Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
1. По состоянию на 01.04.2009 г. на территории Ярославской области действуют 73 кредитные организации и 1 небанковская кредитная организация, которые...полностью>>
'Контрольная работа'
Исторически валютное законодательство включали в состав законодательства о финансах и кредите, рассматривая как составную часть финансового права. Де...полностью>>
'Задача'
В Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года1 отмечено, что в середине текущего десятилети...полностью>>
'Урок'
"Мурзилка" - популярный детский литературно-художественный журнал. Издается с 1924 года. В журнале печатаются сказки, сказочные повести, ра...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Владимир Александрович Толмасов.

Сполохи

"ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН"

"СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО"

АРХАНГЕЛЬСК, 1977

OCR: Андрей из Архангельска

Толмасов В.

Т52. Сполохи. Ист. роман. Архангельск, Сев.-Зап. кн. изд-во,

1977. 286 с.

Владимир Толмасов - автор книги "Соловецкая повесть", выпущенной

Северо-Западным издательством. Действие романа "Сполохи" тоже

происходит на Соловках с 1655 по 1667 год. В новой книге повествуется

о событиях "смутного времени", своеобразной предыстории Соловецкого

восстания и крестьянской войны под руководством Степана Разина. Особое

внимание автор уделяет северянам, поморам, приток которых в ряды

участников восстания придает ему новую социальную окраску.

Моим землякам - поморам посвящается

" * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * "

"СМУТА"

"ГЛАВА ПЕРВАЯ"

"1"

С востока наползала темь августовской ночи. Ровно дул побережник,

и вода в заливчике бормотала среди каменьев, плескала под корму шняки.

Вдали, в самой глубине Кандалакшской губы, над сопками кровавилась

заря, трепетала багровыми отблесками на гребешках волн. (Побережник -

северо-западный ветер. Шняка - промысловая лодка.)

Взглядывая туда, дед Тимошка крестился, плотно прижимая пальцы к

морщинистому лбу, тощему животу и плечам, шепотом поминал

Николу-угодника. Сотворив крестное знамение и надев шапку с

полуоторванным ухом, снова брался за парус, по швам перебирал, щупал

стежки.

Бориска, сидя на корточках, вытягивал парус из носовой будочки к

ногам старика и тоже поглядывал на лесистый берег, ежась от мурашек,

бегавших по спине. Лес подходил близко к воде, серые стволы деревьев

поднимались к полыхающему небу прямо из валунов, сплошь поросших мхом

и брусникой. За ближними стволами - непроглядная темень. Ветер шевелил

черными ветвями, посвистывал, постанывал в разлапистых елях, и Бориске

все казалось, что из чащобы - не дай бог! - явится какая-нибудь

нечисть...

- Башкой-то зря не верти, - пробурчал дед Тимошка, - парус давай.

Что у тебя там?

- Да, видно, за багор зацепился. Погоди ослобоню... А слышь,

дедко, сколько положили святые отцы за перевоз?

Дед Тимошка засопел, ничего не ответил.

Вздохнул Бориска: "Не хочет говорить - не надо". Сгреб весь парус

в охапку, перенес ближе к старику.

...В прошлом году померли Борискины родители в одночасье. В ту

пору страшный мор по земле ходил1, добирался и до севера. Да еще

довольно было всяких слухов, от которых и вовсе становилось тошно.

Стали появляться во дворах сумрачные расстриженные попы, разные темные

люди в грязной драной одежде, клянчили ночлега, вещали осипшими

пропитыми голосами, что скоро быть на Руси худу, что грядут времена

антихристовы и царствию великого государя Алексея Михайловича кончина

наступает, а виной всему - патриарх Никон. Одни странники говорили,

что вера православная стараниями Никона обасурманивается, что

богослужение скоро начнется по-новому и уж будто велено по его указу

старые иконы сжигать. Другие били себя в грудь и с ненавистью вопили,

что вознамерился Никон, подобно папе Римскому, поставить власть

церковную превыше царской и всю Русь в католическую веру обратить.

