Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
Усі види рослин, що населяють певну територію (реґіон, країну тощо), незалежно від умов їх зростання та участі в тих чи інших рослинних угрупованнях ...полностью>>
'Документ'
Лет 15 назад попалась мне однажды на глаза заметка из американского журнала "Электроника" с фрагментами дискуссионных выступлений представит...полностью>>
'Документ'
Проблема оценки и управления стоимостью предприятий является одной из наиболее актуальных проблем современного менеджмента. Сегодня уже не нужно убеж...полностью>>
'Документ'
Успешное усвоение данного материала глав невозможно без понимание, что понимают под спросом и предложением и как использовать эти рыночные инструмент...полностью>>

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Михаил

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в Одесской больнице. Родственник по имени Менис Тейфель занимался переправкой этих трех сирот к брату Иосифу в Палестину. Михаил начал работать слесарем, и был членом организации рабочей молодежи. Он был очень одинок, потому что его старший брат Иосиф только начал семейную жизнь с женой Этл, приехавшей к нему из Одессы, после того, как поправилась от холеры. У Юдит была своя жизнь, а Хаима устроили в детскую колонию “Микве Исраэль”. Однажды Иосиф обидел Михаила, и тот ушел из дома.

Михаил ходил в рабочую столовую и обедал там по талонам, которые получал от Иосифа. Это была единственная помощь, которую он получал от старшего брата. Михаил не посещал Иосифа, и когда Хаим вернулся из колонии, он жил вместе с Михаилом в комнате, снятой в арабском доме. Он не помирился и не простился с старшим братом даже перед отплытием в Россию.

Только после Второй мировой войны, когда мои родители познакомились с Иосифом и сказали ему, что мы поженились, только тогда Михаил понял, что его поведение по отношению к старшему брату было детским, и стал с ним переписываться. Михаил приехал в Палестину в 1924 г. и был выслан оттуда в декабре 1931 года.

Здесь стоит привести письмо Михаила, полученное из Бершади за полгода до их прибытия в Палестину. Письмо находилось среди писем Иосифа Богомольного и было передано нам дочерью Иосифа Хаей после его смерти. Я привожу его в переводе на русский язык:

20-6 моему дорогому брату Иосифу Богомольнику.

Во-первых, я могу написать, что, благодаря природе, здоров. В начале напишу тебе, что я сделал в течение этого года. Летом прошлого года я ушел из нашего заброшенного дома и начал посещать школу и клуб юных ленинцев, который был организован при школе. Раньше они назывались юные спартаковцы, а теперь, после смерти такого вождя, как Ленин, мы называемся ленинцы. К зиме я поступил в четвертый класс и учился там всю зиму, каждый день бывал на различных лекциях юных ленинцев, а также занимался спортом. Кроме того, я был во многих детских комитетах. Я стал очень развитым и начал писать стихи, которые публиковались в стенных газетах. Не думай, что это все мне легко далось. Могу сообщить тебе, что я неделями скитался по чужим домам, пока не стал юным ленинцем. После окончания учебного года я перешел в пятый класс. Сейчас мы, юные ленинцы, лучшие товарищи рабочего класса. Нам дали высокое положение и обеспечивают все наши потребности.

Когда кончился учебный год, мы собрали детскую конференцию губернии, где мы решили летом работать в полях и организовывать крестьянских детей. Мы обрабатываем землю и ходим на разные экскурсии, вчера я был на первой экскурсии. Что дала нам экскурсия, и что мы им дали? Мы поделились нашими научными знаниями и посетили завод "Аршин", райком и другие места. Теперь мы готовимся к лагерной коммуне и экскурсии в Крым.

Я сейчас корреспондент, член редакционной коллегии и член сельскохозяйственного кружка. Если бы у меня было время, я бы написал больше. Но я очень занят. Извини меня, что пишу так плохо. Здесь плохие чернила. В следующий раз напишу побольше, так что ты не обижайся. Когда мы увидимся? Я могу тебе сообщить, что увидимся, только когда все пять частей света объединятся вместе. Будь здоров.

От твоего брата Михаила Богомольного.

