Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
ЛОГИЧЕСКИЙ АТОМИЗМ —философская концепция, сформулированная Б. Расселом в его работах «Наше позна­ние внешнего мира» (1914), «Философия логического а...полностью>>
'Статья'
Товарная биржа является организацией, которая объединяет юридические и физические лица, которые осуществляют производственную и коммерческую деятельн...полностью>>
'Программа'
Кафедра экономической географии и охраны природы факультета естествознания Учреждения образования «Белорусский государственный педагогический универси...полностью>>
'Доклад'
Государственное дошкольное образовательное учреждение детский сад 44 создано для воспитания детей дошкольного возраста от 1,5 до 7 лет, охраны и укре...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

«КАБАЦКИЕ» МОТИВЫ в творчестве ВЫСОЦКОГО

И — сразу — рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком, и на каждый глоток по зарнице.

Вен. Ерофеев. «Москва — Петушки»

Одним из важнейших и неотменимых до сих пор качеств творческого феномена В. Высоцкого является уникальная «все­от­зывчивость» его поэзии, востребованность ее самым широким читателем и слушателем. Диапазон интерпретаций данного явления достаточно широк; однако, почти никто из интерпретаторов не прошел мимо «кабацкой» темы творчества Высоцкого, ставшей одним из обязательных ингредиентов его персонального мифа. «Во хмелю слегка // Лесом правил я. // Не устал пока, — // Пел за здравие»1, — этот песенный зачин так же соотносим с зачином песенной биографии Высоцкого, как и «ветер пью, туман глотаю» — с прощально-экстатическим: «Пропадаю...». «Про­пащий», «беспутный», — это не только о персонажах, но и о их создателе. «По народной легенде, — размышлял Владислав Инов, — ему разрешалось беспробудно пить, умереть от пьянки, быть подшитым, любить несчетное число баб, влюбить в себя иноземную принцессу (Марину Влади), и для народного сознания это одновременно и недостатки, но по сути дела, обязательные особенности, без которых нет образа “своего парня”, “своего в доску’’»2. Соглашаясь с процитированным автором в аналитической части приведенного высказывания, позволим себе усомниться в резолютивной: вряд ли соответствие ходульному образу «идеального советского человека», который «может в очереди или в бане нести все почем зря, начиная от Политбюро, коммунизма и Горбачева»3, но при случае жизнь положит за родную советскую власть, — вряд ли именно это попадание обеспечило всенародную любовь и всепрощение беспутному герою Высоцкого. «Герой времени», которого в жизни и в песнях играл-проживал поэт, был именно героем вне времени, или, еще точнее, героем особого, возобновляемого времени русской истории, порождающего специфический строй души. «Опознав» эстетически этого героя, мы сможем глубже познать и самое время, с которым собеседовал Владимир Высоцкий.

Вячеслав Иванов усмотрел во всем многообразии человеческих типов российской истории «два лада русской души» — эпический и трагический. «Жизнь эпическому человеку представляется рядами законченных, в себе замкнутых процессов, — писал философ. — <...> Он знает в мире или устойчивый покой весов, или колебания, ведущие за собой новое равновесие». Человек же «трагического лада» «внутренне радуется всякому нарушению покоя <...> душа его, если она тяготеет ко злу, предпочитает всеобщее распыление механическому взаимоограничению сил, — если же ко всеединству божественному, —

Одним всецелым умирима
И безусловной синевой»4.

Типология этих двух персонажей достаточно «прописана» на сегодня: антиномия эпический трагический может быть дополнена парами эволюционный революционный, нормативный маргинальный, дионисический – аполлонический, типажами «Культуры Два» — и «Культуры Один» (по В. Паперному). Высоцкий, вечно непримиримый к «обще­при­миряющему» бегу на месте, перманентно тяготевший к «об­рывам», «пропастям», «натянутым канатам», явно принадлежит ко второму типу — трагическому, пассионарному, маргинальному. Мотив кабака, который, по утверждению известного русского этнографа и философа И. Г. Прыжова, изначально выносился за черту человеческого поселения, стал в творчестве Высоцкого ярким знаком внеположности его героя норме времени, тому усредненному типу «советского человека», о котором писал Вл. Инов.

