Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Отдел образования информирует, что в рамках организации воспитательно-идеологической работы каждое учреждение образования проводит систематическую де...полностью>>
'Доклад'
Тема «Новая школа – приоритет государства, общества, бизнеса» отражает основную идею национальной образовательной политики – консолидацию общества на...полностью>>
'Бюллетень'
Сноска. Наименование с изменением - Нормативное постановление Верховного Суда Республики Казахстан от 11 июля 2003 года N 6.   Верховный Суд Республи...полностью>>
'Документ'
российско-немецкое СП (ведущий экономист по налогообложению); госналогинспекция (отдел налогообложения предприятий всех форм собственности, налоговый...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Б. М. Гаспаров. Еще раз о функции подтекста в поэтическом тексте (”Концерт на вокзале”)

КОНЦЕРТ НА ВОКЗАЛЕ

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит.
Но видит Бог, есть музыка над нами, —
Дрожит вокзал от пенья аонид,
И снова, паровозными свистками
Разорванный, скрипичный воздух слит.

Огромный парк. Вокзала шар стеклянный.
Железный мир опять заворожен.
На звучный пир, в элизиум туманный
Торжественно уносится вагон.
Павлиний крик и рокот фортепьянный.
Я опоздал. Мне страшно. Это сон.

И я вхожу в стеклянный лес вокзала,
Скрипичный хор в смятеньи и слезах.
Ночного хора дикое начало
И запах роз в гниющих парниках,
Где под стеклянным небом ночевала
Родная тень в кочующих толпах.

И мнится мне: весь в музыке и пене,
Железный мир так нищенски дрожит.
В стеклянные я упираюсь сени.
Горячий пар зрачки смычков слепит.
Куда же ты? На тризне милой тени
В последний раз нам музыка звучит.

1921

“Концерт на вокзале” стал одним из самых популярных текстов среди исследователей поэзии Мандельштама. Стихотворение представляет собой замечательный образец акмеистической поэтики, редкий по насыщенности разнообразными подтекстами — литературными, иконографическими, историческими, мифологическими, биографическими, музыкальными — и по степени слитности, с какой весь этот материал приведен к единству, цельность которого интуитивно ощущается читателем. Вот почему исследовательская работа над этим стихотворением сделалась своего рода испытательным полем, на котором демонстрируются и проверяются приемы анализа полифонической словесной ткани. Первые опыты такого анализа дали Л.Я.Гинзбург и К.Ф.Тарановский. В статье Гинзбург была впервые отмечена аллюзионная фактура “Концерта на вокзале”. Работа Тарановского значительно расширила и отчасти уточнила круг подтекстов, служащих смысловым фоном этого произведения Мандельштама. Тарановскому принадлежит первая попытка целостной интерпретации смысла стихотворения на основании используемых в нем аллюзий. Вместе с тем этот анализ послужил одной из важнейших иллюстраций общих принципов поэтики подтекстов, описанию которых была посвящена книга Тарановского.

Следуя этой традиции, Омри Ронен поместил сжатый, но необычайно содержательный анализ “Концерта на вокзале” во вводной части своей книги, в качестве иллюстрации своего метода анализа подтекстов. Ронену удалось значительно расширить число потенциальных источников, на которых строится это стихотворение. Вместе с тем такое расширение смыслового горизонта делает задачу интерпретации “Концерта на вокзале” как целого все более затруднительной.

С одной стороны, смысловые контуры произведения расплываются; становится все труднее ориентироваться в бесконечном потоке близких и далеких, спорных и бесспорных источников, подтекстов, аллюзий, все труднее осмысливать связи между всеми этими многообразными компонентами и роль их в составе целого; поэтический текст теряет смысловую перспективу и пропорции, превращаясь в своего рода “энциклопедию” литературных источников.

