Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебное пособие'
Учебное пособие подготовлено на основе программы дисциплины “Организация, нормирование и оплата труда на предприятиях отрасли”, утвержденной Государс...полностью>>
'Справочник'
Автор книги «Татары и Русь»\Вильям Васильевич Похлёбкин\ трагически погиб и, к сожалению, не сможет порадоваться «ы-| ходу в свет своей новой оригина...полностью>>
'Урок'
Изучение иностранных языков в нашей стране, так называемый языковой плюрализм, – следствие общественно-политических и социально-экономических преобра...полностью>>
'Документ'
Я родился и вырос в старинной части села Порецкого- Лобачево, которое расположено на живописном берегу красавицы Суры с бескрайним океаном лесов и по...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

А. М. Ваховская

Постижение смысла истории едва ли не главное русло в творческих исканиях Дмитрия Мережковского. Его, идеолога русского символизма, интересовал характер духовного развития человечества; внутренние связи между душами людей каждой эпохи (чаще ими неосознанные), между разными временными пластами в жизни того или иного народа. Путь приближения к тайне Вечности увлекал художника,

Мережковский настаивал на выделении в слове "культура" латинского корня "cultus" — почитание богов. Он прокламировал эту идею в статье "Мистические движения нашего века" (1893): "Во всех великих исторических культурах есть духовное, беско­рыстное зерно, основание нового религиозного культа, установ­ление новой связи человеческого сердца с божественным нача­лом мира, с бесконечным". История представала в произведени­ях писателя как движение культур, взаимодействие многих поко­лений — этапы проникновения в высшую, "мистическую, религи­озную" сущность бытия.

Наряду с осмыслением исторических этапов развития хри­стианства в трилогии Мережковского "Христос и Антихрист" при­сутствует субъективная религиозная "программа" автора. "Смерть богов. Юлиан Отступник" (1896), "Воскресшие боги. Леонардо да Винчи" (1902), "Антихрист. Петр и Алексей" (1905) — это выразительные картины событий прошлого и деятельности подлинных их участников, отражение существовавших в действи­тельности художественных и философских поисков. Но весь этот богатейший пласт реалий осмысливался автором для воплоще­ния его собственного взгляда на сущность христианства.

В стремлении открыть новый, ранее "не замеченный" смысл священных. Заветов Иисуса Христа создатель трилогии, как известно, не был одинок. По своему поняли Евангелие Ф.Достоевский и Вл. Соловьев. Мережковскому был известен опыт и других критиков церкви — Л.Толстого и Н. Федорова. Об­зор Е. Трубецкого, сделанный им на заседании Религиозно-философского общества в 1912 г., а также воспоминания К. Леонтьева "Мое обращение и жизнь на Св.Афонской горе" (1900) иллюстрируют всплеск русского "религиозного ренессан­са" в конце XIX — начале XX века. (Автор выражения "религиоз­ный ренессанс" — Н.А. Бердяев. Для Бердяева это не просто возрождение религиозное — это соотношение культурного ре­нессанса с религиозным и поэтическим.) Е. Трубецкой в своем реферате "Старый и новый национальный мессионизм" обратил­ся к критике ставшей популярной тогда "русской идеи". Автор осуждал ее сторонников за отход от Заветов Христа и первых евангелистов Петра, Иоанна и Павла, чье учение "объединяло, а не обособляло". Достоевский был назван Трубецким "наиболее типическим выразителем национального мессионизма". Вл. Соловьев, по мнению Трубецкого, развивал ту же мысль, что и автор "Бесов", возлагая на русский народ особую миссию: "ут­вердить на земле Царствие Божие в форме святой государст­венности и общественности". Критика Е.Трубецкого затронула также С. Булгакова и Н. Бердяева, отстаивавших, как и их предше­ственники "русскую идею".

На взгляд Ю. Леонтьева, придерживавшегося традиционного православия отношение к церкви Ф. Достоевского и Л. Толстого оказывало растлевающее влияние на умы читателей. Признавая заслуги Толстого-художника, К. Леонтьев, тем не менее, утвер­ждал, что "проповедовать... все подобное, что проповедует гр. Л. Толстой, это просто злодейство". Считать же "Братьев Карама­зовых" "православным романом могут только те, которые мало знакомы с истинным православием, с христианством св. отцов и старцев Афонских и Оптинских".

"Глашатаями религиозной свободы" называл Достоевского и Хомякова Н.А.Бердяев. Философ, характеризуя "религиозное возрождение" конца XIX — начала XX в., отмечал его "синкрети­ческий характер" и отстраненность официальной православной церкви от духовных исканий интеллигенции: "Официальная цер­ковность осталась вне этой проблематики. Религиозной рефор­мы в церкви не произошло" — писал он в книге "Самопознание" (1948).

Организация в Петербурге и Москве религиозно-философских обществ явилась реальной попыткой части русской интеллигенции оказать реформаторское воздействие на церковь. Помимо Д. Мережковского и З. Гиппиус, в создании петербургского общества принял участие и В. Розанов, которого во многом не удовлетворяла позиция церкви в вопросах брака, ее "тушение" миром. По мнению философа, именно церковь оказалась винов­ной в существовании "обледенелой христианской цивилизации". К критикам церкви из числа участников символистского движе­ния, наряду с Мережковским и Гиппиус, принадлежал и Ф. Сологуб (также входивший в Петербургское Религиозно-философское общество). Отстаивали неохристианские идеалы поэты-символисты А. Белый, Вяч. Иванов. Свои представления об учении Христа долгие годы вынашивал и Мережковский.

Воплощение мечты о будущем писатель видел поначалу в слиянии христианской духовности с языческим поклонением земной прелести. Он считал, что жестокий аскетизм, привнесен­ный в веру последователями Иисуса, окрасил мрачными тонами внутренний мир человека, а с ним и всю европейскую культуру. В воззрениях Леонардо да Винчи ("Воскресшие боги") было рас­крыто "радостное христианство", совершенное объединение жизнеутверждающей мудрости древнего Вакха и учения Христа.

