Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Сумські письменники – дітям : огляд дитячої літератури письменників Сумщини / Сумська обл. універс. наук. б-ка ; уклад. О. К. Линник – Суми, 2011. – ...полностью>>
'Семинар'
Новосибирская региональная общественная организация выпускников Президентской программы «Лидер-Ресурс» совместно с немецким обществом InWEnt при подд...полностью>>
'Программа'
Саратовский государственный технический университет приглашает вас принять участие во Всероссийской научно-практической конференции молодых ученых «Ин...полностью>>
'Документ'
а) получение бесплатного общего образования (начального общего, основного общего, среднего (полного) общего образования в соответствии с государствен...полностью>>

Главная > Диплом

Сохрани ссылку в одной из сетей:

У блаженного Августина мы встречаем рассуждения о бесконечности деления материи. Свойственная элементам тяжесть не препятствует тому, чтобы над высшим небом могли быть воды в форме мельчайших частиц. Воздух тяжелее высшего неба и поэтому расположен ниже его. Но в любом случае он легче воды. Но ведь мы наблюдаем водяные облака. Следовательно, вода при определенных условиях может быть легче воздуха. Этот процесс Августин объясняет так. Испарение мелких капель воды позволяет им подняться выше воздуха и образовать облака. Но возможно «еще более тонкое испарение влаги»: «Ведь сами же они (из контекста непонятно, кого имеет ввиду Августин. – и.А.) путем утонченнейшей аргументации доказывают, что нет ни одного настолько малого тельца, в котором оканчивалась бы делимость, но все делится до бесконечности, так как часть каждого тела в свою очередь есть тело, а каждое тело необходимо имеет половину своего количества»[3].

Отсюда следует, продолжает Августин, что вода может достигать бесконечной дробности и поэтому может подниматься «выше того легчайшего неба».

Блаженный Августин перечисляет стихии, из которых состоит мир: земля, вода, огонь, небо, воздух. При этом воздухом Августин называет лишь нижнюю и самую плотную (по причине испарений влаги) часть неба.

Возможно, элементы могут превращаться один в другой. Потоп объясняется именно с этой точки зрения: качество более плотного воздуха превратилось в природу вод. Если бы не так, то небеса не погибли бы, а всего лишь поднялись выше, уступая пространство воде (в подтверждение того, что при потопе пострадали и небеса, Августин разбирает 2 Пет. 3: 5-6). Вода чем-то подобна воздуху: от ее испарений воздух становится плотным, производит ветер, сгущает облака. Впрочем, эти аргументы Августин не видит достаточными для подтверждения идеи превращения элементов. Он приводит разные мнения, но ни одному не отдает предпочтения.

В учении Августина о природе материи особый интерес представляет его толкование Быт. 1: 1. Небо и земля – это бесформенная материя, которая содержит в себе все остальные творения. Первичная материя начисто лишена каких-либо качеств. Эта материя имеет первенство над остальными творениями логическое, но не хронологическое. Образование многочисленных творений происходит посредством качественных изменений бесформенной материи. Эти изменения происходят во времени. Таким образом, творение мира происходит как бы в два логических этапа: сначала из абсолютного ничто творится бесформенная материя (нечто), на втором этапе это нечто приобретает формы, образуя все тварное многообразие.

Августин придерживается классического представления о четырех фундаментальных стихиях. Вопрос об их взаимном превращении остается открытым, но допускается возможность бесконечного деления частиц вещества. Более подробное изложение о стихиях и их взаимном превращении мы находим в сочинениях отцов-каппадокийцев – святителей Василия Великого и Григория Нисского.

Взгляды святителя Василия Великого на природу материи

В «Беседах на Шестоднев» мы можем найти интересные размышления святителя Василия относительно природы материи. Святитель Василий рассматривает мнения некоторых «мудрецов» по этому вопросу и приходит к выводу, что мнения эти недостойны внимания христианина: «Ибо не знавшие Бога не допускали, что происхождение всех вещей зависит от разумной причины; а сообразно с сим коренным своим неведением заключали и о прочем. Потому одни прибегали к вещественным началам и причину всех вещей приписывали стихиям мира; другие же представляли себе, что природу видимых вещей составляют атомы и неделимые тела, тяжесть и скважинность, потому что рождение и разрушение происходят, когда неделимые тела то взаимно сходятся, то разлучаются, а в телах, существующих долее других, причина положительного пребывания заключается в крепчайшем сцеплении атомов. Подлинно ткут паутинную ткань те, которые пишут это, и предполагают столь мелкие и слабые начала неба, земли и моря»[4].

В описании атомарной системы мы без труда узнаем учения Левкиппа и Демокрита. Стихийные начала мира встречаются, в частности, у Эмпедокла, Платона и Аристотеля. При поверхностном чтении данного отрывка может возникнуть мысль, что святитель Василий совершенно не признавал натурфилософских идей античности. Но дальнейшее знакомство с его мыслями убеждает нас в обратном.

