Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Донецкий национальный технический универси­тет и ряд ведущих организаций Украины. России и других стран 7…9 декабря 2004 года в г. Донецке проводят I...полностью>>
'Документ'
Семья – основанная на браке или кровном родстве малая группа, члены которой связаны общностью быта, взаимной моральной ответственностью и взаимопомощ...полностью>>
'Заседание'
19 апреля 2011 состоялось 6 заседание Круглого стола «Россия- Молдавия: диалог во имя будущего» на тему «Россия и Молдавия: вызовы модернизации» в г. ...полностью>>
'Методические указания'
«Прогнозирование, проектирование и моделирование в социальной работе», как учебная дисциплина, включена в учебный план четвертого курса заочной формы...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. Лилия Богоматери.

Ты, чьим легким стопам пьедесталами

Служат узкие шпили соборов,

Над зубцами дворцов, над кварталами

Осенившие каменный город!

Охрани под свистящими вьюгами,

Защити, как детей, Мадонна,

Выходящих без лат, без кольчуги

На дорогу печали бездонной!

* * *

Апрельские сумерки. Стихли капели;

Над плавным Дюбисом лиловая мгла

Туманом клубится...

Трижды пропели

Над сумрачным мюнстером колокола.

В сыреющих нишах мерцают из мрака

То свечи, то блики на каменных раках,

И вянущий запах весенних венков

У статуй пророков и учеников.

В высоких пролетах спокойно и гордо

Умолкло дыханье органных аккордов

И древней латыни размеренный стих

Последним отзвучьем мистерии стих.

Поблекли глаза от бесслезного плача,

От серых бессонниц и черного сна:

Глаза под ресницами строгими пряча,

С колен поднимается молча она.

Стан тонок. Потрепан от бдений бесплодных

Сафьянный молитвенник в пальцах холодных,

Но светлые косы блестят, как лучи,

На траурной робе из черной парчи.

Выходит с придворными.

И под порталом

Встречает, как ласкою, взглядом усталым

Мольбы, причитанья, ладони калек:

На паперти этой - их дом и ночлег.

Здесь только тупая кромешная мука,

Здесь только страданье: ни зло, ни добро...

И вот опускается в каждую руку

Чеканное золото и серебро.

И каждому в горести неутолимой

Ответную просьбу шепчет свою:

- Молись о Господнем рабе Джерониме,

Изведавшем плен в недоступном краю!

И снова, и снова с губ тонких, с губ бледных

Слетает одно, все одно, как свозь сон...

Вдруг стихла -

плечи в рубище бедном,

Ряса, опущенный капюшон.

Стихла... И затрепетала всем телом,

Всем сердцем, всем чувством, как птица, как лань,

Метнулась вперед, снизу хотела

Взглянуть в глаза под грубую ткань -

Нет! Не проникнуть к очам озаренным

Под запыленным в миру капюшоном, -

Только - как вздох из впалой груди:

Слово чуть слышное:

"Иди".

В тот вечер, ни часа не медля боле,

Как узник, услышавший весть о воле,

К ветру прислушивающийся настороже,

Она призвала

вассала Рожэ.

- Рожэ! Долгожданный час настал!

Друг наш явился, как обещал! -

Невольно Рожэ стиснул эфес.

- Да охранит нас покров чудес! -

За храбрость в грядущем бескровном бою

Она протянула руку свою:

Рука была белая, точно пена,

Юная, гибкая, как лоза...

Он взял эту руку, встав на колено,

Не смея, не смея взглянуть в глаза!

Назначен был выход из Безансона

На полночь следующую. Никто:

Ни духовник, ни наследник трона,

Ни брат - не должны были знать про то.

Но кто же останется править? Кому же

На время вручит она власть королей?..

Она оставит письмо! Брат мужа

Прочтет его пусть через десять дней.

Рожэ удалился.

И ночь прошла,

Свежа по-весеннему и светла.

Едва рассвело, в конюшне темной

Стремянный ему коня оседлал.

Сзади остался и мост подъемный,

И зеленеющий старый вал.

По росам апрельским он выехал в поле,

В широкие пашни, навстречу дню:

Лучи его, пламенные до боли,

Ударили прямо в глаза коню -

И заиграли на остром копье,

На лужах, алеющих в колее.

