Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В результате анализа внешней и внутренней среды Банка ОАО "Уралсиб", а также изучения существующей стратегии управления персоналом, сделан в...полностью>>
'Инструкция'
Запрос котировок по выбору исполнителя на оказание услуг (выполнение работ) по эксплуатации, техническому обслуживанию и ремонту систем автоматическог...полностью>>
'План-конспект'
Підвожу підсумки уроку. Виставляю бали згідно виявлених знань за гру, за усні відповіді, за письмові відповіді. Визначаю негативні і позитивні момент...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится 22 октября 2004 г. в 12 часов на заседании диссертационного совета Д 003.001.01 при Институте экономики и организации промышленного ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

2001

О. ХИРШМАН

РЫНОЧНОЕ ОБЩЕСТВО: ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Еще недавно – в исторических мерках – большинство было склонно приписывать несчастья конкретным и случайным событиям или отдельным, общим и неизменным причинам (таким как человеческая природа или божественная воля). Убеждение в том, что сам социальный порядок может быть существенной причиной ощущения несчастья, стало популярным лишь в Новое время, начиная с ХУШ в. Отсюда известный афоризм Сен-Жюста: “Идея счастья есть нечто новое в Европе”. В те времена признание счастья как чего-то, что может быть запроектировано путем изменения социального порядка, было новаторством, к реализации которого автор приведенных слов и его якобинские друзья отнеслись с глубоким убеждением.

Идея социального порядка, который поддается совершенствованию, появилась с представлением: действия и решения людей могут повлечь непредвиденные последствия. По существу второе представление было сформулировано таким образом, чтобы нейтрализовать первую идею. Оно позволяло полагать, что даже блестяще спроектированные институциональные изменения могут привести к непоправимый результатам, - благодаря непредвиденным следствиям или “результатам, противоположным намерениям”. И все же нельзя утверждать, что с самого начала обе идеи сталкивались между собой. Во всяком случае, идея общества, которое может быть усовершенствовано, расцвела и появилась вскоре после Французской революции, выступив в маске решительной критики социального и экономического порядка капитализма, возникшего на пороге XIX в.

Здесь я попытаюсь описать прежде всего близкую связь и одновременно противоположность между ранними аргументами в пользу рыночного общества и более поздней решительной критикой капитализма. Затем будет описано противоречие между данной критикой и очередным диагнозом несчастий, затрагивающих современное капиталистическое общество. Но вторая разновидность критики будет побеждена ее же оружием - еще одним комплексом идей. Во всех трех случаях мы имеем дело с полным отсутствием коммуникации между противостоящими тезисами. Иначе говоря, родственные интеллектуальные формации нисколько не осознавали взаимного существования. Подобное незнание близких родственников - цена, которую платит идеология за собственную самоуверенность.

Теория doux - commerce

Вначале я позволю себе кратко напомнить комплекс идей и надежд, сопутствовавших экспансии рынка и развитию торговли с ХVI по ХVШ в. Я хотел бы остановиться на том, какие следствия для гражданина и гражданского общества надеялись получить от развития торговли. Убеждение в том, что торговля обладает большим цивилизующим значением, стало в середине ХVIII банальностью, хотя Руссо выступил против нее. Я позволю себе процитировать ключевое положение Монтескье, помещенное в сочинении “О духе законов”: “Можно считать общим правилом, что везде, где нравы кротки, там есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки”. Связь “кротких нравов” с торговлей здесь представлена как взаимоукрепляющая, но спустя несколько предложений Монтескье не оставляет никаких сомнений о характере причинной зависимости: “Торговля … шлифует и смягчает варварские нравы: это мы видим ежедневно”1.

Такой способ восприятия влияния развития торговли на общество был общепринятым почти на всем протяжении ХVIII в. Он акцентирован в двух известных историях прогресса – “Взгляде на прогресс общества в Европе” (1769) У. Робертсона и “Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума” (1793-1794) Кондорсе. Робертсон повторяет почти буквально Монтескье: “Торговля ... укрощает и смягчает человеческие нравы”. Кондорсэ, критик политическим идей Монтескье, в этом отношении он верно следовал за ним: “Нравы смягчались ... благодаря влиянию духа коммерции и промышленности, врага жестокостей и потрясений, изгоняющих богатство”2.

Одно из наиболее сильных утверждений сформулировал в 1792 г.