Со временем писатель перешел от критики Евангелия к его полному приятию, хотя продолжал сохранять несогласие с отно­шением церкви к общественным чаяниям. Об эволюции своих религиозных воззрений, о кощунственности своей прежней по­пытки соединить небесную правду с земной автор сказал в пре­дисловии к изданию полного собрания сочинений 1911—1913 гг. (СПб.— М.: изд. М.О. Вольф.): "Когда я начинал трилогию "Христос и Антихрист", мне казалось, что существует две правды: христианство — правда о небе, и язычество — правда о земле. Но кончая, я уже знал, что обе правды — о небе и о земле — уже соединены во Христе Иисусе". "Галилеянин", бывший ненавист­ным центральному персонажу первой части трилогии — Юлиану Отступнику, осознавался теперь как единственный, истинный идеал.

Параллельно эволюции воззрений на христианство у Ме­режковского менялось и отношение к Петру: от полного приятия — к критике отдельных сторон деятельности русского царя-реформатора. В книге "Вечные спутники. Пушкин" (1899) автора привлекла монументальная фигура Медного Всадника, создан­ная гением поэта. В оценке пушкинской трактовки образа первого русского императора проявилась субъективная позиция Мереж­ковского. Он выделял в главном герое поэмы те черты, которые были значимы прежде всего для него самого: Петр, в его пони­мании,— это антитеза "пошлости толпы", "утилитаризму, духу корысти". Автору "Вечных спутников", в тот период чуждому идей галилейского самоотречения, Пушкин был дорог "как враг черни, как рыцарь вечного духовного аристократизма", сумевший не поддаться "влияниям западноевропейской демократии". Всю отечественную литературу после Пушкина писатель осудил за призывы к аскетизму, к отречению личности во имя будущего соединения с Богом. В его понимании "смирение в Боге" — это путь "назад". Достоевский, Толстой, Гончаров и Тургенев, по мнению Мережковского, "будут звать Россию прочь от единст­венного русского героя (т.е. Петра — В.А), от забытого и нераз­гаданного любимца Пушкина, вечно одинокого исполина на глы­бе финского гранита,— будут звать назад — ... к смирению в Боге, к простоте сердца великого народа-пахаря, в уютную гор­ницу старосветских помещиков, к дикому обрыву над родимой Волгой, к затишью дворянских гнезд, к серафический улыбке Идиота, к блаженному "неделанью" Ясной Поляны,— и все они, все до единого, быть может, сами того не зная, подхватят этот вызов малых великому, этот богохульный крик возмутившейся черни: "добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!".

В романе образ Петра переосмыслен. Мережковский, при­шедший к приятию евангельских идей, видел теперь трагедию Петра, его вину перед бесчисленными жертвами именно в отказе от Бога страдающего к увлечении материальными благами. Мысль о союзе земного и небесного начал была оттеснена раз­думьями о путях очистительного воздействия православия на русское общество. Его не удовлетворяла позиция официальной православной церкви. "Необыкновенную косность официальной церковности" отмечал и Н.А. Бердяев. Православную церковь Мережковский подверг резкой критике за ее отстранение от со­циальной жизни, народных тягот, и призвал перейти "от метафи­зики раздвоения к метафизике соединения" — обратиться "к общественности".

Писатель считал, что "паралич церкви" проявился в "наи­большей пассивности христианства" по отношению к

государству, к политике, к "современному освободительному движению и всей общественно-политической жизни России". Автор статьи закрепил за православной церковью миссию "раскрытия нового учения о власти в смысле христианском", "о переходе от власти к свободе, от меча железного к мечу духовному". Помочь осущест­вить этот замысел должна была "религиозная общественность" — то есть, религиозно настроенная часть интеллигенции. Созда­вая Петербургское Религиозно-философское общество, Мереж­ковский и его единомышленники пытались, с одной стороны, рассеять предубеждение церкви против интеллигенции как одно­родной атеистически настроенной массы, и, с другой стороны, реализовать популярные тогда в обществе неорелигиозные идеи.

В романе "Антихрист. Петр и Алексей" авторская мысль о "религиозной общественности" нашла воплощение в планах правления царевича: "И церковный, и земский собор учиню, от всего народа выборных; пусть все доводят правду до царя, без страха, самым вольным голосом, дабы царство и церковь испра­вить многосоветием общим и Духа Святого нашествием на веки вечные". Чуть позже, в открытом письме Н.А. Бердяеву "О новом религиозном действии" (1905), Мережковский опровергал свои прежние взгляды о достижении идеала вселенской церкви и всемирной теократии через институт государства. Теперь путь к воцарению теократии он видел в "безвластном, анархическом, общественном строительстве". Но обязательной основой этого "анархического строительства" считал любовь, как дело "общест­венного вселенского спасения".

В период же, когда был закончен роман и писалась статья "Теперь или никогда" (1905), Мережковский еще придерживался убеждения, что из слияния церкви и государства на христианской духовной основе могло вырасти явление нового, высшего поряд­ка — "преображение государства в церковь". Конечным резуль­татом этого должно было явиться упразднение "всех историче­ских форм государственности, всех мирских властей, законов, царств, начальства" и утверждение "единого Царя царей...— самого Господа".

Своеобразие исторической прозы писателя обусловлено и тем, что взгляд на духовное возрождение человечества он тесно связал с новым назначением искусства. Выделенные Мережков­ским эстетические принципы символизма: мистическое содержа­ние, использование символов, импрессионизм,— определили не только художественный стиль его романов, но, в какой-то мере, их идейное звучание. Образы-символы реально "участвовали" в выражении философии истории, более того, отчасти моделиро­вали философские положения. В сцене искушения Алексея Фе-доской возникает вызывающий гадливость и вместе с тем зло­вещий "червь у ног" царевича, архимандрит, приобретший вдруг образ исполинского нетопыря. Этот образ несет не только экс­прессивную нагрузку. Он выражает важную авторскую мысль. Здесь новая, пореформенная церковь в лице Федоса предстает рабской, признавшей свою "мизерность" исполнительницей воли политических властей — та церковь, которая оказалась "в пара­личе с Петра Великого". Писатель, однако, не ограничился сим­воликой, затрагивающей лишь реальную сторону жизненных явлений. Уже не нетопырь, а сам дьявол, будто возносит цареви­ча ввысь, "показывая все царства мира и всю славу их, и говорит: Все это дам тебе, если падши поклонишься мне". Новую, мисти­ческую, наполненность приобретал персонаж исторического романа. Он как бы вводился в библейскую притчу. Но, в отличие от Того, Кто когда-то устоял перед соблазном власти, предло­женной Князем Тьмы, Алексей оказался слаб. В таком "падении" подлинная черта характера царевича позволила выразить важ­ный компонент религиозной программы.