Несмотря на свою татарскую этимологию5, понятие кабака отражает целый комплекс сугубо русских исторических и культурных реалий. Во-первых, в отличие от европейских питейных заведений и от предшествовавших ему корчмы и братчины, кабак — место, маркированное смертью и духовной погибелью. Сюда приходят не выпить, а напиться; в средневековой русской балладе мать оплакивает в государевом кружале тело упившегося сына, у которого «правая рученька отрублена, буйная головушка испроломана, на шеюшке удавивочка». По свидетельству того же И. Г. Прыжова, «опившиеся в кабаках или убитые там, считались уже нечистыми, их не погребали, а зарывали в лесу». «Кабак делался мало-помалу местом страшным и скверным, — итожит автор и очень точно подмечает в заключении своего исследования истории кабачества на Руси: <...> Одно слово “кабак” было ненавистно народу, и, употребляя его в разговоре в течение 300 лет, он, однако, никогда не решался изобразить его буквами на вывеске»6.

Итак, кабак в русской культурной традиции — это место свидания с нечистой силой, пропускной пункт в ад. Сходный облик и функцию имеет кабак и в произведениях Высоцкого. Вот лишь несколько примеров в подтверждение:

В дом заходишь как
Все равно в кабак,
А народишко —
Каждый третий — враг.
Своротят скулу,
Гость непрошеный!
Образа в углу —
И те перекошены (1; 375).

Я кричу — не слышу крика,
Не вяжу от страха лыка,
вижу плохо я.
На ветру меня качает...
«Кто здесь?» — Слышу — отвечает:
«Я, нелегкая!..» (1; 428).

В сон мне — желтые огни,
И хриплю во сне я:
«Повремени, повремени —
Утро мудренее!» (1; 164).

Очевидно, тяготение к «смертному», пограничному, воплощенному в образах кабака, было глубинной потребностью «трагического лада» души Высоцкого, коль скоро «кабацкие» мотивы пронизали его творчество от начала до конца, от ранних стилизованно-«блатных» песен до поздних, стилизованно-фоль­клорных. Кабак может быть декорацией, в которой разворачивается лирический сюжет, психологической или социальной характеристикой героя; сам процесс «пития и веселия» (если перефразировать название древнерусской повести) зачастую является фабульным костяком текста; особая душевная экзальтация, свойственная лирическому герою-двойнику Высоцкого, также достигается за счет введения кабацкой мотивной константы; наконец, в позднем творчестве кабак становится значительной мифологемой, в которой выражены авторские взгляды на мир и человека. Вот лишь краткий перечень текстов В. Высоцкого, отражающий спектр «кабацкой» темы в его творчестве: «Красное, зеленое», «Я был душой дурного общества», «Я в деле», «Ой, где был я вчера», «Моя цыганская», «Жил я славно в первой трети...», «У меня было сорок фамилий...», «Лежит камень в степи», «Про черта», «Пес­ня-сказка про джинна», «Случай в ресторане», «Переворот в мозгах из края в край», «Марине», «Поездка в город», «Семейные дела в Древнем Риме», «Про речку Вачу и попутчицу Валю», «Притча о Правде и Лжи» и другие.

В приведенном перечне обращает внимание многообразие пафосной окраски анализируемой темы — она варьируется от гротескного, а зачастую весьма брутального комизма до глубин подлинной трагедии.

Можно предварительно заключить, что кабак как мета-образ является одной из сущностных констант художественного и философского мира В. Высоцкого. Адекватному пониманию этого образа может поспособствовать рассмотрение его в широком историко-литературном контексте. При таком подходе очень скоро обнаружится, что кабак весьма значительно адаптирован русской словесностью последних трех столетий.

Среди современников Высоцкого следует упомянуть в презентативном ряду имена Н. Рубцова, Вен. Ерофеева; из ближайших предшественников — Сергея Есенина, русских футуристов с их образом-аналогом кабака — балаганом, артистическим кафе; А. Блока, особенно периода «Снежной маски». В XIX веке кабак наиболее глубоко высветился в творчестве Аполлона Григорьева и Ф. М. Достоевского.

Однако наиболее близки образному строю лирики В. Вы­соцкого полуфольклорные повести «смутного времени», где кабак становится емким символом, отражающим катастрофическое состояние мира и «пограничность», трагедийность человеческого существования.

«Повесть с бражнике», «Калязинская челобитная», «По­весть о Горе-Злочастии», «Сказание о роскошном житии и веселии», «Азбука о голом и небогатом человеке», «Служба ка­ба­ку», — эти повести семнадцатого бунташного века явились реакцией на трагическое состояние мира, где мир и анти-мир (мир «кромешный», изнаночный) поменялись местами. Смеховой, нелепый, изнаночный мир вторгся в жизнь, стал обыденным, трагическим. Этот абсурдный мир породил с неизбежностью и своего героя, маркированного анти-поведением изгоя, кабацкого ярыжки, прожигающего богоданную жизнь в кружале. Но прожигает он ее, «завивает горе веревочкой» для того, чтобы не стать добычей мира благообразного, внутренне прогнившего, мира «Закона» без освящающей его Благодати. Отсутствие благости в мире официальных ценностей превращают кабак в подобие анти-церкви7. Так кабак становится сакральным топосом, местом, где к душе человека вплотную, без посредников приступают Добро и Зло, Правда и Кривда, Бог и Дьявол. Следовательно, «герой» кабака является невольным обличителем мира, утратившего «святость», ставшего одномерным; «безобразие» же кабака, подобно безобразию юродивого, есть лишь обнажение невидимой нелепости:

