Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Автореферат'
Работа выполнена в федеральном государственном казенном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Волгоградская академия МВД ...полностью>>
'Урок'
Цель урока: Формирование у обучающихся представления о группе струнно- смычковых инструментах. Знакомство с выдающимися скрипичными мастерами и исполн...полностью>>
'Документ'
В соответствии с пунктом 2 статьи 4 и пунктом 3 статьи 34 Федерального закона от 7 марта 2001 г. N 24-ФЗ "Кодекс внутреннего водного транспорта Р...полностью>>
'Публичный отчет'
Сведения о включенных (не включенных) в цену аудиторских услуг расходах, в том числе расходах на страхование, уплату налогов и сборов и других обязат...полностью>>

Главная > Книга

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Станислав Куняев

Поэзия. Судьба, Россия

Книга 2

«...Есть еще оке­ан»

"НАШ СОВРЕМЕННИК"

Москва

2001

ББК 63.3(2)-3(2Рос-Рус) К91

Куняев С.Ю.

К91 Поэзия. Судьба. Россия: Кн. 2. «...Есть еще оке­ан».— М.: Наш современник, 2001.— 512 с, ил.

ISBN 5-901483-04-9 (т.2.)

ISBN 5-901483-04-9

ББК 63.3(2)-3(2(Рос-Рус)

Двухтомник русского поэта Станислава Куняева объемлет более шестидесяти лет сегодняшней истории России.

На его страницах читатели встретятся со многими знаме­нитыми людьми эпохи, вместе с которыми прожил свою жизнь автор «Воспоминаний и размышлений». Среди них поэты — Николай Рубцов, Борис Слуцкий, Анатолий Передреев, Ев­гений Евтушенко, Александр Межиров, композитор Георгий Свиридов, историк и критик Вадим Кожинов, прозаики Вик­тор Астафьев, Валентин Распутин, Василий Белов и другие...

Но «Поэзия. Судьба. Россия» — книга не только и не столько об «элите», сколько о тайнах русской судьбы с ее ге­роическими взлетами и трагическими падениями.

Книга обильно насыщена письмами, дневниками, фото­графиями, впервые публикуемыми из личного архива автора.

ISBN 5-901483-04-9 (т. 2.)

ISBN 5-901483-04-9

Куняев С.Ю., 2001

Терновый венец

Записка Ярослава Смелякова. Великие стихи великой эпохи. Жертвоприношение и самопожертвование. Изгой социализма. Запретная еврейская тема у Смелякова. Смеляков и Солженицын

Ежели поэты врут, больше

жить не можно.

Я. Смеляков

Перебирая свой архив, я нашел недавно четвертушку бумаги, на которой было несколько строк: "На днях бюро секции поэтов приняло в Союз писателей Станислава Куняева. Он человек одаренный, а в его книге "Землепроходцы" есть немало хороших современных стихотворений. Но, как мы говорили ему на бюро, у него нередко бывают формалис­тические игрушки, легкомысленная игра в слова. Когда эта игра идет вокруг незначительных тем, она еще более-менее терпима. А в данном стихотворении о Кубе она выглядит совершенно неуместно и погубила стихотворение. Не буду приводить цитат, так как для этого надо было бы разбирать почти все стихот­ворение целиком. Печатать стихи решительно нельзя. ,

Я. Смеляков".

Стихи мои были о кубинской революции, о лозунге "Родина или смерть". Из отзыва видно, что я не ходил в его любимцах. Что было чистой правдой.

Он, до последнего вздоха преданный эпохе социализма, истово верующий в ее историческое величие, никогда ни на

3

йоту не сомневавшийся в ее правоте, умер 27 ноября 1972 года,в день моего рождения.

Нет, не прост был этот белорус, впервые арестованный "за моральное разложение" в конце 1934 года. Тогда при обыске в его квартире была найдена книга Гитлера "Моя борьба". А потом — финский плен, а после вызволения из плена подне­вольная работа на тульских шахтах, в 1951 году еще один арест и еще три года лагерной жизни в Инте. Но ему повезло больше, нежели его друзьям — Борису Корнилову и Павлу Васильеву: где они похоронены — не знает никто. Вроде бы проклинать должен был поэт это время, но вспоминаю, как его жена Татьяна Стрешнева на смеляковской даче в Переделкино незадолго до смерти поэта с ужасом и восторгом рассказывала мне:

— Я иногда слышу, как он во сне бредит, разговаривает. Так вы не поверите: однажды прислушалась и поняла, что он с кем-то все спорит, все советскую власть отстаивает!