Доверчиво внимали поморы каждому слову странников, но в конце концов

так запутались, что перестали разбирать, где правда, а где ложь. И

стала коситься глухомань кандалакшская настороженным оком на белый

свет. (В 1654 году на Руси свирепствовала чума, которая истребила в

некоторых деревнях все население поголовно.)

Люди с волости перестали ездить на богомолье в дальние монастыри.

Одна мать Борискина, жена лодейного мастера Софрона Степанова сына

Григорьева, пустилась на старости лет в далекий путь, да вскорости

вернулась совсем хворая. И пополз из двора во двор слушок:

подхватила-де старая страшную хворобу - кабы всем не окочуриться.

Как-то выпустил мастер скот на пастбище, а вечером ворот не

открыл. Напрасно ревела на улице скотина. Оставались запертыми ворота

и на следующее утро. И сообразили соседи, что дело худо.

Страшась черной смерти, спалили поморы двор мастера вместе с

усопшими, а скотину закололи в лесу подальше. Воротился Бориска с

промысла - ни крова, ни родни. Мотался еще по свету братуха старший -

Корнилка, а может, и сгинул давно, потому что не было о нем ни слуху

ни духу уж много лет.

Долго-то не горевал парень - молод был. Помянул родителей - и

сызнова в море: рыбу ловить. Упросил его к себе в помощники дед

Тимошка. Своих детей дед не заимел, а одному под старость рыбным

промыслом заниматься и вовсе невмоготу стало.

Зиму работал Бориска по хозяйству: дедову избу, шняку починил,

снасти. У деда с такой жизни живот от спины отлип, начал дед

помаленьку грузнуть, щеки надувать, нос задирать. Все лето промышляли

в Кандалакшской губе да на Колвице-озере. Лов удачный был, и

приторговать удалось сносно. Но - вот беда! - стал дед Тимошка деньги

утаивать, лишь кормил да поил помощника.

Кто знает, какие думы были у деда, когда он деньгу прижимал, -

одни ведь со старухой, детей нет, в могилу с собой ни полушки не

унесешь, - а только обидно стало Бориске. Вчера после ужина положил он

ложку на стол, перекрестился, поклонился и сказал:

- Батяня мой в холопах не был и мне хомут на шею надевать не

велел. Уйду я, дедко, тошно с тобой.

Хозяйка сперва в три ручья залилась, потом, видя упрямство

Борискино, принялась костить парня на чем свет стоит: и объедает-то он

их, и опивает... Дед Тимошка цыкнул на жену, из горницы вытурил, а

дальше почал жалобиться, так и этак уговаривал Бориску. Однако тот на

своем стоял. Едва упросил его дед еще одну службу сослужить.

Сговорился он-де с монахами из кандалакшской обители перевезти кого-то

в Кемь. За перевоз деньги давали, и старик на святом кресте поклялся,

что в этот раз не обманет, поделится с Бориской по совести, пусть

только выручит он - одному-то со шнякой не управиться. Пустил слезу

старый, и Бориска деда пожалел.

- Ладно, пособлю. - А сам умыслил: "Приплывем в Кемь, там и

распростимся..."

Теперь же дед Тимошка, своего добившись, помалкивает, не

сказывает, сколько обещали заплатить иноки. Ну, да бог с ним, не надо

тех денег, лишь бы до Кеми добраться, а оттуда хоть на все четыре

стороны иди. Работы Бориска не боится: силушки не занимать парню,

даром что осьмнадцать недавно минуло в день святых мучеников Бориса и

Глеба.

Со стороны поглядеть на Бориску - парень как парень и ростом не

слишком велик, а на поверку - матерей мужика иного: бочку в сорок

ведер поднимал и на телегу тихонько ставил. Лицом да мягким русым

волосом в мать пошел, двинскую красавицу, а смуглота да глаза голубые

от отца достались. Уж и девки украдкой на него заглядывались, но

Бориске не время было о женитьбе думать. Ни кола ни двора у него,

погулять не в чем выйти - дырявые дедовы штаны донашивал. И, видно,

крепко сидела в его роду тяга к скитаниям. Отец-то, прежде чем осесть

в глуши кандалакшской, набродился по свету. Корнилко вон тоже убрел

невесть куда. И Бориске хочется поглядеть, как люди в иных местах

живут, да и грамоте выучиться...