Т. Пейн в “Правах человека”: “Торговля - это система мира, и она действует таким образом, чтобы род людской стал более сердечным, а народы и отдельные индивиды полезными друг для друга... Изобретение торговли ... остается до сих пор самым крупным шагом в направлении всеобщей цивилизованности, которая непосредственно не связана с моральными принципами” 3.

Каким же был конкретный смысл пресловутой douceur - политеса, мягкости, хороших манер и сердечности? В литературе ХVIII в. об этом почти ничего не говорится, возможно потому, что современникам это казалось самоочевидным. Наиболее подробное описание исходит от некого Сэмюэля Рикарда. Опубликованное в 1704 г. оно многократно переиздавалось на протяжении последующих 80-ти лет.

“Торговля связывает людей между собой благодаря тому, что они становятся взаимно полезными. Благодаря торговле моральные и физические страсти заменяются интересами... Торговля обладает особыми свойствами, отличающими ее от всех остальных занятий. Она настолько сильно влияет на чувства людей, что из прежде гордого и высокомерного делает неожиданно мягкого, кроткого, учтивого и услужливого человека. Благодаря торговле человек приобретает рассудительность, честность и хорошие манеры, учится быть смышленным и сдержанным на словах и в делах. Человек избегает нехороших поступков, поскольку знает, что для удачи в делах нужны рассудительность, благоразумие и честность. По крайней мере, в своем поведении он стремится соблюдать приличие и уважение к другим людям для того, чтобы не вызвать неблагоприятных мнений со стороны тех, с кем придется встречаться сегодня или завтра. Он не осмелится выставить себя на посмешище из-за опасения потерять доверие у других людей. Тем самым в обществе удается избежать скандалов, из-за которых оно могло бы сокрушаться при иных обстоятельствах” 4 .

Смягчение человеческих нравов и человеческой природы Д. Юм и

А. Смит несколько позже приписывали распространению торговли и промышленности. Они составили реестр добродетелей, которые, по их мнению, обусловливаются и укрепляются торговлей и промышленностью: старательность, упорство (противоположность лени), бережливость, точность и честность. Видимо, последняя добродетель наиболее существенна для функционирования рыночного общества.

Так появилось не только устойчивое убеждение в том, что общество, в котором рынок есть главный механизм удовлетворения человеческих потребностей, будет создавать значительное количество новых богатств на основе разделения труда и технического прогресса. В качестве побочного продукта или внешнего эффекта появилась более “смирная” разновидность человека: честный, достойный доверия, систематичный, дисциплинированный, дружелюбный, способный к поддержке других людей, всегда готовый к поиску решения конфликтов и нахождению согласия. В свою очередь, новая разновидность человека облегчит действие рынка. На ранних фазах капитализм был весьма неустойчивым. Это объясняется необходимостью соответствия тем элементам докапиталистической ментальности, которые остались после феодализма и других “примитивных и варварских” эпох. Но благодаря культивированию торговли и промышленности капитализм создаст комплекс психических установок и моральных склонностей, которые достойны подражания. Одновременно они будут влиять на дальнейшее распространение системы. И действительно, в некоторые периоды темп и стихийность экспансии капитализма придавали такому предположению значительную вероятность.

Теория саморазрушения

Что же произошло с проектом XVIII в? Я пока откладываю эту тему для последующего разбора, а сейчас займусь другой группой идей. Ее предшественников нетрудно обнаружить среди марксистских и консервативных мыслителей. Один из представителей современной политической экономии тщательно проанализировал данный тезис. Ф. Хирш

недавно опубликовал популярную книгу “Социальные пределы развития экономики”5. Развивая аргументацию, Хирш формулирует следующие главные тезисы:

1. Типичный для капитализма акцент на личные интересы и собственность затрудняет производство публичных благ и гарантии сотрудничества (особенно на поздних стадиях развития капитализма), необходимых для функционирования системы (глава 11).

2. По мере роста значения макроэкономической политики (по кейнсианским или другим образцам) ее авторы вынуждены все больше руководствоваться “всеобщими”, а не индивидуальными интересами. Однако

система, базирующаяся на единичных интересах, не обладает механизмами, гарантирующими выработку надлежащих мотивов поведения. Если такие мотивы все же появляются, они образуют пережитки прежних систем ценностей, подверженных “эрозии”.

