An alle Himmel schreib ich s an, die diesen Ball umspannen: Nicht der Tyran istein schimpflicher Mann, aber der Knecht des Tyrannen

    Документ
    Allen Knechtschaffenen An alle Himmel schreib ich s an, die diesen Ball umspannen: Nicht der Tyran istein schimpflicher Mann, aber der Knecht des Tyrannen.
  5. Федерико Гарсиа Лорка. Крайне мало в списках лауреатов выдающихся советских и российских ученых. Однако при всех недостатках Нобелевская премия остается самой престижной в мире. Очередная книга

    Книга
    Изобретатель динамита промышленник Альфред Бернхард Нобель оставил человечеству необычное завещание о судьбе своего капитала. В 1900 году на основе оговоренных условий был создан Нобелевский фонд, а затем началось присуждение Нобелевских

Другие похожие документы..