На берегу вдруг треснуло, плюхнулся в воду камень - и перед

шнякой выросли три черные фигуры. Бориска оробел: жутко было смотреть

на недвижных молчащих людей. Даже дед Тимошка мелко крестился и

шептал: "Свят, свят..."

Наконец один из пришедших глухо спросил:

- Эй, дедко, готов ты?

Дед Тимошка встрепенулся, сбросил с колен парус.

- Все изладил, как было говорено, преподобные. - И полез в нос

шняки, загремел чем-то.

Из-за дальнего кряжа высунулся горб месяца, и лица чернецов

проявились смутными серыми пятнами под глубоко надвинутыми на лоб

скуфьями. Лишь у одного из трех голова оказалась непокрытой, и Бориску

это удивило. (Скуфья - остроконечная мягкая черная монашеская шапка.)

- Влазьте борзо, - проговорил дед Тимошка. - Бориска, садись за

весла. (Борзо - быстро, скоро, резво.)

Монахи, тяжело дыша и раскачивая шняку, влезли. Тот, который был

без скуфьи, шагнул через скамью, но оступился. Бориска успел

подхватить инока.

- Спаси тя бог, - молвил чернец.

Бориска опустил его на скамью. Рядом рассаживались остальные.

Мимо, хватаясь за что попало, прополз на корму дед Тимошка.

- Разворачивай, поехали. Ослобонил я варовину-то. (Варовина -

веревка.)

В три гребка Бориска повернул шняку носом в море. Беззвучно

опуская весла в воду, разгонял суденышко. Рядом проплыли блестевшие

под луной баклыши, на них недвижно сидели чайки. (Баклыш - большой

надводный камень.)

- Дерево ставь, - прошамкал с кормы дед Тимошка, - парусом пойдем

с попутным.

Бориска уложил весла, привычно взялся за дерево, длинную мачту,

приладил к ней реек с парусом. Шняка ходко пошла в полуденную сторону.

Ласково погладив вздувшийся парус, парень оглядел его снизу доверху.

Любил Бориска ветер и всегда сравнивал его с могучим, полным

необузданных сил конем. То, тихий, уветливый, тычется ветерок теплой

мордой в обвисший парус и неторопким копотливым шагом влечет шняку по

смятому рябью морю, то вдруг, круто изменив свой нрав, обернется диким

ветрищем, ударится в бешеный намет - и загудит, застонет старая замша

парусов, резво полетит меж разлохмаченных волн суденышко, угрожающе

валясь на бок, скрипя бортами и содрогаясь от носа до кормы. Тут

надобны кормщику крепкие руки и холодная голова. Не терпит ветер ни

лихачей, ни душ заячьих - вырвет из рук кормило и понесет. И лопнут

тогда паруса, и судно, как повозку без кучера, подхватит ярый вихрь и

повлечет навстречу неминуемой гибели... Но не вечно же буйствует

ветер, иссякают и у него силы. Рассыпая нежную шипящую пену по пологим

склонам тяжелых волн, устало дышит он и вот уж ровно и сильно,

размашисто гонит судно к родному берегу. И радуется сердце кормщика...

(Уветливый - ласковый, приветливый.)

За берегом ветер был слабый, и кое-где на парусе виднелись

складки. "Выйдем на голомянь - расправятся", - подумал Бориска и, еще

раз оглядев замшу, перебрался к деду Тимошке. (Голомянь - открытое

море.)

- Поди, дедко, вздремни, я пригляжу.

Старик кряхтя начал укладываться на рыбины - дощатый настил, -

завозился с тулупом.

- Эка! - вдруг сказал он, вытягивая шею и глядя за корму. -

Неладно дело.

Бориска оглянулся. В густой черноте угора, от которого они

отошли, мелькали крохотные огоньки, ветер доносил слабые звуки. Верно,

на берегу кого-то искали.