С другой стороны, обращение к столь многочисленным и различным по своему смыслу и происхождению источникам, лежащим в субстрате поэтического текста, открывает широкие возможности для произвольной интерпретации, все более удаляющейся от очевидного, лежащего на поверхности текста и подсказываемого читательским “здравым смыслом” впечатления. Смысл различных подтекстов потенциально указывает в самые разные, нередко прямо противоположные стороны; равнодействующая всех этих бесчисленных смысловых векторов может с легкостью повернуться в любую сторону, в зависимости от акцентов, расставляемых самим исследователем. Иллюстрацией такого явления может служить недавно вышедшая работа Г.Фрейдина. В главе, озаглавленной “Mandelshtam’s and the Commune’s Train”, Фрейдин добавляет к уже известным подтекстам целый ряд своих собственных интересных наблюдений и даст на их основе свою интерпретацию стихотворения. Оптимистический характер этой интерпретации (старый мир отбывает в Элизиум памяти, где он может теперь благополучно пребывать, уживаясь с новой реальностью, которую провозглашает свисток паровоза из революционной песни, летящего в Коммуну), как кажется, явно расходится и с общим мрачным колоритом стихотворения, и с проходящими в нем многообразными эсхатологическими образами. Таким образом, удачный анализ отдельных компонентов художественной ткани стихотворения, и в частности присутствующих в нем более или менее явных подтекстов и аллюзий, сам по себе не обеспечивает успешного соединения этих компонентов в целостную интерпретацию.

Настоящая работа, следуя сложившейся традиции анализа “Концерта на вокзале”, имеет двойную цель. Прежде всего, ее задачей является интерпретация этого необычайно сложного стихотворения Мандельштама. Предлагаемый здесь анализ не стремится исчерпать все уже открытые или вновь обнаруживаемые источники и подтексты “Концерта на вокзале”. Я считал своей главной задачей показать — во многом на основании уже проделанной аналитической работы, — как работают эти источники в том уникальном единстве, которое представляет собой стихотворение Мандельштама, как их изначальный смысл преображается и перестраивается, адаптируясь к новым, возникающим в поэтическом тексте семантическим связям. Для этого нам зачастую понадобится вновь рассмотреть уже хорошо изученные мотивы и их соединения, пытаясь разобраться в том, как все эти элементы “уживаются” в фактуре одного стихотворения, в чем смысл и каковы последствия их соположения в одной текстуальной “рамке”.

Вторая часть задачи, поставленной в этой работе, состоит в том, чтобы привлечь внимание к проблемам интертекстуального анализа в целом и анализа поэзии Мандельштама в частности. Анализ такого сложного произведения, каким является стихотворение Мандельштама, заставляет задаться вопросами более общего характера: какими должны быть критерии отбора и формы использования внетекстовой информации при анализе поэтического текста? Каким образом внетекстовой — интертекстуальный и контекстуальный — материал приобретает определенные функции в рамках текста и становится частью его смысла?

Эти и связанные с ними вопросы, в их общем значении, обсуждаются в Послесловии к настоящему изданию. Однако “Концерт на вокзале” дает исключительно благодарную почву для конкретизации теоретических суждений, для воплощения их в конкретные ходы мысли исследователя, по которым развертывается осмысление и интерпретация произведения литературы. Поэтому свой анализ я стремился построить таким образом, чтобы его ход и результаты соотносились с общими проблемами анализа смысловой фактуры литературного текста.

* * *

Как известно, в основе поэтической картины, нарисованной в стихотворении, лежит вполне определенная житейская ситуация: симфонические концерты, дававшиеся по воскресеньям в зале вокзала в Павловске. Несколько лет спустя после написания стихотворения (в 1925 г.), в своей прозе, Мандельштам дал развернутое изображение этой сцены в качестве одного из иконографических образов рубежа века; повесть “Шум времени” открывалась главой “Музыка в Павловске”:

В двух словах — в чем девяностые года. — Буфы дамских рукавов и музыка в Павловске; шары дамских буфов и все прочее вращаются вокруг стеклянного Павловского вокзала, и дирижер Галкин — в центре мира.