3. Такие социальные добродетели как “истина, доверие, согласие, самоограничение, чувство долга” необходимы для функционирования “индивидуалистической экономики, основанной на контракте” и в значительной степени вытекают из религиозных убеждений. Однако “индивидуалистическое и рационалистическое основание рынка подрывает религиозный фундамент”. 6

Последнее утверждение совершенно противоречит прежнему понимаю

торговли и ее полезной роли. Во-первых, многие мыслители ХVII-ХVIII вв.

были убеждены в том, что должны принимать человека “таким, каким он есть на самом деле”, как существо в значительной мере бесчувственное к императивам морали и предписаниям религии. В рамках данной пессимистически-реалистической оценки человеческой природы мыслители двигались в направлении открытия “интереса” как принципа, способного заменить “любовь” и “милосердие” в качестве основания общества. Во-вторых, в той мере, в которой обществу нужны моральные ценности “истины, доверия и т.д.”, эти мыслители лелеяли надежду: данные ценности не будут подвергаться эрозии, наоборот - они будут вырабатываться функционированием, практикой и стимулами, действующими в рамках рынка. Следовательно, Хирш - лишь один из последних представителей теории саморазрушительных склонностей, культивируемых рынком и капитализмом. Оглянемся назад для ответа на вопрос: существовал ли вообще когда-либо контакт между двумя противоположными взглядами на моральные следствия торговли и капитализма? Нет сомнения в том, что идея “Капитализм как социально-экономическая система содержит в себе зародыш собственной гибели” есть краеугольный камень марксистской мысли. Однако для Маркса эта метафора относилась к социально-экономическим следствиям системы. Некоторые свойства капиталистической системы должны были привести к социалистической революции классово сознательного и боевого пролетариата. Иначе говоря, Маркс не обязан был открывать механизмы, которые будут подрывать изнутри капиталистическую систему. Маркс не был первым, заметившим это явление. Почти за сто лет до него такая констатация, - суть консервативной реакции на развитие рыночного общества - формулировалась Болингброком и его окружением, оппозицией к Уальпилю и правительству вигов. Заново эта тема была поставлена в начале XIX в. романтическими и консервативными критиками промышленной революции.7

Однако способность капитализма “доминировать” над всеми традиционными и высшими ценностями не рассматривалась как угроза для него самого. Правда, нередко полагали, что мир, сформированный капитализмом, становится все более нищим в сфере духа и культуры. Для описания влияния капитализма на извечные формы социальной жизни использовались метафоры от “разложения” через “эрозию”, “коррозию”, “порчу”, “проникновение” до “вторжения” и “истребительного рынка” (по

К. Поланьи).

Но едва капитализм был признан непобедимой силой, безудержные успехи которого вызывали просто шок, как появилась идея: он рано или поздно свернет себе шею, подобно всем остальным победителям! Капитализм может способствовать не только коррозии традиционного общества с присущими ему ценностями, но и разлагать ценности, которые имели фундаментальное значение для успеха и сохранения капиталистического общества.

Простейшую модель самоубийства капитализма можно назвать сценарием “красивой жизни”, в отличие от самоподтверждающей модели doux-commerce. На первых фазах для успеха капитализма требуется, чтобы капиталисты были крайними скопидомами и жили крайне скромно в целях обеспечить процесс накопления. Однако в определенный момент, связанный с накоплением рост богатства начинает ослаблять дух бережливости. Все более слышны голоса “Даешь красивую жизнь!”. Но едва этот лозунг реализован, прогресс капитализма остановится.

И в таком выводе нет новизны. Идея о том, что накопление богатств подрывает процесс их производства, существовала на протяжении всего ХVIII в., от Д. Уисли до Монтескье и А. Смита. Рассуждения подобного типа стали модными после выхода исследования М. Вебера “Протестантская этика и дух капитализма”. Они просто не осознавали, что извлекают из нафталина старую морализирующую историю: как еще в Древнем Риме республиканские добродетели сдержанности, гражданской гордости и мужества вначале способствовали победам и захватам новых территорий и т.д.

Непритязательная диалектика этой истории до сих пор остается привлекательной. Правда, она давно отброшена как объяснение заката и падения Рима. Попытки объяснить капитализм и предсказать его упадок в тех же категориях заслуживают подобной судьбы по многим основаниям. Упомяну одно: главная роль приписывается вначале становлению, а затем упадку значения индивидуальной бережливости; совершенно упускаются из виду переменные, имеющие ключевое значение - экономичность предприятий, технологические инновации и предприимчивость, не говоря уже об институциональных и культурных факторах.