Цепкие пальцы стиснули Борискино колено - тот самый чернец без

скуфьи сверлил горящим взглядом побережную темень.

- Всполошились антихристовы слуги, никониане алчные, - проговорил

он.

Бориске стало не по себе. Видать, утекли монахи из монастыря не

просто, а из-под стражи. А ну как воры они! Немало нынче воров да

татей беглых объявляется в Поморье. А этот чернец до чего страшенный и

глядит-то как! Наскрозь прожигает.

Парень чуть двинул сопцом1, и шняка побежала шибче. Побережник

наполнил парус, выгладил морщины. (Сопец - руль.)

Бориску давно мучило любопытство, почему одни поносят Никона,

другие - наоборот, шерстят архиереев, вознося патриарха; у спорщиков

иной раз дело чуть до драки не доходило. Может, разъяснит чернец, в

чем тут толк.

- Слышь-ка, святой отец, - обратился он к монаху, - чем же худы

тебе никониане, может статься, иные-то еще дурней.

Тот перевел жгучий взгляд на парня, но Бориска не опустил век.

- Ишь ты, - наконец вымолвил инок, - дерзновенен детина, но чую,

чист душой. Зови меня впредь отцом Иоанном.

Он помолчал немного, прислушиваясь.

- Так не ведомо тебе, детина, почто никониан антихристовыми

слугами нарекают? Скажу. Время у нас есть, спать не хочется. Внимай,

детинушка. Ты слыхивал небось про пустынника - преподобного Елизария

Анзерского, у коего Никон в учении около десяти лет пребывал.

Бориска почесал в затылке: нет, неведом ему такой старец.

- Преподобный Елизарий, пустынник Анзерский, сказывал, будто было

ему видение, - продолжал отец Иоанн, - когда творил он службу в церкви

Никону. Тишь стояла в храме, и молитва старца легко к богу шла.

Отец Иоанн подобрал ноги, обхватил колени длинными руками.

- А дале приключилось вот что. Затрепетали вдруг и потухли свечи,

хотя Елизарий не ощутил даже легкого дуновенья. Тут же засветился

алтарь светом чудным, и зрит старец: возник черный, аки уголь, росту

исполинского ефиопянин с когтями на пальцах, и в тех когтях держал он

змия великого и опускал того змия Никону на шею...

Голос отца Иоанна звучал глухо.

- ...И заговорил в уши Елизария мягкий глас, чтоб не страшился

увиденного, а еще заклинал старца, дабы ведал он, что Никон, человек

роду темного, друг сатаны и предтеча антихристов, смутит Русь от края

до края, и церковь православную осквернит, и обернется архиереем

великим и отцом царя святейшего... А змий в тое время огненною пастью

лобзал Никона в уста... Сбылось предвидение - ныне патриаршит Никон

третий год. (Никон был поставлен в патриархи в 1652 году. Описываемые

в главе события относятся к августу 1655 года.)

Отец Иоанн вздел правую длань, пальцы сложились в двуперстие:

- Да вразумит вероотступника господь и защитит Русь от

антихриста!

- Истинно так, отец Иоанн, - вразнобой заговорили монахи. - Твои

слова - богу в уши!

Противные мурашки забегали по спине, Бориска подвигал лопатками.

Эких страстей наговорил чернец на ночь. Однако, вишь ты, как оно

обернулось-то. Предтеча антихристов на патриаршем престоле оказался.

Недоглядели, стало быть, епископы, застлал им очи сатана...

- Скоро все наизнанку вывернется, - приглушенно сказал отец

Иоанн, закрывая глаза и становясь похожим на мертвеца.

- А с нами-то что станется, горемышными? - подал голос дед

Тимошка из-под тулупа. Он как забился под овчину, так и не вылезал

оттуда.

- Худо вам будет вовсе, - ответил отец Иоанн, не подымая век. -

Старец соловецкий Пимен своими очами зрел, как Никон в Новгороде

благословлял народ обеими руками.

- Чисто католик, - вздыхали монахи. - Спаси, богородица!

- То люди сказывают. Мне же, грешному, на себе довелось испытать

богомерзкие чины богослужебные, кои Никоном введены во храмах наших.