В середине девяностых годов в Павловск, как в некий Элизий, стремился весь Петербург. Свистки паровозов и железнодорожные звонки мешались с патриотической какофонией увертюры двенадцатого года, и особенный запах стоял в огромном вокзале, где царили Чайковский и Рубинштейн. Сыроватый воздух заплесневших парков, запах гниющих парников и оранжерейных роз и навстречу ему — тяжелые испарения буфета, едкая сигара, вокзальная гарь и косметика многотысячной толпы

Прозаическая картина сохраняет множество образных деталей, восходящих к стихотворению: тут и округлость стеклянного купола вокзала (броская архитектурная деталь, визуальная наглядность которой еще более усиливается мотивом “шаров” и “буфов” дамских рукавов); и смесь музыки с паровозными свистками; и образ “Элизия”, подкрепляемый такими “загробными” (или, вернее, “кладбищенскими”) деталями, как сырость “заплесневших парков”, запах гниения и “оранжерейных роз”. Кладбищенская аура придаст картине “элегическую” интонацию: читатель с первой страницы чувствует, что его приглашают вслушаться в шум ушедшего времени. (Ниже мы увидим, что ассоциация с жанром элегии обретает в стихотворении гораздо более конкретный и мощный смысловой потенциал.) Сам факт сохранения всех этих деталей в прозаическом рассказе говорит об их важности для образа “концерта на вокзале”. В этом смысле прозаическое описание не просто “разъясняет” смысл ситуации, которая в стихах выступала в более конденсированном виде, — оно помогает заметить важные для авторского замысла смысловые акценты, которые должны быть учтены при анализе стихотворения.

Стихотворение “Концерт на вокзале” показывает нам эмблематическую ситуацию “девяностых годов”, какой она предстает взгляду в “1921″ году, после лет гражданской войны и военного коммунизма. Это картина пустоты, тишины, запустения — картина смерти. Стеклянный купол вокзала, сквозь который просвечивало звездное небо, являл собою живое воплощение мифологического образа “небесной тверди”. Теперь купол покрыт грязью (”твердь кишит червями”), и звезды больше не видны; исчезновению звезд со стеклянного “небосвода” соответствует замолкание “музыки сфер”, в былые времена раздававшейся под этим звездным куполом. (Заметим попутно, что образы “небесной тверди” и “музыки сфер” отсылают к античной астрономии; эта ассоциативная связь придает вокзальному куполу еще одну образную проекцию: он являет собой подобие башни обсерватории.) Звездное “пение аонид” отлетает в запредельные сферы, в Элизиум, с его “стеклянным небом” (к этому образу нам еще предстоит вернуться). Здесь же — купол, кишащий червями, из небесного свода превращается в свод могильного склепа (этот образ подкрепляется, конечно, и такой деталью, как “запах роз в гниющих парниках”).

Не углубляясь пока в многослойную фактуру стихотворения, отметим прежде всего явные аллюзии, лежащие на поверхности и рассчитанные на немедленное восприятие и понимание их читателем. Стихотворение обрамляется перифразами из двух хрестоматийно знаменитых произведений русских поэтов прошлого века: лермонтовского “Выхожу один я на дорогу” и тютчевского “Я лютеран люблю богослуженье”. Строка лермонтовского стихотворения (”И звезда с звездою говорит”) получает у Мандельштама “отрицательный” ответ-отголосок. Стихотворение Тютчева входит в “Концерт на вокзале” своей заключительной строкой, которую Мандельштам перифразирует в соответствии со своей главной темой. В этом стихотворении образ “пустого” лютеранского храма получал смысл эсхатологического символа:

Я лютеран люблю богослуженье,
Обряд их строгий, важный и простой —
Сих голых стен, сей храмины пустой
Понятно мне высокое ученье.

Не видите ль? Собравшися в дорогу,
В последний раз вам вера предстоит:
Еще она не перешла порогу,
А дом ее уж пуст и гол стоит, —

Еще она не перешла порогу,
Еще за ней не затворилась дверь…
Но час настал, пробил… Молитесь Богу,
В последний раз вы молитесь теперь.