Такие сцены, их немало, переводили образ из плоскости реальной в плоскость трансцендентную. Историческое лицо становилось носителем некой мистической миссии. Действитель­ность приобретала запредельные масштабы, т.к. история тракто­валась с позиций борьбы Божественного и сатанинского начал.

Отечественная историческая проза, обращенная до Мереж­ковского к Петровским временам, принадлежала, перу писателей реалистической школы. Таковы романы конца XIX века Г.Я. Данилевского — "На Индию при Петре" (1880), "Царевич Алексей" (1890), Д.Л. Мордовцева — "Идеалисты и реалисты" (1876), "Царь Петр и правительница Софья" (1885), "Державный плотник" (1899). Неизвестно, правда, какое воплощение нашел бы неосуществленный замысел романа о "Петровщине" В.М. Гаршина. И.И. Ясинский, видимо, справедливо ставил рядом имена Гаршина и Мережковского: "То, что впоследствии, может быть, по таинственным законам литературного метапсихоза, сделал Д.С. Мережковский, написавши ..."Антихриста", как назы­вал народ Петра Великого,— мерещилось уже творческой фан­тазии Всеволода Гаршина".

В замыслах Гаршина было поистине немало общего с тем, что составило сущность "Петра и Алексея" Мережковского, По свидетельству В.А. Фаусека, одного из друзей Гаршина, он "наме­ревался в своем историческом романе главным героем сделать не Петра I, а его сына. Привлекала Гаршина, как и автора "Анти­христа", фигура Докукина, решившегося подать императору письмо, где подьячий указал все "темные стороны его богатыр­ской деятельности, падавшие тяжелым гнетом на народную массу.

П.В. Бекедин, современный исследователь творчества Гар­шина, отмечает его восприятие Петровской эпохи сквозь нравст­венно-психологическую призму, что также родственно подходу Мережковского к истории в целом и данном этапу в жизни России и частности.

Именно в романе, как нигде в других жанрах (литературно-критических этюдах, эссе, публицистических статьях), оформ­лялся взгляд писателя на русскую историю. Зверь или добрый гений для своего народа Петр? Принять или не принять царя-сыноубийцу и клятвопреступника? Падет ли пролитая им кровь как проклятие на все последующие поколения русских царей? На все эти вопросы можно было ответить, лишь проникнув во внут­ренний склад личности, духовную атмосферу времени, глубины человеческой души, истоки веры и неверия, что достижимо в-единстве общего и частного только для художественного много­аспектного произведения. Таким и был роман "Петр и Алексей".

Этическая система Мережковского глубоко религиозна. Ка­ждое действие, каждая мысль персонажа, малейший внутренний порыв всюду измерялся отношением ко Христу и Его Заветам. Причем, в романном пространстве подобное соотнесение с выс­шим идеалом нравственности приобретало характер сложного психологического анализа. Это уберегало писателя, а вместе с ним нас, читателей, от однозначных оценок. Не мог создатель "Иисуса Неизвестного" (1932), сердцем прочитавший Евангелие, уяснивший "двойственный лад в словах Господних — паралле­лизм двух членов, не согласный просто, как в Ветхом Завете, а противоположно-согласный",— не мог он представить нравст­венную сущность своих персонажей в плоскостном варианте (критики упрекали Мережковского в том, что "Павел I" вышел у него "картонным").

В публицистике Мережковский бывал категоричен в своих высказываниях, руководимый, по выражению Л. Шестова, "вла­стью идей". Роман далек от такой практики и поражает богатст­вом наблюдений, мотивировок, выводов. Но при всей многолинейности подступов к истине, здесь твердо высказаны ее не­тленная суть и значение, убедительно выражен смысл Добра и Красоты.

Мережковский прибегнул к очень интересному, впечатляю­щему психологическому ходу. Его герой — царь Петр — ищет оправдание своему решению казнить Алексея. И не может спи­сать это преступление за счет интересов государства. Стремясь замаскировать кровопролитие, он сопоставляет свой поступок с примером величайшей жертвенности Бога-Отца, отдавшего Сво­его Сына на пытки распятия. Однако уже этой параллелью со­вершает грех, присваивая себе, кесарю — Богово. Не зря в сцене прощания с телом царевича лицо у Петра "мертвое". Автор бес­компромиссно осуждает жестокого властителя, презревшего узы даже кровных связей, изначальной, врожденной любви к собст­венным детям. Между тем этой конкретной оценкой вовсе не ограничена трагическая ситуация,

Возникшая так естественно для человека, отважившегося на сатанинское убийство, "оглядка" на Божественный Завет рас­ширяет, укрупняет смысл происходящего. Ведь Господь пожерт­вовал Иисусом во имя будущего спасения людей.

Петр I у Мережковского равнодушен к людям, близким и да­леким. Более того, ложным истолкованием Священной Истории он ослепляет себя. Потеря критериев нравственности, утрата духовного зрения равна смерти. Писатель об этом говорит кратко — деталью, изображая мертвое лицо Петра. Соотнесение, все­гда психологически мотивированное, поведения персонажей с Божественным деянием приводит к тому, что изображенные события расцениваются с высоты Правды и Мудрости, а главное, они, события, не нарушают движения вечного бытия.

Понятен по-человечески ужас страдавшего под пытками Алексея, который видел в отце Зверя, оборотня, Антихриста. Нои это не окончательный суд над Петром. За день до смерти ца­ревичу, отказавшемуся от предсмертной исповеди земному свя­щеннику, явился святой, Иоанн, Сын Громов. Таинства были истинными, то были плоть и кровь самого Христа. "И солнце вошло" в царевича, "и он почувствовал, что нет ни скорби, ни страха, ни боли, ни смерти, а есть только вечная жизнь, вечное солнце — Христос".

Просветленный царевич перешел от ненависти к проще­нию, и, поднятый на дыбу, утешал отца: "Ничего, ничего, роди­мый! Мне хорошо, всё хорошо. Буди воля Господня во всем". В этом признании воли Господней, стоящей над всеми человече­скими поступками, и есть окончательный суд. Им осужден за страшное убийство Петр, и вместе с тем утверждена как неколе­бимая сила воля Господня, предрекшая необходимость духовно­го взлета Алексея в его последние предсмертные минуты.