Письмо, которое написал Михаил своему брату Иосифу, было написано в июне 1924 года, а в конце этого года, после смерти их отца Исраэля Богомольного, Михаил с сестрой и братом прибыли в Палестину. Михаил помнит пребывание в карантине и как после освобождения Иосиф взял их к фотографу, повел в магазин одежды и купил им летнюю одежду. Сохранилась фотография Михаила тех лет в шапке-ушанке. Юдик, его внук, в этом возрасте был похож на Михаила, как две капли воды. Михаил больше не учился в школе. В Бершади учился дома, и, как видно из его письма, учился только два года. Начал учиться в четвертом классе и закончил учебу в середине пятого. Когда он начал учиться в техникуме в России, то не знал даже таблицы умножения. На его счастье, тогда принимали на учебу по принадлежности к рабочему классу. Даже для поступления в высшее учебное заведение не требовалось удостоверения об образовании.

В Палестине Михаил работал подмастерьем в слесарной мастерской в Хайфе, и там он получил профессию слесаря.

Он был членом движения рабочей молодежи “А-ноар а-овед" (Рабочая молодежь) и жил в коммуне с группой ребят из этого общества. Они делились своими заработками с безработными товарищами и жили в общем доме. Михаил всегда работал. Во время пребывания в этой организации он вступил в группу изучения марксизма, которой руководил Лейб Треппер, и под его влиянием вступил в коммунистическое подполье (во время Второй Мировой войны Лейб был главой советской разведывательной сети в Европе, под названием “Красная капелла”). Сестра Юдит тоже вступила в коммунистическую партию. Первую свою любовь он встретил в "А-ноар а-овед". У нас дома есть фотография, запечатлевшая их обоих с группой товарищей. Ее звали Лея. Она не согласилась присоединиться к коммунистам, и они расстались.

Когда мы приехали в Израиль, она пришла к Иосифу увидеть Михаила. Михаил, Иосиф и я сидели рядом за столом и слушали ее монолог о том, как в возрасте шестнадцати или восемнадцати лет она поняла, что такое коммунизм и Советский Союз, а "другие", постарше ее, не поняли. Она любила свой народ и свою страну и не сбилась с правильного пути, а другие бросили все, присоединились к коммунистам и испортили свою жизнь и жизнь других людей. Эта высокая, красивая женщина сидела и со злостью ругала "других". Свой монолог она украшала цитатами из Танаха (Библии).

Михаил спрашивал ее о муже, бывшем его товарище, о ее семье, а она не интересовалась ни нами, ни нашими детьми. Все остальные, приходившие к Иосифу, чтобы увидеть Михаила, зная его с детства, интересовались его семьей, специальностью, приглашали к себе домой, предлагали помочь найти работу, но не Лея. Она не оставила ни своего телефон, ни приглашения в гости. Даже у выходной двери она продолжала честить "других" цитатами из Танаха. По-видимому, она не простила Михаилу, что он предпочел коммунистическое движение женитьбе на ней.