Все тише стлалась тропа, безмолвней,

И на дубовой опушке, в тени

Листвы молодой открылась часовня:

Он знал ее в юности. В старые дни,

Перед походом в пески Сальватэрры,

Под меч настигающих магометан,

Он здесь преклонялся с незыблемой верой,

И вера хранила от смертных ран.

Здесь, переборами лат звеня,

Сошел он с коня.

Две стертых ступени. Сумрак. Прохлада.

Усталое благоуханье, покой...

Пред изваяньем Мадонны - лампада,

Затепленная благочестивой рукой.

Привыкший к крикам, к воплям, к крови,

Смотрел он, остановясь вдалеке,

На пряди волос, на печальные брови,

На мрамор цветов в благосклонной руке.

А там, позади, над дорогой, над лугом

Ликующий жаворонок звенел,

Он с солнцем небесным встречался, как с другом,

Он пел, замирая от счастья, - все пел.

И пали колени на светлую паперть,

Склонилось чело на холодный порог...

- Помоги мне, Заступница-Матерь,

Ты прибежище всех одиноких!

Но достигну ли речью простою,

Долетит ли к Тебе мой зов,

Ты, вершина под белой фатою

Непорочных, чистых снегов!

Дева! Радость моя! Вечно - Дева!

Ясный свет чистоты голубиной!..

Ты стояла у крестного древа,

Ты взирала на мертвого Сына.

Ты, хранящая темную сушу,

Океан и звездную твердь,

Оружье прошло Твою душу,

Ибо Сын Твой - изведал смерть. -

Он поднял лицо. В усах его сизых

Слеза заблестела, как капля росы,

И чудилось: верой одет, будто ризой,

Он жизнь перед Девой кладет на весы.

- Вот я здесь, пред Тобой, без покрова!

Мое сердце Ты ведаешь, Дева,

Как жестоко оно, как сурово

В мраке ревности, гордости, гнева!

Только помыслы кружат пустые,

Как ветер в сухом камыше...

Опусти ж Свои очи благие

К этой черствой, мертвой душе!

Вот он, меч мой, что в год посвященья,

В Благовещенье, перед Тобою

Окропил водою священник

Для победы, для правого боя...

И, неся в отдаленные страны

Непорочное имя Твое

Я прекраснейшей из христианок

Посвятил его острие!..

Он смолк. Тишина становилась суровой,

Но там, в глубине алтаря, вдалеке,

Чуть дрогнули тихо печальные брови

И лилия в благосклонной руке.

- Госпожа моя! Щит мой! Ограда!

Здесь, в душе, как в поруганном храме,

Лишь одна не погасла лампада,

Луч один: любовь к моей даме.

Без нее мне - все слепо, все глухо!

Без нее мне - кромешная ночь!..

Разреши же мне в подвиге духа

Ей, чистейшей из чистых, помочь!

Вот духовной, невидимой брани

Приближается срок молимый,

И Тебе я смиренной данью

Возвращаю меч мой любимый!

Охрани ж нас двоих, безоружных,

С вышины Твоих алтарей,

О, надежда средь гибели вьюжной,

Голубая Звезда Морей!

Все стихло кругом. В полусумраке храма

Замедлило время ток вечной реки...

И с призрачным шелестом плавно на мрамор

Упал благосклонный цветок из руки.

Он взял его.

Белый и благоуханный,

Гость дальних миров на стебле золотом,

На сердце он лег под кольчугою бранной,

Сплетясь лепестками с нательным крестом.

И встав,

Рожэ положил перед Девой,

Меж трех, пастухами затепленных свеч,

Оружие благочестивого гнева,

Свой добрый, в сраженьях зазубренный меч.

И вновь за холодным гранитом порога

Пустынно по-прежнему стлалась дорога,

И вновь, поднимаясь в небесный предел,

Ликующий жаворонок звенел.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ. Горы в цвету.

Не к народным забавам и праздникам,

Не в кишащие людом предместья,

Лишь к пустынным лугам, к виноградникам

Поведет эта грустная песня.

Не пройдет в ее тихих излучинах

Ни купец, ни маркграф, ни крестьянин,

Только весла застонут в уключинах,

Только шмель прогудит на поляне.

* * *

По синим отрогам - спокойно, упорно

Шагают вдвоем - человек и осел...

Сыра еще глина на выгибах горных;

Боярышник белый на гребнях зацвел;

Все глубже и глубже, сквозь иглы и кроны

В долинах синеет весенняя мгла...