Истолкование реальных фактов и лиц в романах Мережков­ского, конечно же, самое вольное, не лишенное в некоторых моментах доли дидактичное™. Однако выделение мысли о веч­ном движении мира, о сохранении в нем, несмотря на преступ­ные действия людей, спасительной любви как главного закона бытия — помогает понять внешнюю непредсказуемость и внут­реннюю логичность исторического процесса и прогресса.

Думается, в определении этого феномена следует опирать­ся на собственное, хотя и более позднее, высказывание Мереж­ковского о "противоположно-согласном параллелизме двух чле­нов". Каждый равно прав и не прав, но их "согласие" (дальней­шее движение истории) — в проявлении воли Господней.

Этическая концепция писателя составляет главный смысл его философии истории. По Мережковскому, развитие человече­ства одухотворено религиозной идеей. (Об этом раньше, в "Мис­тических движениях нашего века".) А исторические деятели должны быть не просто преобразователями материальной куль­туры, но, прежде всего, нравственными индивидуумами. И цен­ность их обусловлена следованием христианской морали — страданием и очищением в нем человеческой души во имя по­знания и прощения ближних.

В "противоположно-согласном параллелизме двух членов" следует, возможно, искать истоки такой художественной особен­ности романа, как полифония. Каждый голос здесь равноправен. Размышления Петра и размышления Алексея, почти всегда стоявших на полярных позициях, с равной силой озвучены авто­ром, и часто даже трудно понять, на чьей стороне правота, хотя симпатии создателя "Антихриста" явно отданы царевичу. Но, возможно, не права была З.Н. Гиппиус, винившая мужа в том, что он "все больше и больше берет сторону Алексея".

Сам писатель предвидел подобные упреки. Обращаясь к А.С. Суворину с просьбой сопроводить первое издание "Петра и Алексея" собственной вступительной статьей, Мережковский писал: "Это помогло бы и мне и "Новому Пути" и главное бедному царевичу, за реабилитацию которого меня будут ругать ужасно". Здесь же Мережковский выразил и свое отношение к Петру: "Петр — "либерал" и потому нельзя его касаться, а я его коснул­ся очень сильно, сильнее, чем наивные "славянофилы". Ибо я все-таки чувствую страшное величие Петра! Я и его тоже люб­лю".

Суть противоречивых авторских воззрений, на героев сле­дует искать в том, какие философские идеи заключены я этих образах. В наше время сложилось почти убеждение, что Мереж­ковский, как все символисты, резко отрицательно отнесся к Петру I. Это было не так. Тема Петра обладает противоречивым смыс­лом.

Заслуга императора, по мнению Мережковского, в том, что он просветил Россию "светом вселенской культуры" и, тем са­мым, "готовил к просвещению светом Христовым". Но технокра­тическая сторона, которая виделась в деятельности Петра, резко осуждена.

В романе такая оценка проясняется в рассуждениях царе­вича о преимуществах культуры европейской над той культурой, которую пытался привить Петр: "та Европа, которую вводил Петр в Россию — цифирь, навигация, фортификация — еще не вся Европа и даже не самое главное в ней; у настоящей Европы есть высшая правда, которой царь не знает. А без этой правды, со всеми науками — вместо старого московского варварства будет лишь новое петербургское хамство". Через Алешине восприятие технократической культуры автор передаст свои самые сокро­венные мысли о необходимости духовного, религиозного возро­ждения Русского государства: "Мне сумнительно, чтоб подлинно все благополучие человека в одной науке состояло... С великим просвещением можно быть великому скареду. Наука в развра­щенном сердце есть лютое оружие делать зло".

Предпочтение точных знаний единственно истинному, ду­ховному, знанию, по мысли автора, явилось причиной трагедии не только Петра, но и всего народа, В этом он видел истоки тра­гического раздвоения сознания своего поколения — конца XIX — начала XX века.

И все же общая оценка деятельности Петра автором рома­на не была однозначна. Петровская эпоха, как любой другой период истории, по мнению Мережковского,— необходимое зве­но в движении России. С другой стороны, безнравственность Петра венчается возмездием, хотя оно же рождает взлет духов­ной силы общества, выраженный прежде всего в образе Алексея. Столкновение владельца русского престола и его наследника влечет за собой их самоопределение, а в конечном итоге — движение истории.

Многие самые заветные мечтания, свои и единомышленни­ков, писатель запечатлел в устремлениях царевича: к соборному устроению православной церкви, к непробужденным народным низам, к принятию "сердцем" Евангелия, с его правдой страдаю­щего Бога. Алексей в романе Мережковского пришел к идеям, волновавшим большую часть русской интеллигенции начала века, идеям духовного очищения и преображения народа, его единения в новой вере Христу, возрождающей подлинный смысл Нового Завета.

Ключ к пониманию героев Мережковского — в синтезе вы­ражаемых ими взглядов, побуждений, идеалов. Писатель в уже цитировавшемся письме к Суворину утверждал: "А примирение нашей будущей культуры Петра и Алексея...— все-таки самое главное, что нам предстоит".

Подобный синтез не нашел отражения в романе. Зато осо­бенно ярко проявлено двойничество героев, которые "отражали и углубляли друг друга, как зеркала, до бесконечности".

Двойничество — тот магический кристалл, сквозь который по-новому воспринимаются образы Петра и Алексея.

На всем протяжении романа царь и его сын противостоят друг другу. Расцененные по отдельности, они несовместимы между собой, но есть в них общая сущность. Тут выражены чер­ты русского интеллигента, каким видел его Мережковский. "Все мы русские любим по краям и пропастям блуждать",— цитировал Мережковский в "Грядущем Хаме" (1905) славянофила XVII века Ю. Крижанича. В романе это же признание сделал Алексей в споре с фрейлиной Арнгейм о том, с кем Христос: с русскими или "немцами".

Говоря о "краях и пропастях", Алексей, а, следовательно, и Мережковский, имели в виду не только избранническую миссию русской интеллигенции (на этом вопросе мы еще остановимся). Здесь подчеркивалось, наряду со святыми порывами, то стихий­ное, языческое,— тот "Иваныч", который мешает человеку уйти от обыденного и полностью обратиться к Божественному. В та­ком "раздвоении единой личности" виделась писателю ее траге­дия.