Михаил прибыл в Советский Союз 1 января 1932 года. С ним прибыл его младший брат Хаим, которому было 14 лет. Их старший брат Иосиф решил отправить его с Михаилом к старшей сестре Юдит, которую выслали на несколько месяцев раньше. Он уладил это в полиции и привел Хаима в порт перед отправлением, к изумлению Михаила. В дороге им выпали тяжелые испытания. Во время бури в Адриатическом море, пароход столкнулся со скалой и наполнился морской водой. Пароход качался из стороны в сторону. Все стояли на палубе, держась за борта, и дышали крепким запахом чая (на пароходе промокло 500 тонн цейлонского чая). Их высадили к утру на маленький необитаемый турецкий остров, где жили только козы. Среди пассажиров было тридцать армян, высланных англичанами из Египта, их посадили на пароход в Порт-Саиде. Турецкие рыбаки прибыли со своими лодками и взяли всех пассажиров на населенный остров. Они плыли во время шторма, и все промокли. Михаил очень боялся за Хаима, который не умел плавать. Все прибыли к берегу мокрыми. Там им дали горячего кофе и возможность высушить одежду. Это был конец декабря 1931 года. Вскоре пришел маленький советский пароход, который взял их в Батуми на Кавказ. В Батуми повели всех в тюрьму при ОГПУ. Произошел интересный случай: в английской тюрьме, в Хайфе перед высылкой, Михаил встретил артиста цирка, который ранее был арестован и сидел в Батумской тюрьме, в той же камере, куда потом попал Михаил вместе с армянами. Этот человек был спортсменом, крепким и краснощеким. Он был поляком и хотел вернуться на свою родину, но дорога для него была закрыта. Тогда он отправился на Кавказ, чтобы перейти персидскую границу и оттуда попасть в Палестину. На Кавказе его арестовали. Он точно описал условия камеры, которые Михаил испытал на себе впоследствии. Он рассказал Михаилу про происшествие, случившееся там: арестанты начали кричать, протестовать против бесчеловечных условий, тогда тюремщики открыли стрельбу снаружи в окно камеры. Ему удалось бежать и перейти персидскую границу. В Персии персиянка - вдова, у которой было свое хозяйство, предложила ему остаться у нее, но он скучал по родине. По прибытии в Палестину английские власти арестовали его за отсутствие надлежащих документов. В Батуми Михаила и Хаима вместе с тридцатью армянами привели в темную камеру. Там всех разместили на больших деревянных нарах, которые занимали всю комнату. На проходе стояло ведро вместо туалета. Принесли ведро с теплой водой и одной жестяной кружкой и сказали: “Пейте!” Армяне подняли крик, стучали в дверь. Пришел толстый человек в форме, арестованные сказали ему, что они политэмигранты и требуют человеческого отношения. Они требовали, первым делом, чашки для каждого, чтобы можно было пить чай. Он кричал: "Чашек захотели, что это вам, Европа?” Поскольку арестованные не прекратили шума, их посадили в карцер- , камеру без окна, единственная дверь, которой выходила в вонючую уборную. Михаила с младшим братом перевели в общую камеру, где условия были более нормальными.

Двое арестованных остались в памяти Михаила: Один из них - старик грузин, от которого власти требовали золота, а он говорил, что у него нет. Второй, по фамилии Кожевников - русский парень, молодой и крепкий. Он занимался фотографией. Была у него лошадь, на которой он ездил по деревням и кормился, делая для крестьян фотографии. Из-за частного предпринимательства, и наличия частной собственности (лошади), его арестовали и сослали в Сибирь работать в шахтах. Ему удалось сбежать идобраться до Кавказа, с целью перехода границы. Там его и арестовали. Кожевников излил свое сердце в арестантской песне о том, что власти творят с народом. Михаил до сегодняшнего дня помнит несколько куплетов этой песни. Так Михаил узнал из первоисточника о действительном положении в "стране мечты", "родине пролетариата" всего мира. Он понимал по-русски, но разговаривал плохо. Прибыли представители Армении, чтобы забрать своих соотечественников. Прощаясь, те рассказали об ужасных условиях в карцере. Представители Армении дали Михаилу и Хаиму билеты для отплытия в Одессу. Возможно, это было задание ОГПУ. Их посадили на грузовое судно “Новосибирск”, которое привезло их в Одессу. При выходе с парохода их встретили представители Одесской ОГПУ и привели их в местную тюрьму. Прошло несколько дней, их освободили из тюрьмы на основании вкроенного в одежду Михаила документа "МОПРа" и перевели в дом “МОПРа”. Там находилась их сестра Юдит, которая была выслана из Палестины на несколько месяцев раньше. Центр "МОПРа" направил их в Иваново-Вознесенск. По дороге они сошли в Москве и поехали к подшипниковому заводу. На этом заводе работало большинство попавших в Москву эмигрантов из Палестины. Они получили общежитие для рабочих в барачном поселке. Эти бараки находились по соседству со строящимся заводом. Бараки были длинные, и в каждом из них жило по двести человек или больше. Там жили и семьи с детьми. В длинном ряду стояли железные кровати, а возле них маленькие тумбочки. Семейные пары отделялись друг от друга простынями.

Михаил был профессиональным слесарем-строителем, и работал по специальности на строительстве 1 ГПЗ. Среди строителей было много цыган, их привезли с целью превратить из странствующих в оседлых, чтобы были как все люди.

Два больших пожара произошли один за другим. На месте строительства сгорело четырехэтажное здание заводского дома питания и все жилые бараки. Во время этих двух пожаров Михаил участвовал в тушении с присущей ему энергией и эффективностью. Он не побежал в барак спасать свои вещи, но занялся спасением построек от огня. Среди строителей было много крестьян, у которых экспроприировали землю, они были озлоблены, и некоторые из них охотно вредили ненавистной власти. Были озлоблены и цыгане, ведь их силой принуждали оставить кочевой образ жизни, к которому они привыкли веками, и перейти на оседлый.