И ни церковь, ни кабак —
Ничего не свято!
Нет, ребята, всё не так!
Всё не так, ребята... (1; 165).

Фольклорная, глубоко традиционная природа «кабацких» мотивов у Высоцкого уясняется особо очевидно при соотнесении его текстов с «кабацкими» поэтическими циклами С. Есе­нина — элитарного авангардного поэта, также избравшего сознательно имидж хулигана, скандалиста, пропойцы и бродяги. Есенинский анти-герой также противостоит вовсе не идеальной человеческой личности, а тем, кто «грабил лесом»; «уличный повеса, улыбающийся встречным лицам», бросает вызов тем, кто «расстреливал несчастных по темницам».

Таким образом, широкое и разнообразное введение Высоцким образности кабака в свою поэзию свидетельствует о философских, метафизических интенциях его творчества, о поиске поэтом вечной, неотменяемой истины и красоты в «кромешном» мире нормированной современности и ложных кумиров. Советская культурная нормативность во многом сродни столь нестерпимой для российской ментальности «обоюдности», усредненности, ценностной безразличности: «духовная интенсивность» (Т. Го­ричева) русского сознания помещала самых безнадежных грешников между Адом и Раем8. Менее всего к «обо­юд­ности», усредненности, нормативности имеет отношение В. Вы­соцкий, поэтому современные попытки канонизировать его как образцового русского человека советского извода, «слав­ного малого» (Е. Трубецкой), «своего парня» (Вл. Инов) не имеют под собой серьезных оснований. Потому полуернические его строчки:

Так зачем мне стараться?
Так зачем мне браниться?
Чтоб во всем разобраться —
Нужно сильно напиться! (1; 31) —

являются не канализацией национальной анархичности, не выпусканием (бесплодным!) душевного пара («выбил окна, балкон уронил»), но поиском иной реальности, отправной (а не конечной) точкой духовного пути. Ведь только опыт проживания в доме-кабаке («Старый дом») рождает крик-императив:

Я коней заморил, — от волков ускакал.
Укажите мне край, где светло от лампад,
Укажите мне место, какое искал, —
Где поют, а не стонут, где пол не покат (1; 376).

Кабак Высоцкого, помимо оговоренной богооставленности, маркирует еще одно неблагополучное качество советской духовной реальности — недискретность, усредненность самого времени, ужасавшие еще Е. Замятина в его пророческом романе 1920-го года. «<...> наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому», — скандирует «кибернетический» герой «Мы». В ответе его собеседницы, не оболваненной еще до потери человеческого естества, слышится изначальная человеческая потребность катастрофичности, прерывности существования, «жизни-смерти-вос­креше­ния»: «А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней — нет, революции — бесконечны. Последняя — это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо — чтобы дети спокойно спали по ночам».

Уподобить «кабацкое» действо революции было бы слишком рискованно, но для фольклористов и этнографов не является секретом близость акта опьянения ритуалу. «Обряд предполагал установление связи между профанным и священным, миром живых и предков. Успех путешествия за черту обыденного во многом обеспечивался благодаря трансформации внешнего облика, образа мысли, поведения <...> — пишет современный исследователь. — Подобно танцу или маске, опьянение было средством ритуального изменения человека»9. Область сакрального, следовательно, логично предваряется кабаком, он — преддверие ино-мира, ино-времени, хронотопа не только инфернального, но и вечноценного. Весьма показателен в этом смысле «Случай в ресторане» В. Высоцкого (отметим попутно дискретность самого понятия случай). Встреча с бывшим фронто­виком — носителем «высшего» знания о человеке — неслучайно протекает в декорациях ресторана — современного кабака. Это — особое пространство, помеченное семантикой смерти: усвоенные и травестированные масс-культурой (до потери изначального названия исходных картин) медведи и витязь (мед­ведь — тотемное животное, витязь заколот), незаметно переводят время действия во вневременной план. Последовавшая затем беседа подобна акту инициации, ритуальному переживанию-прео­до­лению смерти:

Я сидел, как в окопе под Курской Дугой —
Там, где был капитан старшиною.