Впрочем, я это понял гораздо раньше, когда прочитал его некогда знаменитые и крамольные для нынешнего времени стихи 1947 года:

Я строил окопы и доты,

железо и камень тесал,

и сам я от этой работы

железным и каменным стал.

Я стал не большим, а огромным —

попробуй тягаться со мной!

Как Башни Терпения,

домны стоят за моею спиной.

Я стал не большим, а великим,

раздумье лежит на челе,

как утром небесные блики

на выпуклой голой земле.

Стихи не о выполнении каких-то хозяйственных планов, не о достижении успехов в личной судьбе, это — о строитель­стве небывалой в истории человечества цивилизации.

Конечно, Смеляков понимал, что ее созидание требует непомерных жертв, и главный вопрос, мучивший его всю жизнь, был таков: что определяло эти жертвы — принуждение или добрая воля? Если принуждение — то великая цивили­зация строится на песке и рано или поздно ее домны и Башни Терпения пошатнутся. Если жертвы добровольны и над ними мерцает венчик священного, религиозного в полном смысле слова пламени, тогда они ни за что не канут в небытие и забвение...

4

Сносились мужские ботинки,

армейское вышло белье,

но красное пламя косынки

всегда освещало ее.

Любила она, как отвагу,

как средство от всех неудач,

кусочек октябрьского флага —

осеннего вихря кумач.

В нем было бессмертное что-то:

останется угол платка,

как красный колпак санкюлота

и черный венок моряка.

Когда в тишину кабинетов

ее увлекали дела —

сама революция это

по каменным лестницам шла.

………………………………….

Такими на резких плакатах

печатались в наши года

прямые черты делегаток,

молчащие лица труда.

(1940)

Но такими ли они были, эти лица, на самом деле? Ведь о том же времени и о тех же людях Андрей Платонов пишет свой "Котлован", где эти лица "стираются о революцию" и выглядят совершенно иначе. Но Смелякову я верю больше. В его стихотворенье нет ни одного фальшивого звука, никакого литературного штукарства, оно совершенно и самодостаточно, а если вспомнить еще две его строфы, не вошедшие в кано­нический текст, то глубина понимания поэтом народного самопожертвования в эпоху первой пятилетки покажется просто пророческой. Откуда возникла делегатка в нимбе красной косынки? Конечно же, из крестьянской избы.

Лишь как-то обиженно жалась

и таяла в области рта

ослабшая смутная жалость,

крестьянской избы доброта.

Но этот родник ее кроткий

был, точно в уступах скалы,

зажат небольшим подбородком

и выпуклым блеском скулы.

И опять ни одного лживого слова. Всё — правда. Правда самопожертвования...

5

Когда наемные лакеи нынешней идеологической пере­стройки кричат о десятках миллионов крестьян, якобы ставших лагерной пылью, я перечитываю Смелякова и верю ему, говорящему, что крестьянское сословие в 30-е годы не легло в вечную мерзлоту, а стало в своей численной основе летчиками, рабочими, итээровцами, врачами, студентами, машинистами, рабфаковцами, партийными работниками, поэтами, солдатами новой цивилизации.

У моей калужской бабки, крестьянки, было четверо детей. Сын стал летчиком первого призыва, одна дочь врачом, дру­гая— диспетчером железной дороги, третья — швеей и потом директором швейной фабрики. Читаешь, бывало, некрологи 70—80-х годов — хоронят академика, военачальника, секре­таря обкома, народного артиста, известного писателя — и видишь, что все они—вчерашние крестьянские дети... Об этом трудном, но неизбежном для народного будущего превращении крестьянства в другие сословия Смеляков размышлял всю жизнь. Всю жизнь он жаждал точно определить, из какого материала создан жертвенный нимб, окаймляющий лики "делегаток" и "делегатов", лики чернорабочих социа­листической цивилизации.

Чтоб ей вперед неодолимой быть,

готовилась крестьянская Россия

на голову льняную возложить

большой венок тяжелой индустрии.

Строки из предсмертного стихотворения 1972 года, демонстративно названного "Сотрудницы ЦСУ" — то есть Центрального Статистического Управления. Одна из аббре­виатур грозного времени...