Среди рабочих были люди, способные поджечь завод. Весь район бараков выгорел, но завод спасли со всеми цехами и оборудованием. После пожара исчезли цыгане все до одного. Недалеко от завода построили район двухэтажных домов барачного типа. За отличие на пожаре Михаил получил комнату в восемь метров в общем доме. В этой комнате и началась наша совместная жизнь. Когда Эрику исполнилось пять месяцев, в эту комнату взяли и Диму. Симха вернулась в Палестину и за ней Меир. Меир перед отъездом бегал по всей Москве, и мне до сих пор не известно, как в тех условиях ему удалось достать для меня новые валенки, когда в магазинах нельзя было ничего купить без ордера, который давался только передовикам, по месту работы. Этим он спас мои ноги. Пришла зима, трамваи не отапливались, ноги замерзали, а езда на работу занимала около часу.

Когда я в первый раз ехала в них на работу, я не верила случившемуся чуду: было тепло ногам. Я даже не знала, что существует такая обувь, защищающая от сильного холода. Меир оставил мне свое новое драповое пальто и всю одежду: свитера, рубашки, постельное белье, шерстяное одеяло, теплое и красивое, и даже брюки. Несколько раз он мне напоминал, чтобы я сходила с кем-нибудь из товарищей в швейную мастерскую и перешила пальто на свой размер. Симхе не удалось поменять пальто на новое, и я его носила. Она тоже оставила мне свое шерстяное одеяло, такое же как у Меира, но серого цвета. Часть вещей я отдала своим товарищам, как мне казалось, нуждавшимся в них больше меня. Михаил помнит, что я дала ему пару брюк. Часть вещей взяли, не спросив меня. Но то, что осталось, служило мне и моей семье долгое время. Поначалу я не придавала этому такого значения. Только после рождения Эрика, когда Михаил стоял в очереди всю ночь, чтобы достать материал для пеленок, детскую ванночку и старую одежду, из которой можно было что-нибудь сшить, я оценила усилия моих друзей, которые оставляли меня одну, в холодной, в тяжелом экономическом положении стране.

Я принимала все, что они для меня делали, как само собой разумеющееся. То, что они потратили много сил, чтобы перевезти меня в Москву, чтобы я была в их окружении, пока они не покинули Россию, и чтобы я осталась с большой группой товарищей, знавших меня еще с Палестины; то, что Симхе удалось устроить меня жить в своей комнате, то, что приносили мне бутерброды из буфета для избранных – все это казалось мне естественным, поскольку на их месте я поступила бы точно также.

Перед отъездом позвал меня Меир выйти с ним на Тверскую побеседовать. Мы вышли из общежития, пересекли улицу, пошли на бульвар, сели на скамейку и Меир сказал мне, что он меня больше не любит: он влюбился в другую. Я вскочила со своего места и пошла быстрым шагом по направлению к дому, трамвай приблизился к тому месту, где я должна была перейти пути, и чуть было не задавил меня, но Меир успел подбежать и схватить меня. Только в 1956 году, когда я посетила Израиль, как туристка, мне стало известно от моей сестры Товы, что Меир, когда вернулся в страну, посетил дом моих родителей. Он пришел в день, когда родители были на рынке, одетый, как важный человек, потому что он был в подполье и должен был скрываться. Това, которая узнала его, велела детям выйти из дома, как будто к ней пришел доктор. Он рассказал Тове обо мне и объяснил, что его чувства ко мне не изменились, но он должен был сказать мне, что влюбился в другую женщину, ведь дорога в Палестину для меня закрыта, и я должна избавиться от чувств к нему и со временем устроить новую жизнь. Я помню письмо отца, где он писал мне, что отец Меира подошел к их палатке и спросил, могут ли мои родители принять его, как родственника. Я ответила своему отцу с наглостью подростка, что не его это дело.

За боль, которую я принесла своему отцу этими словами, упрекала меня в своем письме Това. Я очень жалела об этом, поскольку и так причинила своей высылкой боль родителям. Для Товы вся история нашей любви была неожиданностью. Она не поняла, почему я четыре года скрывала от нее свою любовь к Меиру, в то время как она мне рассказала о своей первой любви.