Изменив воззрения на христианство к моменту написания третьего романа трилогии, Мережковский стал вкладывать и в понятие язычества совершенно иное содержание. Он, разумеет­ся, не был противником античной культуры (религии — в том числе), ее изучением активно занимался на протяжении всей жизни. Но в период работы над последней частью "Христа и Антихриста" под языческим началом разумел те проявления земного существования, которые, по его мнению, увлекали чело­веческую душу к низменному.

Представления писателя о язычестве были обусловлены сначала влиянием, затем неприятием ницшеанской идеализации периода варварства в истории развития человеческого духа. Ницше писал: "Напротив, я утверждаю, что в те времена, когда человечество еще не стыдилось своей жестокости, жизнь на земле была веселее, чем теперь, когда существуют пессимисты". Философ противопоставлял "ручным домашним животным" ("со­временным людям") — "древнейшего человека", для которого жестокость была "празднеством" и "в качестве нормального свойства проявлялась в виде "бескорыстной злости", ...вместе с тем, как нечто такое, что от всего сердца дозволяется человече­ской совестью". Это "празднество бескорыстной злости" Ницше ставил над идеями христианского самоотречения.

В отличие от Ницше, Мережковский принял Христа. По сви­детельству Гиппиус (в книге "Дмитрий Мережковский", 1951), "плоский материализм старой "интеллигенции" ...не мог не при­вести его к религии и христианству". Отсюда — наделение негативными красками варварских, отметенных от единого Божест­венного начала чувствований. Соприкосновение с ними оказыва­лось гибельным для персонажей романа, хотя мера их вины и постигшего наказания была разной.

Подвергся опасности утонуть во время наводнения часо­вой, не посмевший нарушить приказ Петра об охране статуи Венеры. Буря налетела на город, когда в угоду чужеземной боги­не анатомировалась икона Божьей Матери Всех Скорбящих Радости, а сам Петр бросился прочь, обеспокоенный судьбой царицы. Зловещими знаками разгулявшейся стихии отвечала природа на все попытки Петра привить дух "паганизма" русской стране. Именно царское увлечение языческими идолами, чужи­ми, аморальными устоями пробудило остро болезненные про­цессы в общественной атмосфере, усилив конфликтную ситуа­цию во внутреннем состоянии России. Тем не менее именно поэтому созрела новая тенденция ее культурного развития.

В представлении жителей Петербурга чужеземные боги преобразовывались в антихристово воинство. Построенные по образцу древнегреческих вакханалий маскарадные шествия, в которых любил участвовать император, вызывали у народа жут­кое впечатление. Образ царя-барабанщика при погребении лю­бимого карлика, грозный лик Петра в сцене еще более чудовищ­ных похорон его сына, которого "унянчил", "упестовал" отец, поселяли всеобщее смятение, появились, укрепились мрачные пророчества о конце света, об антихристовом пришествии. Им­ператор был воспринят слугою дьявола, что породило массовое недоверие ко всем его начинаниям. Алексей стал страдающей стороной в своем противостоянии отцу, тем глубже, однако, понял царевич духовные, христианские идеалы. Вынужденное, по требованию петровского двора, созерцание произведений искусства, исполненных поклонения языческим богам, сопровож­далось в воображении Алексея то ужасающими, то пародийными видениями. Статуя Венеры оказала на него столь же пугающее впечатление, что и на Джованни Бельтраффио ("Леонардо да Винчи"), увидевшего в ней "белую дьяволицу". Во время навод­нения в росписях на потолке флигеля Алексею представились хороводы в страхе метавшихся амуров и психей, выразителей низменной, плотской любви. В душе царевича проснулась со­весть, ощущение собственной греховности. "Еремка, Еремка! поганый бог! — обращался он к Эросу— От юности моея мнози борют мя страсти. В окаянстве других обличаю, а сам окаяннее всех". Для автора "окаянство" животных инстинктов не менее отвратительно, т.к. они разрушают человеческие отношения, убивают подлинную любовь. Этот взгляд убедительно выражен и трагедии царевича.

Влечение Алексея к чувственным наслаждениям предопре­делило его горькую судьбу. Грешная любовь к Ефросинье яви­лась причиной смерти принцессы Шарлотты. Будто Козлоногая, с полотен Рубенса, Афроська, ставшая в сознании царевича зем­ным воплощением соблазнительной и страшной Венус, привела его самого к гибели, коварством убедив вернуться к батюшке. Путь, на который толкнула наследника русского престола низкая страсть, с самого начала порочен и обрекает несчастного на страдания и казнь.

Было бы ошибкой утверждать, что Мережковский выступил сторонником церковных призывов к аскетизму, что он отрицал божественные истоки порывов человеческой души. По этому вопросу, особенно широко обсуждавшемуся на рубеже XIX—XX веков, писатель, скорее всего, придерживался убеждений, выска­занных Владимиром Соловьевым. "В половой любви, истинно понимаемой и истинно осуществляемой,— писал Вл. Соловьев в статье "Смысл любви" (1892),— ...божественная сущность полу­чает средство для своего окончательного, крайнего воплощения в индивидуальной жизни человека, способ самого глубокого и вместе с тем самого внешнего реально-ощутительного соедине­ния с ним. Отсюда те проблески неземного блаженства, то вея­ние нездешней радости, которыми сопровождается любовь, даже несовершенная, и которые делают ее, даже несовершенную, величайшим наслаждением людей и богов...". Такой идеал дорог Мережковскому. Но, по его мнению, никогда не было достигнуто и вообще трудно достижимо гармоническое сочетание земного и небесного начал. Вот почему в романе всемерно акцентируется трагический мотив душевных противоречий. Вместе с тем этот мотив повлек за собой иной, едва ли не главный для выражения авторской концепции культуры.