Отсылка к этому стихотворению придает вокзалу, с его куполом, еще одну образную проекцию: опустевший вокзал являет образ (лютеранского) храма. Соположение этого образа с картиной могилы/склепа, предстающей в начале стихотворения, придает тютчевскому “богослуженью” более конкретный образ заупокойной службы, еще более усиливающий эсхатологический резонанс между стихотворением Мандельштама и его подтекстом.

Общий смысл рассмотренных двух поэтических подтекстов вполне понятен; однако некоторые потенциальные вопросы остаются пока без ответа. Столь явные отсылки к Лермонтову и Тютчеву инкорпорируют в смысловую фактуру стихотворения не только соответствующие подтексты, но сам образ этих поэтов. В связи с этим правомерно задать вопрос: какое отношение Лермонтов и Тютчев имеют к смыслу (явному или подразумеваемому) ситуации, представленной в “Концерте на вокзале”? И имеется ли какая-либо связь между этими двумя фигурами (связь важная для смысла стихотворения), которая оправдывала бы яркое их соположение в качестве авторов двух обрамляющих стихотворение аллюзий-цитат? Постановка этих, пока остающихся не разъясненными, проблем должна направлять ход дальнейшего анализа.

Еще одна явная историко-культурная аллюзия, легко обнаруживаемая в составе стихотворения Мандельштама, состоит в апелляции к “музыке” как символу мирового духа, в ее противоположении материальному, практическому существованию. Я не буду останавливаться подробно на тех конкретных литературных и историко-биографических источниках, из которых складываются два центральных, противопоставленных друг другу образных поля “Концерта на вокзале”: музыка, с одной стороны, и вокзал/железная дорога/паровоз — с другой; эти источники — от Гоголя, Ницше и Блока до автобиографической прозы самого Мандельштама — с большой обстоятельностью проанализированы в упомянутых выше работах. Независимо от конкретных, аллюзий, используемых Мандельштамом, образы паровоза, как символа “железного века”, и противостоящего ему духа “мировой музыки” являются общепонятными культурными знаками, вызывающими множественные ассоциации. В этом смысле соположение паровозных свистков и скрипичного хора выглядит почти тривиально очевидным образным ходом.

Однако этот общий культурный фон не объясняет того подвижного, динамического соотношения, в котором два полярных символа предстают в “Концерте на вокзале”. В предшествовавших мифопоэтических моделях “железный мир” и “музыка” выступали либо как несовместимые понятия, исключающие друг друга, либо как полярные ценности, сосуществующие в мире в диалектическом напряжении. Первая идея выражена в “Возмездии” Блока, рисующем картину “беззвездного” железного века как образ полной духовной пустоты (в которой, разумеется, нет места музыке). Вторая модель ярко представлена в статье Гоголя “Скульптура, живопись и музыка” (1831, сборник “Арабески”), многие идеи и конкретные выражения которой послужили источником для стихотворения Мандельштама; для Гоголя сама противоположность музыки “меркантильному” веку делает ее принадлежностью этого века, единственным его прибежищем. Сходный мифопоэтический образ играет центральную роль в докладе Блока “О назначении поэта”, произнесенном в феврале 1921 года на Пушкинских торжествах в Петрограде; назначение поэта, по Блоку, — уловить мировую гармонию и внести ее во “внешний мир”.

Мандельштам создает свою модель как бы на грани этих двух прототипических образных концепций. В “Концерте на вокзале” железный мир и музыка не сосуществуют и не исключают друг друга, но соприкасаются во встрече-расставании: мгновенное “слияние” скрипок и паровозных гудков возвещает уход музыки из мира. Это скрытое напряжение между стихотворением и его потенциальными источниками требует объяснения, образной мотивировки. Без понимания образной логики, лежащей в основе той трансформации, которую претерпели отношения музыки и железного мира в стихотворении Мандельштама, слияние скрипичного хора и свистков паровоза выглядит эффектной и в принципе понятной, но несколько расплывчатой метафорой.