После отъезда Симхи меня попросили освободить место в комнате, так как я не была студенткой. Мне негде было жить. Я попросила руководство завода дать мне рабочее общежитие, но еще не получила ответа. Тогда Саля предложила временно пожить в ее комнате до получения общежития. У меня не было другого выхода и я пошла жить в комнату Сали и Бен-Иегуды (так звали Мустафу) в общежитии аспирантов “КУТОВа”, которое было в том же дворе. Меир уехал, и мир поблек для меня.

В общежитии аспирантов жили в то время несколько пар товарищей из ПКП (Палестинской Коммунистической Партии): Эфраим Лещинский и Катя с маленькой дочкой, Ицхак и Шифра, Рутгибер и Роза с маленьким сыном, Лукачер и Рива с двумя маленькими мальчиками. О них много говорилось в Израильской прессе за последние два года. Рива вернулась в Израиль в возрасте 90 лет. В общежитие аспирантов прибыл также Меир Куперман со второй женой Нехамой. Все мужчины были членами руководства партии, посланными на учебу в СССР. Все были старше меня на 8-14 лет. Все обращались ко мне очень по-дружески и звали меня “Лейчик”. Только Лукачер всегда был серъезным и никогда не обращался ко мне с разговорами. Мужчины учились, а часть женщин работала на заводах Москвы. Они все владели русским языком, для большинства из них он был родным.

В моем присутствии разговаривали на иврите и говорили, что делают это только ради меня. Я чувствовала себя неудобно в их обществе, потому что в Палестине я их знала только по различным подпольных акциям и тайным собраниям. Я с нетерпением ждала места в общежитии.

Во время репрессий 1936-1939 годов все мужчины из палестинских товарищей были арестованы. Из женщин арестовали только Катю Лещинскую. Из мужчин вернулся только Рутгибер, из женщин – Катя. Бен-Иегуда умер в Магадане от болезни, уже после своего освобождения. Никто из них не находился в моем положении. Они находились в СССР временно в особых условиях. В столовой им давали самое лучшее питание, а также одежду и все остальное. Все время, пока я была с Симхой и Меиром, они приносили мне бутерброды с колбасой, или с сыром, а иногда даже с икрой. В выходные дни они сажали меня за свой стол, где подавались мясо, рыба и большие порции различных гарниров с хорошей кухни. Ни один из рабочих в Советском Союзе такого не видел.

С моей зарплаты Симха и Меир покупали билеты в театр. С ними я посетила балет и оперу в Большом театре, побывала на многих драмах в Малом театре, который находился рядом с Большим. Симха и Меир уехали, и для меня закончилось “празднество” которое я из-за своего тогдашнего настроения не хотела и не ценила . Наступило лето, время отпусков и я получила отпуск на две-три недели. В “КУТОВе” была служащая, еврейского происхождения, жившая недалеко от общежития с маленькой девочкой и двумя младшими сестрами: одна – моего возраста, кокетка, а другая, 14 лет, веселая девушка. Бен-Иегуда, Меир и Симха подружились с Соней Струл (этой служащей), а также c ее семьей и вечерами заходили пить чай. Когда я приехала в Москву, меня познакомили с этой компанией. И вот, Соня предложила мне провести отпуск с ее сестрами в Малаховке, местечке под Москвой, где большинство жителей – евреи. Поселили нас в школе; возможно, это была еврейская школа, и договорились с руководством. Только в 1936 году вышел приказ о закрытии еврейских школ по всему Советскому Союзу. Никакие заботы не беспокоили этих девушек. В их семье было две сестры и два взрослых брата – все были партийными работниками и обеспечивали все потребности семьи. Эта была большая семья политэмигрантов из Польши. Они уже много лет жили в Москве. Родителей с ними не было, я не знаю, остались ли они в Польше или умерли. В квартире, где я бывала с Симхой и Меиром, жили только Соня с ребенком и Маня, которая была моей сверстницей. Соня, молодая женщина и общественница, заботилась о том, чтобы мне не было одиноко в “КУТОВе“ во время отпуска. И вот я с ними в Малаховке. Красивое место Малаховка, окружена рощами и в одной из них - озеро. И вот стою я утром на берегу озера, окруженного деревьями и кустами, смотрю на окружающую меня красоту и чувствую печаль и отчуждение. Что мне до красоты природы и радости мальчиков и девочек, купающихся в этом озере? Я одинокая и чужая здесь. Оторвана от моей страны, от всего, что я любила, и Симхи с Меиром уже нет со мной; да еще и то, что мне сказал Меир перед отъездом! Как мне продолжать жить, с этой тяжестью в сердце, без всякого выхода? Вдруг я чувствую большое волнение: угловым зрением я вижу Меира, пробегающего между кустами. Но этого не может быть! Меир уехал зимой, а сейчас середина лета, он уже давно в Палестине.