Метания между греховностью и святостью, "раздвоение единой личности" — те качества, которые волновали Мережков­ского в его современниках. Гнетущая дисгармоничность как источник предельного общественного разложения раскрыта в об­
разах Петра и Алексея. Но мучительное ощущение человеком
свинского, варварского в себе как бы стимулировало его тяготе­
ние к совершенному очищению. Алексей, как Иваныч и Глеб,— то
низок, то свят. В этой способности к возвышенным порывам
писатель видел светлую перспективу. В своей публицистике он
выразил веру в будущее русской интеллигенции, которую почи­
тал "разумом, сознанием России": "разум, доведенный до конца
своего, ...приходит к идее о Боге", то есть стремится к совершен­
ствованию, и может стать "Лотосом России, как члена Вселенско­
го тела Христова". ч

Вера в такую возможность направляла неорелигиозные ис­кания Мережковского. Церковь, по его мнению, должна была очиститься от своих недугов, зародившихся еще в Петровской эпохе, когда были заложены основы религиозного культа, под­вергнутого критике в статье Мережковского "Теперь или никогда" (1906). Автор считал, что "основной статьей русского законода­тельства" "Божие" (т.е. церковь) "отдано не Богу, а кесарю". "В управлении церковном самодержавная власть действует, по­средством святейшего синода, ею учрежденного". Комментарий этой статьи церковного уложения завершается критическим резюме: "Это значит, церковь не сама гобою управляет, а управ­ляется Государем, и св. синод, "постоянный собор церковный", является только орудием, рычагом, "посредством" которого са­модержавная власть правит церковью. Но тем самым не подвер­гается ли величайшему сомнению свобода церкви, не только внешняя, по отношению к государству, но и внутренняя, по отно­шению к высшим целям ее религиозного бытия, вся живая жизнь церкви как тела Христова".

Снова следует уточнить позицию Мережковского-публициста. Он вовсе не все отрицал в отношении Петра к рус­ской церкви. Она оказалась неспособной помочь царю в его деятельности по приобщению России к культуре, дошла до "чу­довищного религиозного абсурда", "в своей национальной нетер­пимости", объявив все западноевропейские достижения "поганым латинством" и "поганым люторством", утверждая, что "все наро­ды, исключая Россию, от Христа отступили". Поэтому действия императора, взявшего на себя роль патриарха, Мережковский-публицист считал подвигом, а не преступлением.

Эта позитивная оценка явно, однако, отличается от той, что дана в романе. Спокойные доводы разума, правомерные в пуб­лицистики, в художественном произведении были рассмотрены сквозь призму человеческих переживаний. Царя-Антихриста проклинали раскольники. Народ ужасался глумлению над святы­ми мощами, превращению старых монастырей в казармы для солдат-инвалидов. Глубоко религиозный Алексей отвернулся от новой церкви, для которой вера стала "духовным артикулом", подобно воинскому. Писатель сравнивал размещение новых чиновничьих коллегий в старых лалатах московского кремля с копошащимися червями, разъедающими труп.

Автор романа, несомненно, отдал собственные раздумья своему герою — Алексею, который не принял "духовной полити­ки" отца. Само слово "политика" в применении к религии осквер­няло христианские чувства. Петр, считавший, что безбожники подрывают "основание законов, на коих утверждается клятва и присяга властям", стремился верой укрепить самодержавие, основу государства.

Призывая церковь XX века к отъединению от самодержа­вия, Мережковский предполагал и ее полное освобождение от "всех исторических форм государственности, всех мирских вла­стей. Он мечтал о "Новом Граде Божием", где не будет "законов, царств, начальства", а будет лишь "единый Царь царей Перво­священник — сам Господь". Самодержец же, ставя себя над церковью, посягал на место Божие.

"Духовная" политика Петра предстала как нарушение тайны исповеди, фискальство подкупленных деятелей церкви, как пре­дельная жестокость в искоренении старой веры. Архимандрит Федос для доказательства необходимости расправы с расколь­никами прибегнул к вопиющим рассуждениям: "еретикам полезно умереть, и благодеяние им есть, когда их убивают: чем больше живут, тем больше согрешают". Любимец царя Феофан Прокопович предлагал искать явную вину, но за нее рвать людям ноздри и ссылать их на галеры. Оценка Мережковским Феофана Прокоповича была, безусловно, необъективна. Автора не интересова­ли в данном случае его литературные заслуги, вклад в русскую культуру. В романе Феофан Прокопович — лишь выразитель официальной политики Новая церковь не давала духовной опоры верующему. Петр убедился в том, на собственном опыте. Когда царь мучительно размышлял над тем, казнить или нет своего сына, он понял, что к церкви, превратившейся в рабу светской власти, обращаться бессмысленно. Митрополит Стефан и епископ Феофан прикры­лись расхожей фразой; суд церкви — духовный, а "не по плоти и крови". По Мережковскому, еще при Петре церковь устранялась от решения мирских проблем. Сам же писатель, его единомыш­ленники по петербургскому Религиозно-философскому обществу призывали ее к активному вмешательству в жизненные конфлик­ты.

Сходными взглядами Мережковский наделил своего героя

— царевича Алексея, придав его образу ореол мученика и под­вижника во имя поруганной "церкви, ...всего народа христианско­го", изнемогающего под тяжестью непосильных притеснений. Глубоко символична сцена, в которой сын безбожника-царя на­певает на крыше голубятни псалмы Алексея Божьего человека: он "стоял в вышине над черным, словно обугленным лесом, в красном, словно окровавленном небе, весь покрытый, точно одетый, белыми крыльями".

Мечтая о проникновении заветов Христа во все сферы на­родной жизни, Алексей отрицал никонианцев, но был далек от идеализации и старых культовых устоев. В своем священнике — отце Якове — он увидел корыстного человека, защищавшего своего племянника-взяточника, и ни в ком не нашел подлинного духовного пастыря. Глубоко пережитые разочарования будили раздумья о желанной гармонии. Ее достижение Алексей связы­вал с созданием новой церкви, с реализацией того плана, кото­рый автор романа развил потом в статье "Теперь или никогда".

Церковное управление должно было быть построено на со­борном принципе. Осуществись мечта царевича, он продолжил бы линию отца по сближению России со всем миром но уже в области не светской культуры, а религиозной. Так возникла идея

— собрать вселенский собор для воссоединения христиан Зем­ли. Алексей высказал и самую заветную мечту Мережковского: обратить церковь к тяготам россиян, учредить церковный и зем­ский собор, от всего народа выборный. Писателем, как и его героем, владела жажда духовного возрождения всех слоев стра­ны, устроения жизни верхов и низов по единственно справедли­вым заповедям Иисуса Христа. Вот почему Петр воспринимал сына своим идейным врагом.