В числе образов, символизирующих отлетающий дух музыки, в стихотворении появляется “родная тень”, “милая тень”. Эти выражения явно восходят к пушкинскому поэтическому лексикону; тем самым они включают в ткань стихотворения образ Пушкина и его эпохи. О.Ронен видит в “родной тени” отсылку к Дельвигу и его стихотворению “Элизиум поэтов”; то обстоятельство, что данное стихотворение было опубликовано лишь в 1922 году, заставляет Ронена даже пересмотреть дату написания “Концерта на вокзале”. Тема стихотворения Дельвига — умершие поэты, пребывающие в Элизиуме, — действительно близка одному из мотивов “Концерта на вокзале”. Однако, как кажется, у образа “милой тени” имеется более близкий источник; таким источником является стихотворение самого Мандельштама — “Я в хоровод теней, топтавших нежный луг” (1920), заключавшее книгу стихов “Tristia”. Именно в этом стихотворении возникает тема поэтического “Элизиума”: оно рисует посещение царства теней и встречу с тенью умершего поэта. Встреченная в Элизиуме тень не названа по имени; как и в “Концерте на вокзале”, она именуется “милой тенью”:

Я в хоровод теней, топтавших нежный луг,
С певучим именем вмешался,
Но все растаяло, и только слабый звук
В туманной памяти остался.

Сначала думал я, что имя — серафим,
И тела легкого дичился.
Немного дней прошло, и я смешался с ним
И в милой тени растворился.

Истинный “тайный образ” тени постепенно открывается поэту — а вместе с ним и “догадливому читателю” — через многочисленные поэтические аллюзии, восходящие к различным стихотворениям Пушкина — “Воспоминание”, “Пророк”, “Гавриилиада”:
И снова яблоня теряет дикий плод,
И тайный образ мне мелькает,
И богохульствует, и сам себя клянет,
И угли ревности глотает.
………
И так устроено, что не выходим мы
Из заколдованного круга;
Земли девической упругие холмы
Лежат спеленатые туго).

На фоне этих прозрачных аллюзий и слово “серафим”, и исчезающий “звук имени” также раскрывают свое значение в качестве пушкинских реминисценций, отсылающих к стихотворениям “Пророк” и “Что в имени тебе моем?”. Теперь “милая тень” — обладательница “певучего имени” и “легкого тела” —безошибочно идентифицируется в качестве иконографического образа Пушкина.

Проведенный нами анализ, в сущности, не противоречит ин¬терпретации, данной Роненом. Образ тени в “Концерте на вокзале”, несомненно, включает в себя фигуру Дельвига. Именно Дельвига, после его смерти, Пушкин причислил к “толпе теней родных” (”Туда, в толпу теней родных // Навек от нас утекший гений”: “19 октября 1831″). “Парнасские” ассоциации, с ранней юности окружавшие личностный и творческий облик Дельвига, делали его идеальным обитателем “поэтического Элизиума”. И тем не менее можно утверждать, что образ Дельвига в реминисцентной структуре “Концерта на вокзале” играет лишь второстепенную, вспомогательную роль. Дельвиг принадлежит к фону — “толпе теней”, назначение которой — служить знаком ушедшего поэтического Золотого века и Царского Села как Элизиума теней; толпа царскосельских теней служит как бы хором “на тризне милой тени” — Пушкина.

Неоклассицистический облик царскосельского парка призван был вызывать живые ассоциации с образом “элизийских полей”. В сочетании с сумрачным северным колоритом этот образ приобретал тот мрачный оттенок, в котором античная мифология рисовала царство теней; вместо неоклассицистической страны вечного блаженства получалось загробное царство орфического мифа и Энеиды. Этот образ намечен уже в пушкинском “Воспоминании в Царском Селе”, где царскосельский сад назван “полнощным Элизиумом”. Мандельштам подхватывает эту тему, вводя образ “стеклянного неба” Элизиума — обиталища “родной тени”.