На ослике - женщина; ткань шаперона

Сливается с серою шерстью осла.

А там, впереди, уже близко за бором,

Алмазной преградой вздымаются горы;

Уже различимы на блещущих кручах

Воронки скользящие вьюг неминучих.

И близко уже, как угроза врага,

Жестоким дыханием дышут снега.

- Как странно, Рожэ, с той минуты, как ночью

Мы оглянулись на Безансон,

Как будто впервые мой путь воочью

Смыслом и светом стал озарен!

Тогда поняла я, мой друг, навеки

От нашего замка я ухожу

Куда-то за горы, за льды, за реки,

К непонимаемому рубежу!

И вот - девятнадцать дней идем мы,

И все мне отрадно, все легко:

У этих костров спокойная дрема,

В охотничьих хижинах - молоко.

А этот ослик - какой он милый,

Я никогда не видала смешней,

И разве прежде я так любила

Хоть одного из своих коней?

- Должно быть, от этих лесов, госпожа,

Покой нас объемлет священный:

Взгляните, как зелень ясна и свежа,

Как чист этот купол нетленный!..

- Да, милый Рожэ... Но вчера, у привала,

Чуть сон прикоснулся к глазам моим,

Как тяжко, трудно, как больно стало!

Да: это меня призывал Джероним.

Он звал, будто в смертном томлении духа,

Мольбой, замирающей, как струна,

Заклятьем, едва достигающим слуха,

Как стон из глубин подземного сна!..

Туда не сойдут ни лучи, ни виденья,

Там давит бездумная, тяжкая твердь,

Оттуда ведут только два пробужденья:

В вечную жизнь

И в вечную смерть.

- Не должно скорбеть, государыня, путь

И жизнь его небом хранимы:

Не мы, так другие сумеют вернуть

Из тьмы короля Джеронима.

- Ты прав. И я верю, Рожэ, это братья

Для помощи каждому в муках его

От вечного солнца на Монсальвате

Сошедшие в сумрак мира сего.

- Госпожа! Как радуюсь я!

Ваша вера - вера моя!

Но гляньте: уже прохлада

Встает от сырой земли,

И, кажется, шум водопада

Я различаю вдали.

Миг - и пред ними открылось ущелье:

Плавно-стремительная река

И вдалеке - невзрачная келья,

Кров перевозчика-старика.

Вдруг - за скалою раздался топ,

Грубый, дикий, грузный галоп:

Точно раскатистый низкий гром,

Через кусты,

сквозь бурелом...

- Стойте, моя госпожа! Тише!

Это кабан матерый идет.

Он полуслеп, но чутко слышит...

Эх! Рогатину бы! -

И вот,

Черен, как уголь, быстр, как ветр,

Вырвался на дорогу вепрь.

Птица шарахнулась. Взмыл орел.

Стиснул поводья Рожэ.

Осел

Рвался - не вырвался -

заревел -

Зверь обернулся:

остр и бел

На солнце сверкнул трехгранный клык,

Вепрь

бросился.

Сдавленный крик

Вырвался у Агнессы...

Рожэ

Палку схватил

и настороже

Молниеносный нанес удар

В длинную морду.

Свиреп и стар,

Не испугался зверь:

Миг -

Рожэ к траве опускался, ник,

Хлынула кровь...

Загнутый клык -

Дальше спуталось все:

не крик,

Но чей-то спокойный и властный голос,

Вдруг -

Тишина.

И в облачных полосах -

Старец, склоняющийся к нему

Через сгущающуюся тьму.

То перевозчик вышел навстречу,

Снова, как в дни незабвенные те,

Только теперь сутулые плечи

В белом, домотканом холсте.

- Оставь, старик! Дай умереть,

Агнессу благослови.

- Путник, мужайся! Не смерть, но жизнь

Твердым духом зови!

И, сморщенная от холода,

Лишений и горьких зол,

Рука старика распорола

Залитый кровью камзол.

Кровоточащая рана,

Как омутом, взгляд маня,

Казалась грешной и странной

Под солнцем юного дня.

Казалось, что кровь струится

Не раной, не плотью, нет-

Из древней общей криницы

Под зыбью пространств и лет;

Криницы, открытой Богом

На самом дне бытия,

В молчанье, во мраке строгом

Истоки жизни тая.

Туда, где лилия Девы

Цвела под ударами жил,

Руку своей королевы

Тогда Рожэ положил.