Я их узнал мальчишеской порой,

Когда, ничуть над жизнью не печалясь,

они с моею старшею сестрой

по-девичьи восторженно общались.

Женские судьбы вчерашних крестьянских дочерей особен­но трогали душу подростка, благоговевшего перед их наивным, почти монашеским аскетизмом.

Идя из школы вечером назад,

я предвкушал с блаженною отрадой,

как в комнатушке нашей шелестят

моих богинь убогие наряды.

6

Но я тайком приглядывался сам,

я наблюдал, как властно и устало

причастность к государственным делам

на лицах их невольно проступала.

Будущий поэт, отрок, школьник был счастлив тем,

что с женщинами этими делил

высокие гражданские заботы

и что в шкафах статистики стальных

для грозного строительства хранится

средь миллионных чисел остальных

его судьбы и жизни единица.

И опять в который раз поэт на склоне жизни требовал от судьбы ответа: чего больше было в "грозном строительстве" — подневольного жертвоприношения или добровольного само­пожертвования. Нет, он не тешил себя риторикой лозунгов и социальными иллюзиями, он трезво, как сотрудницы ЦСУ, умел считать все победы и все утраты, он знал неимоверную цену, заплаченную народом за воплощение небывалой мечты, он видел, как ложатся в ее фундамент лозунги, люди, машины...

Кладбище паровозов.

Ржавые корпуса.

Трубы полны забвенья.

Свинчены голоса.

Словно распад сознанья —

полосы и круги.

Грозные топки смерти.

Мертвые рычаги.

Градусники разбиты:

цифирки да стекло —

мертвым не нужно мерить,

есть ли у них тепло.

Мертвым не нужно зренья —

выкрошены глаза.

Время вам подарило

вечные тормоза.

В ваших вагонах длинных

двери не застучат,

женщина не засмеется,

не запоет солдат.

Вихрем песка ночного

будку не занесет.

7

Юноша мягкой тряпкой

поршни не оботрет.

Больше не раскалятся

ваши колосники.

Мамонты пятилеток

сбили свои клыки...

Великое стихотворенье эпохи!.. Эпоха родила нескольких замечательных поэтов: Заболоцкого, Твардовского, Мартынова, Слуцкого, Павла Васильева. Но Ярослав Смеляков отличался от них всех какой-то особой, совершенно истовой, почти религиозной верой в правоту возникающей на глазах новой жизни. Его поэтический пафос был по своей природе и цельности родственен пафосу древнегреческих поэтов, заложивших основы героического и трагического ощущения человеческой истории, с ее дохристианскими понятиями рока, личной судьбы и античного хора. В его взгляде на жизнь не было ни раздвоенности Маяковского, ни покаянных метаний Твардовского, ни иронии Заболоцкого, ни мировоззренческого надлома Бориса Слуцкого. Рядом с ними—уже в шестидесятые и семидесятые годы — будь они кто старше, кто моложе его, он казался каким-то не желающим сомневаться, эволю­ционировать и пересматривать свои взгляды "мамонтом пятилеток". Но что поразительно! В то же время, когда и Твардовский, и Ахматова, и Заболоцкий, и Мандельштам, и Пастернак кто из "страха иудейска", кто искренне создавали Сталину славословия космического размаха, Ярослав Сме­ляков, восхищавшийся героикой сталинской эпохи, посвятил вождю лишь одно стихотворение, да и то после смерти Сталина, да и то не назвав его даже по имени. А стихотворенье особенное, смеляковское, где вождь очеловечен особым образом.

На главной площади страны,

невдалеке от Спасской башни,

под сенью каменной стены

лежит в могиле вождь вчерашний.

Над местом, где закопан он

без ритуалов и рыданий,

нет наклонившихся знамен

и нет скорбящих изваяний,

ни обелиска, ни креста,

ни караульного солдата —

лишь только голая плита

и две решающие даты,

8

да чья-то женская рука

с томящей нежностью и силой

два безымянные цветка

к его надгробью положила.

(1964)

Вот так попрощался Смеляков со Сталиным.

К российской героической трагедии XX века он, как никто другой, прикасался бережно и целомудренно. Вот почему он останется в нашей памяти единственным и потому изуми­тельным поэтом, подлинным русским Дон-Кихотом народного социализма, впрочем, хорошо знавшим цену, которую время потребовало от людей за осуществление их идеалов. Поэтом "не от мира сего" Смелякова не назовешь.