Скоро и до северных монастырей доберется рука антихриста, и зачнете

вместо шестнадцати земных поклонов отбивать токмо четыре, а остальные

двенадцать на поясные смените...

Бориске было все равно, сколько и каких поклонов надобно творить

на молебнах, однако по тому, как забеспокоились чернецы и заохал дед

Тимошка, он решил, что дело и впрямь хуже некуда.

- ...Католический четырехконечный мерзкий крест ныне на просфорах

московских по патриаршему указу печатают, - рассказывал тем временем

отец Иоанн, - продана вера предков наших, брошен к стопам еретиков и

богохульников православный осьмиконечный крест наш, на коем

Христос-спаситель распят был.

Монахи, видно, об этом уже слыхали, потому что сидели молча и

лишь головами покачивали.

- Я же всякий раз, в соборный храм приходя, тому противился и

Никону о святотатстве в глаза говорил. Ан горд патриарх, - в голосе

отца Иоанна прозвучало сожаление, - облаял он меня, скуфьи лишил и

сослал...

"Вот оно что, - подумал Бориска, - Никон на отца Иоанна епитимью

наложил, потому он без скуфьи ходит". (Епитимья - церковное

наказание.)

Отец Иоанн осенил себя размашистым крестом:

- Одначе не оставил господь, пособил уйти, и дети мои духовные

тож со мной. Теперь все тебе ведомо, старик, и тебе, детина.

- А с нами-то как же? - опять спросил дед Тимошка.

Отец Иоанн запахнул кожушок, успокоил деда:

- Никто не знает, что везете нас вы.

- Я не о том, - дед Тимошка высунул наконец нос наружу. - Куды

нашему брату деваться, коли антихристовы времена наступают?

Отец Иоанн задумался, потом медленно, точно трудно ему было,

сказал:

- Допреж всего сломить надо Никонову гордыню - в ней зло есть.

Смирится Никон, все образуется само собой.

- Ну-ну, - проговорил дед Тимошка, пряча нос, - дай-то бог!

"2"

Плыли ночью, днем таились под крутыми берегами карельских

островов. Бориска разглядел утеклецов как следует. (Утеклец - беглец.)

У отца Иоанна лицо желто, как у покойника, длиннющие волосы не

чесаны. Один сын его духовный, чернец Власий, огромен до страшноты,

черен и смугл, в налитых покатых плечах угадывалась медвежья силища,

грудь широка, ноги столбами; с этаким бороться - ни в жизнь не

одолеть. У другого, Евсея, глаза прыткие, сам весь гибкий, живой. Он

намекнул, что до пострижения в сынах боярских ходил, мол, Бориска ему

не ровня.

Отец Иоанн много писал. На груди у него, как у подьячего,

болталась медная чернильница в виде сундучка, за пазухой прятал он

полоски бумаги и футляр с перьями.

Сумбурные мысли, воспоминания одолевали отца Иоанна.

Вот он, протопоп Казанского собора Иван Неронов, в

первопрестольной. Под высокими сводами храма - торжественное пение,

наполняющее душу несказанной радостью, в золотых окладах иконостасов

вспыхивают блики от множества свечей, умиротворяюще пахнет ладаном.