Я поворачиваю голову, и он стоит передо мной, с глазами, меняющими цвет из серого на голубой и зеленый в течение дня, с широкой улыбкой, и говорит: “Вот я тебя и нашел” Так он вдруг являлся передо мной на сходках, в каком-нибудь русле высохшей реки под Тель-Авивом, или на какой-нибудь сопке, в безлунную ночь на берегу моря, когда мы сидели в большом кругу и слушали лекцию одного из руководителей партии.

С момента нашей встречи с Меиром на улице Алленби, когда мы шли друг другу навстречу и наши глаза встретились, мы влюбились друг в друга. Это была любовь с первого взгляда. Мне было четырнадцать лет, а он был старше меня на три года. Через несколько дней он появился возле меня с флагом группы в руке, когда мы собрались на площади Ротшильда, на смотре скаутов. Я стояла в своей группе, в руке флаг, и на флаге вышита оранжевая лань на черном фоне.

С того времени я прошла все муки любви: “любит-не любит?”, радости встреч и горечь расставаний. Меир был рабочим в сельскохозяйственном кооперативе. Он также сидел в тюрьме. Через много лет он рассказал мне, как однажды пришел в Тель-Авив поздно вечером, когда сильно соскучился по мне. Он пришел к бараку, где мы все жили, когда вся семья уже спала, обошел вокруг барака с темными окнами, и вернулся пешком в кооператив (мошав) для того, чтобы выйти рано утром на работу.

И вот он стоит передо мной в Малаховке, и это не сон. Вспоминается мне вечер того дня. Девочки легли спать, Меир, я и Михаил, который пришел, когда стемнело, навестить меня, стоим на балконе школы. Я, в оцепенении молчу: почему он пришел? Ведь он уезжает через несколько дней, и после того, что он мне сказал перед отъездом! Михаил стоит растерянный из-за этой непредвиденной ситуации, а Меир пытается поддержать разговор. Меир уехал, и на этот раз ему удалось попасть в Палестину. Я получила от него открытку и фотографию из Голландии – на этом и закончилась наша связь. Можно сказать, что в молодости у меня не было радости жизни. Но я благодарю судьбу, что встретилась в те годы с Симхой, Меиром, Михаилом, Мариной Шиленок, и Марусей Клейменовой, о которых будет рассказано далее. Я открыла для себя душевное благородство, щедрость и преданность людей.

Я благодарна судьбе, пославшей мне Михаила, товарища жизни и отца моих детей. Это дало мне силу в разные периоды, когда меня захлестывало отчаяние от проделок завистников, мелочных, не признающих добро, плохих людей разных сортов, преодолеть разочарование. Я всегда помнила, что “мир не без добрых людей“.