Строительство новой жизни по напряжению, по вовлече­нию в него десятков миллионов людей, по степени риска, по цене исторических ставок было деянием, которое сродни разве что великой войне. А кто, какой историк скажет о войне масштаба 1812 или 1941 года: подневольно ли в такого рода событиях приносятся в жертву миллионы людских судеб, или они живут стихией добровольного самоограничения и само­пожертвования? Естественно, что в такие времена над людским выбором властвует и та и другая сила, и принудительная мощь государства, и то, что называется альтруизмом, героизмом,аскетизмом.

И все-таки в конце концов именно свободная воля решает исход великих войн и строительств. Не мысли о штрафбате и не страх перед заградотрядами заставлял солдата цепляться за каждый клочок сталинградского берега, как бы ни тщился Виктор Астафьев доказать обратное. Мой отец погиб голодной смертью в Ленинграде, но сейчас, перечитывая его последние письма, я понимаю, что он был человеком свободной воли. Смеляков знал о таинственном законе добровольного само­пожертвования, когда размышлял о судьбе своего поко­ления:

Шумел снежок над позднею Москвой,

гудел народ, прощаясь на вокзале,

в тот час, когда в одежке боевой

мои друзья на север уезжали.

Как хочется, как долго можно жить,

как ветер жизни тянет и тревожит!

Как снег валится!

Но никто не сможет,

ничто не сможет их остановить...

9

Грань между принесением в жертву государством своих сыновей и дочерей и добровольным самопожертвованием зыбка и подвижна. Да, множество несогласных с жестокой дисциплиной и скоростью "грозного строительства" томилось в лагерях великой страны, но десятки миллионов созидали ее, не щадя живота своего, понимая суровую истину слов вождя: "Мы отстали от передовых стран на 50-—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут". И чуть было не смяли.

За несколько месяцев до смерти в стихотворении "Банкет на Урале" Ярослав Смеляков в последний раз безоговорочно поставил точку и благословил добровольную всенародную жертву, вспомнив о том, что первый в его жизни банкет случил­ся в середине тридцатых годов — "в снегах промышленных Урала".

Я знал, что надо жить смелей,

но сам сидел не так, как дома,

среди седых богатырей

победных домн Наркомтяжпрома.

Их осеняя красоту,

на сильных лбах, блестящих тяжко,

свою оставила черту

полувоенная фуражка.

И преднамеренность одна

незримо в них существовала,

как словно марка чугуна

в структуре черного металла.

Пей чарку мутную до дна,

жми на гуляш с нещадной силой,

раз нормы славы и вина

сама эпоха утвердила.

Барельефы этих богатырей, отлитые словно бы из каслин­ского чугуна, не менее величественны, нежели мраморные статуи богов и героев Эллады. А по своей ли, по государ­ственной ли воле вершили они подвиги, поэт различать не хочет, ибо понимает, что обе силы — и внешняя и внутренняя — двигали ими... Недаром же он, трижды попадавший на круги лагерного ада, ни в одном своем стихотворенье ни разу нигде не проклял ни эпоху, ни свою судьбу, ни Сталина, умело использовавшего для строительства оба могучих рычага истории: вдохновение и принуждение. А ведь в шестидесятые годы рядом со Смеляковым уже писали, уже издавались и

10

Солженицын, и Юрий Домбровский, и Варлам Шаламов. Но как ни старалось поэтическое окружение Смелякова — Евтушенко, Межиров, Коржавин и другие искренние или фальшивые певцы революции и социализма добиться от Ярослава осуждения эпохи первых пятилеток, старый лагерник не пошел на самоубийственный шаг и не предал ни своего призвания, ни своей судьбы. А если и прикасался к "высоковольтным проводам" времени, то с какой-то своей осторожной человечностью.

Когда встречаются этапы

вдоль по дороге снеговой,

овчарки рвутся с жарким храпом

и злее бегает конвой.

………………………………

И на ходу колонне встречной,

идущей в свой тюремный дом,

один вопрос тот самый вечный,

сорвавши голос, задаем.

Он прозвучал нестройным гулом

в краю морозной синевы:

Кто из Смоленска? Кто из Тулы?

Кто из Орла? Кто из Москвы?

И слышим выкрик деревенский,

и ловим отклик городской,

что есть и тульский и смоленский,

есть из поселка под Москвой.

Ах, вроде счастья выше нету —

сквозь индевелые штыки

услышать хриплые ответы,

что есть и будут земляки.