И вздрогнула дрожью невольной

Неведающая рука,

Как будто коснувшись больно

Невидимого клинка.

А взгляд становился серым,

Уже догорал и ник...

- Молись, госпожа! Веруй!

Твердо молвил старик.

О, нет, это был не слабый,

Не прежний рыбак долин:

Нечеловеческой славой

Светился венец седин;

И поднял он к бездне синей

Пророческие глаза.

Блестящие, как в пустыне

Затерянная бирюза;

И складками древней муки

Изрезанное чело,

И над умирающим руки

Простер, как щит и крыло.

Иисусе Христе! Твоим именем,

Побеждающим смерть человека;

Моим правом, свыше дарованным,

Отменить начертания рока:

Вашей помощью, дважды рожденные

В недоступных снегах Монсальвата,

Да удержится жизнь отходящая

В плоти сей - до грядущего срока!

...Смеркалось...

У ветхого, тесного дома

Закат наклонил свои копья уже,

Когда на истлевшие клочья соломы

В полузабытьи опустился Рожэ.

И ночь, отходя, унесла, как юдоль,

Затихшую боль.

И странные дни над бревенчатой кельей

Для трех единенных сердец потекли

В безмолвном согласье, в духовном веселье,

Под плеск и журчанье весенней земли.

Уже не томим исцеленною раной,

Но слабый, недвижный, думал Рожэ

О солнечных бликах над топкой поляной,

О вдруг промелькнувшем вдоль окон стриже,

О ней, неотступно склоненной над другом;

То взглядом, то речью, то пищей простой

Она, как весна над воскреснувшим лугом,

В невянущей юности шла над душой.

Старинную ревность и темное горе

Изгнал чудотворный цветок на груди,

И радостно слушало сердце, как море

Глухих испытаний шумит впереди.

Порою шаги старика Гурнеманца

Впускала в чарующий круг тишина.

Он молча склонялся к лицу чужестранца,

Как светлый водитель целебного сна...

И вновь уходил к своим мрежам и пчелам

Иль к широкодонной дощатой ладье,

Где плавно танцуя в мельканье веселом,

Играли форели в прозрачной воде.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ. Кровь Мира.

Только тем, кто, забыв правосудие,

Всех простив, все впитав, все приемля,

Целовал, припадая на грудь ее,

Влажно-мягкую, теплую землю;

Только щедрым сердцам, сквозь которые

Льется мир все полней, все чудесней -

Только им утоление скорое,

Только им эта легкая песня.

* * *

Тот день был одним из даров совершенных,

Которые миру дарит только май,

Когда вспоминаем мы рощи блаженных,

Грядущий или утраченный рай.

Луга рододендронов белых и дрока

Дрожали от бабочек белых и пчел,

Как будто насыщенный духом и соком,

Трепещущий воздух запел и зацвел.

Обвитые горным плющом исполины

Безмолвно прислушивались, как внизу

От птичьего хора гремели долины

И струи журчали сквозь мох и лозу.

Все пело - и дух миллионов растений

До щедрых небес поднимала Земля,

Сливая мельканье цветных оперений

С качаньем шиповника и кизиля.

И солнце, как Ангел, тропой небосклона

Всходило над миром, забывшим о зле,

Для всех, кто припал к материнскому лону,

Для радости всех, кто живет на земле.

Уж день истекал, когда вышла Агнесса,

И свет предвечерья сквозь кружево леса

Упал на задумчивое лицо,

На грубое, скошенное крыльцо.

Призывом на подвиг высокий тревожа,

Ей голос судьбы не давал отдохнуть:

Рожэ поправлялся - вставал уже с ложа -

На утро назначен был выход в путь.

Усталая от нескончаемой муки,

В своем запыленном сером плаще,

Сложила благоговейные руки,

Помедлила в розоватом луче.

И вдруг, - точно девочка, быстрая, гибкая,

По теплым ступенькам сбежала с улыбкой

Туда, к побережью, в зеленую вязь,

Где в папоротнике тропинка вилась.

Спускался таинственный час на природу:

И пчелы, и птицы, и ветер утих,

Как будто сомкнулись прохладные воды

И низкое солнце алеет сквозь них.

- Как торжественно все, как таинственно!..

Все молчит, все склонилось друг к другу...

Ах, пройти бы с тобой, мой единственный,

По такому вот мирному лугу!