Образ Пушкина в качестве абсолютного символа “духа музыки” является общепонятным знаком в русской культуре; в этом смысле его появление в стихотворении, построенном на противопоставлении “музыки” и “железного века”, выглядит вполне обоснованным и даже предсказуемым. Однако если соположение скрипок с паровозом мотивируется, по крайней мере, тем, что так это реально происходило “в Павловске”, то соположение Пушкина (в качестве символа “мировой музыки”) с паровозом на первый взгляд не имеет под собой образной логики; оно выглядит необязательным, неосмысленным соединением образов. Между тем поэт настаивает на этой связи: его “вагон” отправляется в “элизиум”, черты которого, как мы видим, неуклонимо вызывают ассоциации с пушкинским “полнощным Элизиумом” Царского Села.

Равным образом непроясненным остается пока ассоциативный переход от Павловского вокзала к Царскому Селу. Облик этих двух мест скорее указывает на контраст между ними, чем на возможность ассоциативного скольжения и перетекания их друг в друга. Построенный в начале 1790-х годов как резиденция Павла (в то время наследника престола), Павловский дворец и в особенности английский парк являли собою воплощение предромантического духа и служили намеренным контрастом с классицистическим, просвещенческим обликом Царского Села — резиденции Екатерины. Важной стороной этого контраста служило также увлечение обитателей Павловска (прежде всего Марии Федоровны, жены цесаревича) музыкой; Павловск так же славился своими концертами, как Царское Село — литературными вечерами (полное равнодушие и даже антипатия Екатерины к музыке были хорошо известны). Этот романтический, музыкальный, “германский” образ получил выразительное воплощение в картине, нарисованной Мандельштамом в стихах и в прозе (запах плесени из парка, элегические мотивы, музыка, экстравагантный романтический облик вокзала). Тем менее понятен ассоциативный маршрут, в силу которого лирический герой стихотворения попадает из этого элегического локуса в классицистический Элизиум под стеклянным небом. В таком же противоречии находится круг “элизийских” образов, связанных с Пушкиным и его эпохой, с реминисценциями из Лермонтова и Тютчева, обрамляющими стихотворение.

Если мы верим в мотивированность поэтического образа у Мандельштама, в точность его художественного мышления (а у нас нет оснований полагать, что поэт нанизывает образы “просто так”, в качестве эмоционально выразительных, но случайно подобранных мазков), — такой уровень понимания текста не может нас удовлетворить. Необходимо отыскать внутреннюю мотивировку, которая связала бы эти реминисценции и друг с другом, и с пушкински-царскосельским кругом образов, и, наконец, со сценой, развертывающейся на Павловском вокзале.

Ситуация существенно изменяется, если к уже проанализированной фактуре будет добавлена еще одна частица контекстуальной информации. Смысловой элемент, о котором сейчас пойдет речь, сам по себе лежит в совершенно иной плоскости по сравнению с рассмотренными до сих пор поэтико-мифологическими источниками; в своем первичном, дотекстовом значении он лежит далеко за пределами того историко-культурного ряда, в котором развертывалось противопоставление “музыки” и “железного мира”. Речь идет об одном факте из истории железных дорог в России.

Железнодорожная линия Петербург — Павловск была первой, построенной в России (это был экономический эксперимент, предшествовавший строительству дальних путей сообщения); она вступила в действие в 1837 году. Смысл этой “историко-экономической” детали совершенно преображается, будучи включен в смысловое поле стихотворения, — и вместе с этим преображает все остальные компоненты, с которыми он вступает во взаимодействие в данном тексте.