Радуется душа протопопа, ибо тут ему и почитание, и благолепие, и

пригожество, и благоденствие. А в богопристойном доме, в натопленной

горнице, - долгие, за полночь беседы со странничками, для коих ворота

протопопова двора никогда не затворялись. Из тех бесед узнавал

Неронов, что среди сельских попов зреет недовольство князьями церкви,

что по боярским и дворянским вотчинам попов и дьяконов наравне с

холопами сажают в колоды и цепи, бьют нещадно и от церкви отсылают за

прямоту слова, что священнослужители вкупе с крестьянами в иных местах

поднимают бунты, жгут барские хоромы и проливают кровь. Неронов

вздыхал, крестился и отсылал странничков на отдых, а сам зажигал свечу

и торопливо записывал размышления свои, чтобы назавтра поведать их

своим единомышленникам... И вставало перед взором отца Иоанна

просторное обиталище Стефана Вонифатьева, царского духовника, который

был главой ревнителей православия. Неронов восседал на широкой скамье,

слева - хозяин, справа - Никон, в ту пору - архимандрит Новоспасского

монастыря. Говорили много, осуждали сельское духовенство за

пристрастие к бунтам против архиерейской власти и самих иерархов,

которых хотели заменить своими, послушными людьми, дабы спасти

православную нравственность. А еще говорили, что все это нужно для

того, чтобы изгнать пороки, укрепить добродетели и почтение к церкви,

искоренить пьянство и запретить страшные кабаки, добиться стройной

чинности богослужений и установить соборное начало. А для того надобен

был решительный патриарх. (Неронов Иван (1591-1670) - московский

протопоп, один из идеологов раскольнического движения.)

Обивая царские пороги, ревнители православия добились патриаршего

престола Никону и облегченно вздохнули: быть отныне собору истинному,

а не иудейскому сонмищу. Да и сам Никон не сплоховал - сумел показать

себя в расправе с новгородскими и псковскими бунтарями. (В 1648 году

Никон был возведен в сан митрополита Новгородского и принял активное

участие в подавлении народного восстания в 1650 году.)

Но не успели ревнители московские воздать хвалу новому патриарху,

как оборотился их ставленничек вторым государем святейшим всея Руси,

стал царским другом собинным - и ну творить все по-своему. (Собинный -

личный.)

Неронов зябко повел плечами, вспомнив деяния патриарха.

Возвысился Никон, и содрогнулось православие, когда стал он

подстраивать его под веру греческую, испоганенную насилием турского

Махмута, лукавым Флоренским собором да римскими науками. Очухались

ревнители, подняли голос в защиту древнего благочестия, попытались

увещевать зарвавшегося владыку. Однако патриарх и слушать не пожелал

бывших соратников, и кончились дни благоденствия для Неронова. С той

поры видел он белый свет сквозь решетки темниц московского Симонова,

вологодского Спасо-Каменного и наконец Кандалакшского монастырей.

Сослали в холодные сибирские края и пылкого протопопа Аввакума. Лишь

Стефан Вонифатьев царицыной милостью оставался в первопрестольной.

Однако Иван Неронов не думал сдаваться. Годы работы книжным справщиком

на печатном дворе у князя Львова не прошли даром. Речист был протопоп,

речист настолько, что, сидя в вологодском монастыре, едва не

взбунтовал своими проповедями чернецов. Ну и добился, конечно, -

упрятали новоявленного Златоуста подальше, в Кандалакшскую тюрьму под

крепкий караул...

Слава господу! - освободился... А вот что теперь делать?

И в самом деле, убежав из тюрьмы, Неронов поначалу растерялся:

куда деваться? Кругом сыщики патриарха, десница у Никона оказалась

длинной и твердой. Уж ежели сейчас попадешься, синяки считать и

плакать по волосам не придется. А виниться перед Никоном не хотелось

до скрежета зубовного. Чай, оба они мужицкого роду-племени, вровень на

земле стоят. Пущай-ка сам патриарх смирит гордыню, небось не отвалится

башка-то. Потому и решил Неронов вернуться в Москву, и не как-нибудь,



Скачать документ

Похожие документы:

  1. 65 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 гг

    Литература
    Абдуллин, Ибрагим Ахметович. Иду по Млечному Пути : Роман-эссе : [О герое Великой Отеч. войны Г. Фатхинурове] : Пер. с башкирского автора / И. А. Абдуллин.
  2. Вестник КазНУ (2)

    Документ
    Зарегистрирован в Министерстве культуры, информации и общественного согласия Республики Казахстан, свидетельство - № 956-Ж от 25.11. 1 г. (Время и номер первичной постановки на учет - № 766 от 22.
  3. Дата: 3 декабря

    Документ
    В 1870-х годах в здании современного театра «Зазеркалье» находился клуб Петербургского собрания художников (литераторов, артистов) на сцене которого впервые была представлена комедия А.

Другие похожие документы..