Сердце в сердце, дыханье в дыханье,

Взгляд во взгляд, неотрывно, бездонно,

Сквозь цветенье, сквозь колыханье

Этих Божьих садов благовонных!..

Дорога исчезла. Но всюду, как вести

Младенческих лет непорочной земли,

Сплетались у ног мириады созвездий,

Качаясь и мрея, вблизи и вдали, -

То желтых, как солнце, то белых, как пена,

То нежно подобных морской синеве...

И сами собой преклонились колена,

И губы припали к мягкой траве.

- И не плоть ли Твоя это, Господи,

Эти листья, и камни, и реки,

Ты, сошедший бесшумною поступью

Тканью мира облечься навеки?..

Ведь назвал Ты росу виноградную

Своей кровью, а хлеб - Своим телом, -

И, навзничь склонясь в глубокие травы,

Темнеющий взгляд подняла в вышину,

Где чудно пронзенные светом и славой,

Текли облака к беспечальному сну.

Как будто из смертных одежд воскресая,

Весь мир притекал к золотому концу,

К живым берегам беззакатного рая,

К простершему кроткие руки Отцу.

- Дивно, странно мне... Реки ль вечерние

Изменили теченье прохладное,

Через сердце мое текут, - мерные,

Точно сок - сквозь лозу виноградную...

Вот и соки - зеленые, сонные...

Смолы желтые, благоухающие...

Через сердце текут - умиленное...

Умоляющее...

Воздыхающее...

То ль растворяясь в желаемом лоне

Стала душа

Смолами сосен на дремлющем склоне

И камыша...

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

Или сердце ударами плавными?..

Или колокол - шире, все шире, -

Будто благовест!., благовест!., благовест!..

Будто Сердце, Единое в мире!..

И просияло на тверди безбурной

Сердце одно,

Бегом стремительным сферы лазурной

Окружено.

Слова отлетели, растаяли,

Исчезли блеклыми стаями,

И близкое солнце, клонясь к изголовью,

Простерло благословляющий луч, -

Бессмертная Чаша с пылающей Кровью

Над крутизной фиолетовых туч.

Сознанье погасло...

И мерно, и плавно,

Гармонией неизреченной светла,

Природа течением миродержавным

Через пронзенную душу текла.

Пока на Бургундской волнистой равнине

Туман перепутал леса и сады;

Пока не зажглось в вечереющей сини

Мерцание древней пастушьей звезды.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. В. М. Найдыш Концепции современного естествознания (1)

    Учебник
    Естествознание, являясь основой всякого знания, всегда оказывало на развитие гуманитарных наук значительное воздействие своими методами, методологическими и мировоззренческими установками и представлениями, образами и идеями.
  2. Философия: Учебник. 2-е изд., перераб и доп. Отв редакторы: В. Д. Губин, Т. Ю. Сидорина, В. П. Филатов. М.: Тон остожье, 2001. 704 с (1)

    Учебник
    Рецензенты: кафедра социальной философии Российского университета Дружбы народов им. П. Лумумбы (зав. кафедрой доктор филос. наук, проф. П.К. Гречко), зам.
  3. Гилье Н. История философии: Учеб пособие для студ высш учеб заведений / Пер с англ. В. И. Кузнецова; Под ред. С. Б. Крымского (1)

    Книга
    Скирбекк Г., Гилье Н. История философии: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений / Пер. с англ. В.И. Кузнецова; Под ред. С.Б. Крымского. - М.: Гуманит.
  4. Allen Knechtschaffenen An alle Himmel schreib ich s an, die diesen Ball umspannen: Nicht der Tyran istein schimpflicher Mann, aber der Knecht des Tyrannen

    Документ
    Allen Knechtschaffenen An alle Himmel schreib ich s an, die diesen Ball umspannen: Nicht der Tyran istein schimpflicher Mann, aber der Knecht des Tyrannen.
  5. Федерико Гарсиа Лорка. Крайне мало в списках лауреатов выдающихся советских и российских ученых. Однако при всех недостатках Нобелевская премия остается самой престижной в мире. Очередная книга

    Книга
    Изобретатель динамита промышленник Альфред Бернхард Нобель оставил человечеству необычное завещание о судьбе своего капитала. В 1900 году на основе оговоренных условий был создан Нобелевский фонд, а затем началось присуждение Нобелевских

Другие похожие документы..