Первый русский император стремился подчинить государ­ство сильной самодержавной власти. Мысль Алексея о народном единении он расценивал как слабость и недомыслие. Все сбои в государственной машине объяснял непониманием "прямой поль­зы короны". В народе, на который хотел опереться Алексей, Петр видел только чернь, мелких людишек, хотя и эти взгляды рас­крыты в романс неоднозначно. В иные моменты царю присуща забота о своих подданных. Узнав, что на нескольких галерах солдат кормили гнилой солониной, Петр впал в гнев: "Ведь не скоты, а души христианские". Дневник Петра, поражающий энциклопедичностью заключенных здесь сведений, содержал запи­си об учинении мужикам "маленького регула о Законе Божием", "о подкидных младенцах, чтоб воспитывать".

Вместе с тем, Петр не принимал в черни стихийную силу, способную разрушить стройное здание государства, с таким трудом выстроенное им. Ничем из того, что должно было пойти на сотворение этого сложного механизма, он не пожертвовал бы для облегчения участи страждущих масс и отдельной личности. Как оплот новой России он создал свой "Парадиз" — Петербург. В "Зимних радугах" (1908) Мережковский назвал северную столи­цу "воплощением не своей воли" и с ужасающими подробностями описал судьбу строителей этой "исполинской могилы, наполнен­ной человеческими костями". Именно таким предстал Петербург в романе.

Многие персонажи этого произведения были подавлены мрачным, серым, призрачным городом на Неве. Сама природа будто восставала против произвола человека, решившегося победить ее естество. Грозно обрушилось наводнение на Петер­бург, выросший на трясине. Его образ зыбок, искусствен, как многие другие "детища" Петра, демонстрирующие, по мнению писателя, механистичную идею государственности, заимствован­ную у Запада.

"Бесполезные людишки" — раскольники, нищие, монахи — мешали «бороться со старой, темной Россией. Потому появился указ Петра: "Нищих брать на караул, бить батожьем нещадно и ссылать на каторгу, чтоб хлеб не даром ели". Это бесчеловечное распоряжение было несовместимо с духом христианства, с учением Христа, призывавшего в каждом нищем видеть Божье тво­рение. В своем поклонении монархическому единовластию Петр готов был пролить реки крови безвинных.

И если в 1899 году, обратившись к образу Медного Всадни­ка ("Вечные спутники. Пушкин."), Мережковский был полностью на его стороне в конфликте между гением и чернью, то в романе проявилась совершенно противоположная авторская позиция. Но такое автооспаривание было бы неверно объяснять полемиче­ским пылом писателя. Думается, все происходило сложнее: здесь проявилась эволюция его воззрений на историю.

В период написания "Вечных спутников" Мережковский на­ходился еще под обаянием ницшеанской идеи о сверхчеловеке, о гении, противополагающем свою "самовластную волю" "совре­менной культуре, основанной на власти черни, на демократиче­ском понятии равенства и большинства голосов". Евгений в "Медном Всаднике", для автора исследования,— лишь предста­витель ненавистного ему мещанства, комическая фигура, "лю­бовник Параши". Мережковский снимал гуманистический ореол с облика "маленького человека". В пушкинском творчестве высоко ценилось "языческое обожание Я в гуманизме".

В последней части трилогии писатель с совершенно иных позиций истолковал те проявления Петра, которыми восхищался в книге о Пушкине. А спустя несколько лет в "Зимних радугах" (первоначально под назв. "Петербургу быть пусту...", 1908) выра­зил неколебимую верность христианскому гуманизму. Слова поэта о Петре: "Россию поднял на дыбы",— трактовались теперь как скрытое под маской "смиренной похвалы" великое бунтарст- • во. По Мережковскому, царь поднял Россию "на дыбу", подверг­нув отечество пытке в процессе строительства мощного государ­ства.

В романе развит сходный мотив. Алексей говорит: "Велик, велик, да тяжеленек Петр — и не вздохнуть под ним. Сколько душ загублено, сколько крови пролито! Стоном стонет земля!". Немудрено, что у царевича возникла своя программа преодоле­ния варварской жестокости и темной стихии народной жизни.

Мережковский отошел от традиционного представления об Алексее как противнике всего нового, защитнике лишь старой, допетровской Руси. Побывав за границей, царевич не принял заблуждений стариков, утверждавших, что "одна на свете Русь — земля святая, а все остальные народы — поганые". Постепенно созревает идеал Алексея — духовное преображение и единение мира.

Здесь опять ощутимо своеобразное "двойничество". Петр и Алексей, разумеется, не близнецы, но две составляющие одной идеи, Петр принес в Россию "цифирь", навигацию, фортифика­цию, технику и науку. Царевич стремился возродить высокие нравственные принципы, пробудить на родине жажду правды, любви, красоты, именно он, по мысли писателя, провозвестник русского интеллигента, выражал христианское сочувствие к на­роду: "Я народ пожалел".

Следует отметить некоторую тенденциозность авторской оценки Петра. Русский император, действительно, насильственно приписывал нищих, бродяг, солдатских жен к фабрикам и ману­фактурам. Писатель не погрешил против истины, называя новую столицу "исполинской могилой". Но он даже не упомянул о цар­ских преобразованиях гуманитарного характера. Ведь в это вре­мя в России были созданы учебные заведения при олонецких и уральских заводах, цифирные и гарнизонные школы. Петр ценил умного, образованного человека и для него открыл, светлую перспективу — занять иное, чем ранее, место в общественной жизни страны.

Мережковский считал, что только с Алексея началась вели­кая миссия русской интеллигенции по спасению народа. И царь, несмотря на кажущуюся незначительность для него убеждений сына, чувствовал в нем скрытую волю, тот смиренный бунт, которого более всего боялся. Стремясь уничтожить наследника, поскольку он, будто "все разорит, расточит, ...погубит Россию". Петр, истинный диктатор, искал в поступках царевича изо­бличающее его "дело, а дела никакого не было". Оставались лишь слова, слухи, сплетни. Но грозный властитель продолжал свои преследования.

Беспредельная жестокость русского монарха освещена в романс многократно и разнопланово. Но схематизации этого образа нет: личность Петра вовсе не лишена черт, противореча­щих злому началу. Громадный размах завертевшегося пыточного колеса ужасал самого царя, но остановить экзекуцию он не ре­шался. Петру явилось устрашившее его видение, где он был палачом, отрубающим головы лежащим на плахе. В одном из казнимых он узнал Алешу. С мучительными сомнениями в душе Петра человек боролся с политиком. И все же деспот-политик победил. По сути своей духостроительная программа Алексея была направлена на спасение и таких людей, как его отец.