Есть и менее механистичные шаблоны тезиса о саморазрушении. Наиболее известным является положение, сформулированное И.Шумпетером в книге “Капитализм, социализм,. демократия”. Вторая часть книги называется “Может ли устоять капитализм?” На этот вопрос Шумпетер отвечал преимущественно отрицательно. Причем не вследствие неразрешимых проблем, а вследствие роста вражды к нему многих социальных слоев, особенно интеллектуалов. В контексте этого вывода Шумпетер пишет: “Капитализм порождает нормы интеллектуальной критики, которые после ликвидации морального авторитета большинства институтов обращаются в конечном счете против него самого. Буржуа неожиданно замечает, что рационалистическая установка не заканчивается на титулах королей и пап, а с такой же силой атакует частную собственность и всю систему буржуазных ценностей”. 8

Здесь мы имеем дело с более общим выводом на тему саморазрушения. Но убедительнее ли он? Капитализм сводится к роли чародея, который не может остановить механизм, и в конечном счете губит врагов и себя. Это представление могло соответствовать убеждениям Шумпетера. Не следует забывать, что его происхождение связано с Венской культурой эпохи “конца века”, для которой самоубийство было повседневностью. Те, кто не укоренен в данной традиции, совсем не обязательно должны считать приведенные аргументы убедительными. Более того, можно подчеркнуть: наряду с механизмами саморазрушения надо учитывать и элементарные силы воспроизводства и самосохранения.

Конечно, взгляды Шумпетера можно сделать более убедительными. Эту идею развивала другая группа еврейских интеллектуалов, эмигрировавших в США в 1930-е гг. – представители критической теории Франкфуртской школы. Оставаясь в рамках марксистской традиции, они уделяли большое внимание идеологии как ключевому фактору исторического развития. Главной фигурой данной группы был М.Хоркхаймер. В “Затмении разума” он дает идеалистическую интерпретацию несчастий и бед западной цивилизации. По мнению Хоркхаймера, при капитализме частные интересы становятся решающими и детерминируют агностицизм в отношении вечных ценностей. В итоге разум сводится к чисто инструментальной роли, ограниченной решениями о средствах для достижения произвольно установленных целей. А в прежние времена разум и вера использовались и для формулировки целей человеческих действий: ключевые понятия свободы, равенства и справедливости. Но едва утилитарная философия и частный интерес прочно уселись в седле, разум начал терять эту способность. Тем самым “...прогресс субъективного разума уничтожил теоретические основания мифических, религиозных и рационалистических идей, несмотря на то, что цивилизованное общество до сих пор существует благодаря остаткам этих идей”. А далее рыдание по поводу возвышенных идей и ценностей, начиная от свободы и человечности и кончая “радостью от цветка и благоуханного воздуха ... которые, наряду с физической силой и материальными интересами, способствовали поддержанию целостности общества ... но которые, однако, были подорваны вследствие формализации разума”9 .

Мы имеем дело с одной из наиболее ранних версий тезиса Хирша об “исчерпании морального наследства капитализма”. Нетрудно догадаться, почему эта идея была забыта за период всего в 30 лет, разделяющих Хирша от Шумпетера и Хоркхаймера. Для западного мира то был период длительного экономического роста и политической стабильности. Казалось, что капиталистическое рыночное хозяйство преодолело склонность к самоубийству благодаря кейнсианству, планированию и социальному государству. Однако ощущение кризиса, типичное для 1930-1940 гг., снова появилось в 1970-е гг. Частично оно было следствием массовых движений конца 1960-гг.

Не удивительно, что пессимистические идеи возродились. Поражает то, что их даже не пытались связать с надеждами XVIII в. Одна из причин - практическое исчезновение тезиса doux-commerce в XIX в. Другая причина -

преобразование тезиса в форму, при которой невозможно распознать его исходный и действительный смысл. Поэтому надо рассказать историю этих отсутствия и преобразования.