Когда мы вернулись в Израиль, Симха перевернула горы, и ей удалось устроить Михаила и меня на работу по специальности. Благодаря ей мы достигли в Израиле среднего уровня жизни. В “КУТОВе” приходили иногда ко мне Михаил и брат Яэль Лившиц – Пинхас. C Пинхасом мы не были хорошо знакомы в Палестине. Я знала о нем только то, что он брат Яэль. Он меня вообще не интересовал. Когда я жила в общежитии, он назначил мне встречу в парке Горького, а я не пришла. Просто не могла осилить нежелание встречаться с ним или с кем-нибудь другим. Парень обиделся и больше никогда не приходил ко мне. Мне известно от сестры, что он женился на русской девушке, родил сына, мобилизовался в армию во время Великой Отечественной войны и погиб на фронте. С Михаилом я познакомилась при посещении Хайфы, и он мне понравился: он был очень красивым парнем с густыми волосами. Впервые я его увидела на собрании в лесу на горе Кармель. Затем мы встретились в комнате его сестры Юдит. Один раз я и моя подруга Энни пришли к нему – он жил одиноко, Михаил и его брат Хаим стояли у корыта и стирали белье. Мы предложили помочь им, но Михаил категорически отказался. Михаил появлялся и в Тель-Авиве, он мне нравился, но сердце мое было отдано Меиру. Когда он приходил в “КУТОВ”, я была в тяжелом настроении и отказывалась выйти с кем-нибудь куда бы то ни было. Очень редко Михаилу удавалось убедить меня пойти с ним в театр. В то время я уже жила в заводском общежитии, и Михаил однажды в свободный день пришел ко мне с билетами в театр (в квартирах тогда не было телефонов). Он пришел после обеда, постановка была вечером. Я собиралась идти в заводскую баню. В общежитии не было душевых, и мы купались в банях. Я сказала Михаилу, что не пойду в театр; я пойду в баню, а потом буду заниматься. Он пробовал убедить меня, чтобы я отменила учебу: он будет ждать меня и, когда я вернусь из бани, поедем в театр. Но я стояла на своем. Он проводил меня до бани и по дороге уговаривал меня пойти с ним в театр. Я отказалась. Он попрощался со мной около бани и пошел от меня, согнувшись, с опущенной головой. Каждый раз, вспоминая этот момент, я чувствую боль в сердце. Но тогда у меня было лишь желание погрузиться в тоску и душевную боль, и никого не видеть. Положение Михаила было другим. Его родители умерли. Он был выслан в Советский Союз вместе с Юдит и Хаимом, к своему брату Иосифу он не был особенно привязан. Иосиф уехал из дома, когда Михаил был ребенком. Михаил не успел привязаться к Палестине так, как я. Я прибыла в Палестину в возрасте восьми лет, а ему было тринадцать. Я была уверена, что останусь одинокой на всю жизнь, что не полюблю больше никого. Однажды, в свободный от работы день, вошел в комнату, где я жила с Салей, парень индокитайского происхождения, один из друзей Симхи и Меира. Он пригласил меня взять лодку и поплавать по Москве реке. Я, как всегда, сразу отказалась. Не хотела никаких прогулок. Я забывалась только в учебе. Бен-Иегуда сказал мне на иврите, что в этом случае мне нельзя отказаться, потому что парень подумает, что это из-за того, что он азиат, а я европейка. И тогда я вышла с ним. Как сильно было разочарование того парня! Прибыли на Москву- реку, он взял лодку для двоих, плавали на лодке, а я сидела грустная и молчала. Он старался вести беседу, просил меня петь мои любимые песни, а я сидела как немая. На прощание он мне сказал, что впервые видит молодую, красивую девушку, которая так печальна и безжизненна как я.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Перевод: Михаила Урицкого

    Реферат
    В своей книге, за несколько месяцев ставшей мировым бестселлером, профессор Тель-Авивского университета Шломо Занд смело ломает статус-кво еврейской национальной историографии, ставя вопрос о существовании "вечного" еврейского народа.
  2. Серпантин

    Документ
    Как чувствовал эту жизнь раньше, так до сих пор её чувствую. Утробно. Пещерно. Оскалом клыков при невозможности укусить, прыжком с дерева с намерением сломать шею проходящему внизу – но, как всегда, в последний момент передумать и
  3. Автор(ы): Шапиро М., Год

    Решение
    Издательство : Вече,Автор(ы): Шапиро М.,Год: 2005,Страниц: 383, ISBN: 5-9533-1068-4Краткое описание:В данной книге попытку составить рейтинг ста великих евреев всех времен предпринял Майкл Шапиро - Hью-йоркский публицист и композитор.
  4. Бразования и науки кыргызской республики iтом "зачем нам чужая земля " русское литературное зарубежье хрестоматия учебник. Материалы. Бишкек 2011

    Учебник
    Работа создана в помощь изучающим литературу русского зарубежья, необычна и отличается от аналогичных работ. Ее охват – от посланий князя Курбского до наших дней – дает возможность представить многообразие русской литературы, существующей
  5. Орей Волот Крысолюди

    Документ
    Человек! Сквозь пули и огонь к тебе прорвалась самая великая и важная книга всех времён и народов. Она станет наиболее читаемой и почитаемой жителями земли — равно, как самой ненавидимой и очерняемой, свирепо преследуемой крысолюдьми.

Другие похожие документы..