Куда, по версии Мережковского, вел Россию Петр, из любви к механике плененный мыслью "прекратить государство в маши­ну"? Его сыну казалось — на поклонение Антихристу. Сон царе­вича — один из наиболее значительных символических эпизодов всего произведения. Он увидел себя и своего отца, возглавляю­щими в Вербное Воскресение два встречных шествия. Алексей держал за повод "Осля" с сидящим на нем Христом. Народ, од­нако, не узнал Сына Божия. Все лица, землистые, как у покойни­ков, повернулись к другой группе. Собравшиеся шумно приветст­вовали Петра, ведущего невиданного Зверя, на котором помес­тился Хам Грядущий, напоминавший плута Федоску или Петьку-вора, "но гнуснее их обоих". А за ними шла Блудница с чертами лица то ли грешницы Афроськи, то ли языческой Венус. "Дикое шествие* двигалось прямо на Христа. "Вот налетят, раздавят, все сметут — и станет на месте святом мерзость запустения".

Здесь все детали, краски, сравнения очень показательны. Именно "мерзость запустения" ожидала, по Мережковскому, страну, предавшую забвению Заветы Христа, поскольку "наука в развращенном сердце есть лютое орудие делать зло". К такому выводу, кстати сказать, пришел не только Мережковский и не одни символисты. В начале столетия мысль о гибельности "ма­шинной" цивилизации приобрела очень широкое распростра­нение в литературе всех направлений. Представив в романе позицию Алексея, автор развенчивал одновременно и деятель­ность Петра и теории позитивистов XX века. Их философия вос­принималась писателем аналогом мещанства. "Позитивизм... есть утверждение мира, открытого чувственному опыту, как единственно реального, и отрицание мира сверхчувственного, отрицание конца и начала мира в Боге и утверждение бесконеч­ного и безначального мира в явлениях бесконечной и безначаль­ной, непроницаемой для человека среды явлений, середины, посредственности, той абсолютной, совершенно плотной, как Китайская стена, "сплоченной посредственности", того абсо­лютного мещанства, о котором говорят Милль и Герцен, сами не разумея последней метафизической глубины того, что гово­рят",— писал Мережковский в работе "Грядущий Хам" (1905). Мещанин, для которого не существует общечеловеческих ценно­стей, а духовность — пустой звук,— вот Грядущий Хам, Анти­христ, которого ведет за собой на поводу технократическая поли­тика.

При всей жесткости истолкования дела Петра, его образ тем, однако, не исчерпан. Сам царь понял, что все его попытки усовершенствовать государственный механизм кончились не­удачей. Оценивая их, он сравнивал свою практику с костром, разведенным на спине Левиафана. В глазах Петра Левиафан — это косность, необразованность народа. В глазах Мережковского чудовище — символ мнимой культуры, не освященной верой в Добро, Любовь, Красоту.

Петр всегда оставался для Мережковского огромной, непо­стижимой личностью, перед которой писатель преклонялся. (Петра он тоже назвал русским интеллигентом, имея в виду те прогрессивные черты, которые писатель видел в личности перво­го русского царя-реформатора). Не случайно Алексей на смерт­ном одре простил и понял отца, а подьячий Докукин усмотрел в нем помазанника Божия, а не Царя Тьмы. Жестокий правитель, стремившийся насилием привить свет знаний отсталой стране, оказался в руке Господней молотом, разбудившим Россию. И только затем она могла сделать шаг к нравственному подъему, о котором мечтал Алексей.

Мережковский как бы проецировал духовный разлад своего поколения, русского общества тех лет, на эпоху Петра. Так писа­телем был предпринят поиск причин трагического состояния современного общества. В нем снова и с необычной остротой встал вопрос о дальнейшем пути России, снова технократическая лихорадка теснила высокие нравственные устремления, а угроза разрушительной стихии народных масс неизмеримо возросла. Писатель дал свое, во многом субъективное, но и прозорливое осмысление ряда коренных проблем отечественной истории.

Громадный и могущественный народ, рассеянный по бес­крайней, лишенной культурных центров, экономического благоус­тройства территории, всегда нуждался в единении и самосозна­нии. Немудрено, что "русский вопрос" не терял своей актуально­сти. Разные эпохи выдвигали свои, но неизменно антиномиче­ские идеи обновления России. Ее будущее связывалось то с преодолением, то с развитием самобытных для страны форм жизни. Первый "рецепт" предполагал вопиющее насилие, второй — неиссякаемые муки поисков. Мережковский не только объеди­нил в романе оба направления общественного движения, но показал закономерную необходимость смены реформ Петра осмыслением спасительных возможностей, таящихся в недрах отечественного бытия. Позитивные представления царевича Алексея зиждились на основе христианского вероучения, по­скольку в нем писатель нашел необходимый людям призыв к духовному братству и соборному устроению их земного сущест­вования. Неорелигиозные искания Мережковского имели вполне объективный исток.

В одном из писем 1920 года по поводу постановки в БДТ спектакля "Царевич Алексей" А.Блок назвал главное для себя качество Мережковского — его художественную силу: "Не знаю, шире ли там (в Европе) его известность, но она как бы соответст­вует больше тому месту, которое он занимает. Место же это для меня давно и бесспорно определилось: Мережковский — худож­ник". Поэт был, безусловно, прав. Именно благодаря этой силе, проявившейся, в частности, в глубоком психологическом анализе человеческой личности, можно назвать пророческими и сегодня многие предвидения писателя, касающиеся нашего общества. Творчество Мережковского обладало и обладает редкой притяга­тельностью для читателей переломных эпох.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.)

    Автореферат
    Вклад Д. С. Мережковского в русскую культуру колоссален, однако в российских и зарубежных исследованиях присутствуют совершенно противоположные оценки его личности и творчества.
  2. Ежегодная богословская конференция 2002 г богословие

    Документ
    Второе общее заявление и предложение Церквам п. 7. гласит «Восточные православные (нехалкидониты. — О. Д.) согласны, что Православные имеют право применять формулировку «две природы», поскольку согласны различать ‘в одном воображении’.

Другие похожие документы..