Разумеется, для любого русского поэтического дискурса 1837 год является датой большого символического заряда: это год смерти Пушкина, ставший точкой отсчета его “годовщин”, празднование которых само по себе обретало характер культурного символа соответствующих эпох. В этом соположении образы “паровозных свистков” и “милой тени”, “вагона” и “элизиума” приобретают закономерную связь, в основании которой лежит общепонятная дата — “1837″. В такой проекции эта дата понимается как год, в который появление паровоза как символа “железного века” наложилось на отлетание “духа музыки”, воплощенное в смерти Пушкина. 1837 год знаменует собой единственный, неповторимый момент “слияния” противоположных мифологических начал, становится мгновением их встречи и расставания). Таков символический, трансцендентный смысл, открывшийся герою в бытовой сцене, которую он некогда наблюдал “в Павловске” (и теперь вновь вызывает в памяти-воображении). Именно в силу этого трансцендентного символического скачка звучание скрипок (”какофония увертюры 1812 года”), смешивающееся со свистком паровоза, оказывается воплощением вечной мировой гармонии (хора аонид).

Появление в подтексте стихотворения даты “1837″ придаст конкретный смысл выражению “на тризне милой тени”: оно указывает на празднование годовщины смерти поэта. Такое празднование действительно состоялось в феврале 1921 — года, выставленного под текстом стихотворения Мандельштама. В силу этого переплетения символических смыслов “1921″ из простой даты написания стихотворения превращается в органическую часть его смысловой структуры.

“Юбилей” 1921 года происходил непосредственно после разрушительных лет военного коммунизма. Потенциально он мог быть осмыслен либо как “тризна” по погибшей культуре, либо, напротив, как знак возрождения живой связи с русской духовной традицией. Во всяком случае, у этого события был мощный потенциальный символический резонанс, вызвавший потребность обращения к Пушкину как высшему символу русской духовности, — несмотря на то обстоятельство, что 1921 год не заключал в себе никакой подходящей к случаю “юбилейной” пушкинской даты.

Празднование “84-летней годовщины” смерти поэта стало крупным культурным событием. Одним из центральных моментов этих торжеств явилось выступление Блока (”О назначении поэта”). Еще в символистический век фигура Блока приобретала в глазах современников мифологические пропорции, осмысляясь как образ “Александра” — первого поэта своего времени. Речь Блока звучала как голос Поэта — вечного, получающего все новые воплощения, “сына гармонии”, призванного вносить се в мир ценой собственной жизни.

Этот фон сообщил дополнительный символический заряд двойной катастрофе, разразившейся в августе того же, 1921 года: в течение этого месяца с драматической внезапностью ушли со сцены два крупнейших поэта эпохи. Блок умер (7 августа), не успев воспользоваться слишком поздно полученным разрешением на выезд для лечения за границу; Гумилев был расстрелян (согласно различным предположениям, между 23 и 27 августа) по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Осип Эмильевич Мандельштам, русский поэт

    Документ
    Через год семья поселяется в Павловске, затем в 1897 переезжает на жительство в Петербург. Здесь заканчивает одно из лучших петербургских учебных заведений - Тенишевское коммерческое училище, давшее ему прочные знания в гуманитарных
  2. Язык: русский количество томов: 1

    Документ
    В книгу включены жизнеописания самых выдающихся актеров мирового театра и кино с древних времен до сегодняшнего дня. Среди героев книги такие мастера сцены и кинематографа, как Федор Волков, Михаил Щепкин, Сара Бернар, Чарли Чаплин и др.
  3. Книга М. Л. Гаспарова о "гражданской лирике 1937 года"

    Книга
    Небольшая книга М. Л. Гаспарова о "гражданской лирике 1937 года", высвобождающая поздние стихи Мандельштама из-под пластов истолкований, побудила меня изложить свое понимание смысла "Неизвестного солдата" в социальном
  4. Типовая учебная программа для высших учебных заведений по специальностям: 1-21 05 02 Русская филология (2)

    Программа
    Т.Е. Автухович — зав. кафедрой русской и зарубежной литературы учреждения образования «Гродненский государственный университет им. Я. Купалы», доктор филологических наук, профессор.
  5. Факультет филологии и искусств (23)

    Документ
    Цель курса состоит в том, чтобы дать слушателям представление о важнейших явлениях русской литературы революционной эпохи (между первой и второй мировыми войнами).

Другие похожие документы..