Шагай, этап, быстрее, шибко,

забыв о собственном конце,

с полубезумною улыбкой

на успокоенном лице.

(1963)

А к евтушенковско-межировским крикам о тоталитаризме и культе личности Смеляков относился с плохо скрытой брезгливостью. Всем, с нетерпением ожидавшим от него после XX съезда партии мазохистского осуждения истории, проклятий тоталитарному режиму, солженицынского, говоря словами Блока, "публицистического разгильдяйства", он неожиданно ответил публикацией стихотворенья "Петр и Алексей".

11

Петр, Петр, свершились сроки.

Небо зимнее в полумгле.

Неподвижно белеют щеки,

и рука лежит на столе.

Та, что миловала и карала,

управляла державой всей,

плечи женские обнимала

и осаживала коней.

Как похож его "строитель чудотворный" на богатырей из Наркомтяжпрома, на Тараса Бульбу, приговорившего к смерти изменника — сына Андрея, на Иосифа Сталина, отчека­нившего: "я солдат на генералов не меняю", когда ему пред­ложили обменять попавшего в плен сына Якова на фельд­маршала Паулюса.

День в чертогах, а год в дорогах,

по-мужицкому широка,

в поцелуях, перстнях, ожогах

императорская рука.

Слова вымолвить не умея,

ужасаясь судьбе своей,

скорбно вытянувшись пред нею,

замер слабостный Алексей.

Читаешь и словно бы видишь, как от столкновения мощных и противоречивых чувств из разгневанных очей Петра искры летят, как от стального лезвия, соприкоснувшегося с точиль­ным камнем.

Тайным мыслям подвержен слишком,

тих и косен до дурноты.

На кого ты пошел, мальчишка,

с кем тягаться задумал ты.

Нет, не в петровской гордыне тут дело, не в сверхчеловеческом тщеславии. Все серьезней: Алексей — это угроза делу Петра, создаваемой его волей новой жизни, будущему России.

Не начетчики и кликуши,

подвывающие в ночи, —

молодые нужны мне души,

бомбардиры и трубачи.

Что происходит в этой сцене? Кто и чем жертвует? Кто идет на самопожертвование? И то и другое происходит

12

одновременно. Ибо Алексей — плоть от плоти государевой, он его наследник, его продолжение, и, отправляя сына на казнь, Петр как бы жертвует кровной частицей себя самого... В это мгновенье талант Смелякова взмывает до вершин мировой поэзии, где в разреженном горнем воздухе витают героические души протопопа Аввакума, эсхиловской Антигоны, гоголев­ского Тараса, пушкинского Медного Всадника:

Это все-таки в нем до муки,

через чресла моей жены,

и улыбка моя и руки

неумело повторены.

Рот твой слабый и лоб твой белый



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Учебное пособие Павлодар удк 94(574+470. 4/. 5+571. 1)(075. 8) Ббк 63. 3(5Каз+2Рос)5я73

    Учебное пособие
    Общественно – политические, культурные связи Северного Казахстана и Поволжья, Южного Урала, Западной Сибири /Х1Х – начало ХХ в./ Учебное пособие./ – Павлодар,
  2. 1 июня – 165 лет со дня рождения В. Поленова (1844-1927), русского живописца

    Документ
    Василий Дмитриевич Поленов родился 20 мая (1 июня по новому стилю) 1844 года в Петербурге. Его отец, Дмитрий Васильевич, был историком, археологом, библиографом, активно участвовал в подготовке реформы, освободившей крестьян.
  3. Душенко К. В. Д 86 Большая книга афоризмов. Изд. 5-е, исправленное

    Книга
    Это не значит, что в ней представлены только современные афористы. Это лишь значит, что в книге собраны афоризмы, которые могли бы заинтересовать современного читателя.
  4. Методические материалы в помощь преподавателю курса «Основы информационно-библиографической грамотности»

    Документ
    Культуру чтения – школьникам: Методические материалы в помощь преподавателю курса «Основы информационно-библиографических знаний»: выпуск № 8 /Сост. Е.
  5. 1. художественная литература (1)

    Литература
    "Роман "Андеграунд" обозначил новую, особую веху в творчестве В.С. Маканина - по сути, романом итогов, поскольку вобрал в себя все ключевые фабульные элементы, мотивы, сюжетные ходы, устойчивые повествовательные структуры,

Другие похожие документы..