Финал стихотворения-песни возвращает собеседников из сакрального времени в современное, тусклое, не знающее взлетов и падений. В последней реплике героя, обидевшего фронтовика-сотрапезника, по сути нет ничего обидного для него:

Я обидел его — я сказал: «Капитан,
Никогда ты не будешь майором!..» (1; 125).

Данная реплика иронично и грустно указывает на разность миров, в которых одновременно присутствуют герои; и если в мире войны — истинной — бывший старшина находится на высокой ступени воинской иерархии, то «в миру» — ложном, неистинном мире — его место у подножия пьедестала, который оседлали герои иного времени.

Давно смолкли залпы орудий,
Над нами лишь солнечный свет, —
На чем проверяются люди,
Если войны уже нет? /1; 181/.

Таким образом, семантика кабака как сакрального топоса реализует в текстах В. С. Высоцкого существенные культурные архетипы, в особенности те из них, что активизируются в переходные, катастрофические эпохи. Согласно нашей гипотезе, именно глубинная архетипичность (не сводимая к поверхностному фольклоризму), именно созвучие древнему ментальному коду русской культуры и стали причиной непреходящей популярности поэзии Высоцкого и востребованности ее отечественным читателем.

Кабак же маркирует потребность в трансцендентном, тоску по Празднику, коего начисто оказался лишен советский миф с его Царством Божиим на земле, обмирщеванием вечно искомого небесного Иерусалима.

© Крылова Н.В., 1998

Высоцкий В. С. Сочинения: В 2 т. Екатеринбург, 1997. Т. 1. С. 373.

Далее произведения Высоцкого цитируются по этому изданию с указанием номеров тома и страниц в тексте.

Инов Вл. О Высоцком, Бродском, Блоке, Белом и «цыганском романсе» // Вест. новой лит. Вып. 2. Л., 1990. С. 273.

3 Там же.

Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 374.

Прыжов И. Г. История нищенства, кликушества и кабачества на Руси. М., 1997. С. 186.

6 Там же. С. 172, 187.

7 И. Г. Прыжов неоднократно указывает на антиномическую спаянность церкви и «кружала» в русском культурном сознании, зачастую они или соседствовали или взаимосменяли друг друга в пространстве русского города. Так, один из первых московских кабаков симптоматически назывался «Неугасимая свеча», против Моисеевского монастыря стояло «Тверское кружало», имелся «Сино­даль­ный кабак» и «Воскре­сенский кабак», который затем сменили свечные лавки.

8 «Это — тип человека, не горячего и не холодного, а тепловатого, житейски праведного, корректного, но не любившего по-евангельски<...>, которому одинаково чужда и небесная глубина и сатанинская бездна» (Трубецкой Евг. Три очерка о русской иконе. М., 1991. С. 65).

Новичкова Т. А. Пир в кабаке: К эволюции одного поэт. канона // Русская литература и культура нового времени. СПб., 1994. С. 209.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Мир высоцкого (1-6) 1 воспоминания виктор Туров

    Документ
    Таня Галчева. «Телега жизни» А. С. Пушкина и «Кони привередливые» В. С. Высоцкого, как два типа поэтического мышления. Перевод с болгарского И. Поляк.
  2. Л. Г., Сафарова Т. В. Мотив езды на лошадях в творчестве Владимира Высоцкого и проблема

    Документ
    В поэзии Высоцкого выделяется «несобранный» цикл стихотворений, объединенных сквозным мотивом езды на лошадях: «Кони привередливые» (1972), «Я из дела ушел» (1973), «Погоня» (1974), «Я дышал синевой…» (1977), «Пожары» (1978), «Райские
  3. Героическое в поэзии В. С. Высоцкого

    Диссертация
    Настоящая диссертация посвящена изучению воплощения категории героического в поэзии Владимира Высоцкого. Исследуется специфика геро­ического как содержательной эстетической категории, создан рабочий вари­ант типологии героического в поэзии В.
  4. Реферат По Мировой Художественной Культуре На тему: «Проблема свободы выбора и смысла жизни в \" блатных \" песнях В. Высоцкого»

    Реферат
    Если попытаться определить место Высоцкого в истории нашей культуры одним словом, то самым точным, на мой взгляд, будет: олицетворенная совесть народа .
  5. История русской литературы XX века (20-90-е годы). Основные имена. Под редакцией кормилова с. И

    Документ
    Русская литература 20-90-х годов XX века: основные закономерности и тенденцииА.А. БлокМ. ГорькийИ.А. Бунин И.С. Шмелев С.А. Есенин В.В. Маяковский М.И.

Другие похожие документы..