Закат теории doux-commerce в конце ХVIII века

Легче всего согласиться с обоснованием заката теории doux-commerce в XIX в., согласно которому она пала жертвой промышленной революции. Безусловно, экспансия торговли в прежние столетия обычно была разорительной для многих индивидов и стран Африки, Азии и Америки, ставших предметом европейской экспансии. Вместе с промышленной революцией начала разоряться и Европа. Многочисленные группы трудящихся становились безработными, их опыт становился бесполезным. Все социальные классы охватила низменная страсть к обогащению. По мере распространения этих явлений росло ощущение того, что в сердце капиталистической экспансии появилась новая революционная сила. Эта сила определялась как дикая, необузданная и неумолимая. Лишь в отношении внешней торговли время от времени высказывали спорадические рефлексии: расширение сферы контактов повлечет за собой не только взаимную материальную пользу, но и весьма тонкие побочные следствия в сфере морали и культуры - обогащение ума, улучшение взаимопонимания и мир10. Но о промышленности и торговле в отдельной стране все соглашались с тем, что дело идет к распаду прежнего общества, ослаблению и дезинтеграции (а не укреплению) социальных и эмоциональных связей.

Правда, время от времени в разных странах можно было расслышать эхо прежнего представления: густая сеть взаимных отношений и обязательств, возникающих в результате рынка, есть способ интеграции гражданского общества. В такой плоскости вспоминается Э. Дюркгейм и его “Разделение общественного труда”. Он доказывал (не всегда последовательно), что углубление разделения труда в современном обществе действует как специфический субститут “группового сознания”, которое прочно соединяло примитивные общества: “Именно разделение труда поддерживает целостность социальных агрегатов высшего типа”. И все же в соответствии с проницательным анализом Дюркгейма, обусловленные разделением труда сделки сами по себе не достаточны для появления указанного субститута. Решающую роль играют многочисленные и, как правило, ненамеренные связи, возникающие между людьми и способствующие взаимным обязательствам. Такие связи возникают вследствие торговых сделок и обязательств, вытекающих из контрактов 11.

Созданная Дюркгеймом конструкция является более сложной и действует более опосредованно, чем концепции Монтескье и Д. Стюарта. Рыночные сделки, мотивированные индивидуальными интересами, нисколько не способствуют превращению общества в мирное и цивилизованное. Дюркгейм высказывает много резких слов, совершенно отличающихся от представления об интересах, типичного для ХVII-ХVIII вв.

Позиция Дюркгейма располагается между прежним представлением, согласно которому действия по реализации интересов создают основы социальной интеграции, и более близкой к современности критикой атомизации и разложения социальных связей, обусловленных рыночным обществом. Дюркгейм нигде детально не разъясняет, каким же образом может возникнуть “солидарное” общество на основе разделения труда. В конце жизни он изменил свои взгляды на более активистские и уже не надеялся на разделение труда как механизм социальной интеграции, подчеркивая роль морального воспитания и политического действия 12. Но в дальнейшем я постараюсь доказать, что столь амбивалентная позиция обладает достоинствами, а идея, согласно которой социальные связи (при благоприятных обстоятельствах) могут быть привиты экономическим сделкам, заслуживает глубокого анализа.

Позиция Г. Зиммеля тоже амбивалентна. Никто не писал более убедительно о том, что свойства денег способствуют отчуждению. Но Зиммель подчеркивал и интегрирующие функции конфликта в современном обществе и оценивал конкуренцию как институт, оживляющий эмпатию и укрепляющий социальные связи. Но не между конкурентами как таковыми, а между конкурентами в целом и клиентом - третьим важным участником обмена, о котором часто забывают 13.

Зиммель сближается с Дюркгеймом в том смысле, что тоже открывает в структурах и институтах капиталистического общества функциональные эквиваленты элементарных связей обычая, которые (по идее) поддерживали единство традиционного общества. В другом месте он показывает, что в современном обществе развитое разделение труда и значение кредита для действия экономики одновременно укрепляют высокий уровень доверия в общественных отношениях 14. Так меньшинство получило поддержку со стороны знаменитых мыслителей. Их фундаментальный вклад в социальные науки (пример - хотя бы дюркгеймовская “аномия”) обеспечивал аргументами большинство.

Присмотримся к американской сцене для контраста, как правило, пессимистическому анализу капитализма европейскими социологами. Здесь можно увидеть группу ученых, начиная с Д.Г. Мида, Ч. Кули, Э. Росса и кончая молодым Д. Дьюи конца ХIX – начала ХХ вв. В отличие от европейских коллег, их не интересовали проблемы социальной дезинтеграции. Они хотели понять: что же поддерживает единство общества столь успешно? Было изобретено понятие “социального контроля”. Ключевое значение в нем приписывалось небольшим размерам, непосредственным отношениям и способностям разных групп успешно поддерживать нормы и правила15. Характерно, что экономические отношения практически не упоминаются как источник поведения, способствующий социальной интеграции.

То же самое можно сказать о социологии Т. Парсонса. Существуют принципы, которые удерживают в рамках мошенничество на рынке. Парсонс называл их “ориентацией на группу”, полагая, что она в той или иной степени существует в любом обществе. Парсонс не считал, что указанные нормы вытекают из самого рынка. Система Парсонса сконструирована из жестких дихотомий. И в ней невозможно появление множества “универсальных” (по определению) связей между рыночными сделками. У Парсонса речь идет о “партикулярных” и “дисперсных” явлениях типа дружбы и вообще любых приватных связей между людьми 16.

Это социологи. Экономисты в конечном счете остались верны либо традиции критики капитализма либо традиции его защиты. Но разве не должны были апологеты быть заинтересованными в поддержке идеи, согласно которой акты купли-продажи, характерные для развитых рыночных обществ, выковывают разнообразные связи доверия, дружбы и обобществления, тем самым поддерживая интеграцию общества? Отсутствие такого хода рассуждений в экономической литературе имеет много причин. Во-первых, экономисты стремились следовать за естествознанием с точки зрения количественной точности. Поэтому они не видели пользы в нестрогих (“туманных”) спекуляциях на тему о влиянии экономических сделок на интеграцию. Во-вторых, большинство экономистов было воспитано в традициях классической политической экономии. Они свысока относились к тревоге социологов, обусловленной губительными следствиями капитализма. Экономисты квалифицировали эти следствия как неизбежную скоропреходящую цену, которую надо заплатить за обретение длительной пользы.

Но главное объяснение – иное. Экономисты, выступавшие в пользу рынка, не могли связывать себе руки возможностью аргументации об интегрирующих следствиях рынка: такие аргументы не могут быть сформулированы для рынка, где существует совершенная конкуренция. Утверждение экономистов о рациональности и максимилизации благосостояния истинно для рынка, на котором множество анонимных участников, располагающих полной информацией. Для них цены есть внешняя данность, на которую нет никакого влияния. Такие рынки функционируют без личных контактов участников. Иначе говоря, при совершенной конкуренции нет места для торгов, рекламации и уступок. Стороны не обязаны входить в длительные контакты, благодаря которым они лучше познают друг друга. Ясно, что данный аспект рынка (образование связей) может приобрести важность тогда, когда мы имеем дело с отступлениями от модели идеальной конкуренции. На самом деле такие отступления существуют постоянно. Тем не менее прорыночно настроенные экономисты обычно не выходят за рамки схемы. Они либо указывают на соглашения между продавцами, вслед за А. Смитом обсуждая их как “заговоры против общества”, либо пренебрегают данными отклонениями, представляя несовершенную конкуренцию как нечто такое, что незначительно отклоняется от идеала. Так, экономисты стремятся придать рынку экономическую легитимность, жертвуя социологической легитимизацией. По отношению к последней всегда можно выдвинуть претензии, поскольку большинство рынков функционирует в действительном мире 17.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга

    Книга
    В книге анализируются узловые пункты концепции А. Хиршмана — одного из главных представителей «исторической школы» в социологии, экономической теории, политологии, теории организации и управления.
  2. Глеб Владимирович Носовский Математическая хронология библейских событий

    Книга
    Книга посвящена одному из важных и интересных вопросов математической хронологии – исследованию хронологии событий, описанных в Библии. Наряду с формальными результатами эмпирико статистического анализа, авторы приводят также и некоторые
  3. Сорокин П. А. С 65 Человек. Цивилизация. Общество / Общ ред., сост и предисл. А. Ю. Согомонов: Пер с англ

    Документ
    В сборнике впервые осуществлена попытка дать целостное представление о твор­честве одного из основоположников русской и американской социологических школ Питирима Александровича Сорокина (1889— 1968).
  4. Содержание (80)

    Книга
    развернутое выражение в самом крупном из всех гносеологических сочинений философа. Свой спор с Локком Лейбниц иногда сравнивал с дискуссией, происходившей
  5. Джон локк сочинения в трех томах том 1

    Книга
    В историю философии Джон Локк вошел как основоположник эмпирико-материалистической теории познания Нового времени. Историческая роль его состояла также в том, что он концептуально оформил доктрину либерализма как прогрессивную буржуазную

Другие похожие документы..