Позиция атомистов, Эмпедокла, Платона и пифагорейцев уже была рассмотрена в контексте размышлений Гейзенберга. Остается не совсем понятным, почему святитель Василий, как будто бы отвергая позицию философов, тем не менее, возвращается к идее стихий: «"В начале сотвори Бог небо и землю". Двумя крайностями обозначил сущность Вселенной, приписав небу старейшинство в бытии, а о земле сказав, что она занимает второе место по сущности. Без сомнения, если есть что-нибудь среднее между небом и землей, то оно сотворено вместе с сими пределами. Почему, хотя не сказано о стихиях – огне, воде и воздухе, но ты собственным своим разумением постигни, во-первых, что все находится во всем. В земле найдешь и воду, и воздух, и огонь. Огонь выскакивает из камней и из железа, которое само ведет начало от земли, при ударениях обыкновенно блещет неистощимый огонь. <…> А что в земле есть и водное естество, доказывают копатели колодцев»[5].

Здесь говорится уже не только о стихиях, но и об их превращениях. Идея «все находится во всем» отчасти даже созвучна идее Анаксагора о гомеомериях[6]. Итак, мы сталкиваемся с весьма непростой ситуацией: с одной стороны, Василий Великий не признает достойными внимания мнения философов, с другой – сам же на них опирается. Можем ли мы хотя бы отчасти объяснить причину такой двойственной позиции? Чтобы найти ответ на этот вопрос, мы должны постараться понять ход мыслей святителя Василия.

Мы помним, что «Беседы на Шестоднев» – это, в первую очередь, обращенная к народу с церковного амвона проповедь. Поэтому святитель Василий не распространяется детально по вопросу природы материи: «Исследование о сущности каждого существа, или подпадающего нашему умозрению, или подлежащего нашим чувствам, введет в толкование самые длинные и многосложные рассуждения, и при рассмотрении этой задачи нужно будет потратить более слов, нежели сколько можно сказать о каждом из прочих вопросов»[7].

Но, избегая отягощения деталями, Василий не упускает главное: причина всего сущего не в своеволии вечно сущей материи, а в воле Бога. И отвергает он мнение философов не потому, что принципиально не согласен с идеями атома или стихий, а потому, что философы античности, провозгласившие эти идеи, исходили из опасной предпосылки – совечной Богу материи и материи автономной[8]: «Подлинно ткут паутинную ткань те, которые пишут это, и предполагают столь мелкие и слабые начала неба, земли и моря. Они не умели сказать: "В начале сотвори Бог небо и землю". Потому вселившееся в них безбожие внушило им ложную мысль, будто бы все пребывает без управления и устройства и приводится в движение как бы случаем (выделено мной. – и.А.). Чтобы и мы не подверглись тому же, описывающий мироздание прямо в первых словах просветил наше разумение именем Божиим, сказав: "В начале сотвори Бог"»[9].

Итак, очевидно, что святитель Василий исходит в построении проповеди из критерия пользы для окружающих. Ради этой главной цели он «жертвует» авторитетом философов. Но в таком случае закономерен новый вопрос: неужели нельзя было совершенно обойтись в построении проповеди без идеи о четырех стихиях, если увлеченность ею грозит подорвать основы христианского вероучения? Очевидно, что сделать это можно было безболезненно и без ущерба для проповеди. Но не менее очевидно и то, что святитель Василий испытывал определенный интерес к учению о стихиях. Мы можем лишь попытаться предположить, что именно могло вызвать интерес святителя Василия в этом учении.

Четыре элемента Эмпедокла соединяются, руководимые любовью, и разделяются, движимые враждой. Но главное то, что соединение и разделение фундаментальных субстанций «объясняет бесконечное многообразие явлений»[10]. У Платона четыре стихии (даже пять стихий) не фундаментальны, они «состоят» из объединяемых по определенным геометрическим правилам треугольников. Семена, или гомеомерии Анаксагора, – это песчинки, которые также посредством объединения (и количественного превосходства одних над другими в процессе объединения) образуют все многообразие видимого мира. Впрочем, Аристотель увидел непоследовательность в суждениях Анаксагора и поэтому сам предпочитал систему Эмпедокла. Независимо от того, было ли мнение Аристотеля авторитетным для Василия Великого или нет, в рассуждениях святителя видится некоторое влияние идей Анаксагора: «Почему, хотя не сказано о стихиях – огне, воде и воздухе, но ты собственным своим разумением постигни, во-первых, что все находится во всем. В земле найдешь и воду, и воздух, и огонь. Огонь выскакивает из камней и из железа, которое само ведет начало от земли, при ударениях обыкновенно блещет неистощимый огонь. <…> А что в земле есть и водное естество, доказывают копатели колодцев».

Из вышеизложенного мы можем заметить, что в разных «версиях» учения о стихиях присутствует общая для всех черта: изменчивость материи и ее способность претерпевать качественные превращения путем объединения и разделения. С точки зрения современных представлений о материи, мы можем сказать, что учение Анаксагора о метаморфозах материи несколько наивны. В частности, наивность мысли Анаксагора не ускользнула уже от Аристотеля. Слова святителя Василия о том, что вода, как стихия, содержится в земле, могут быть расценены как определенного рода «дань» окружающей святителя натурфилософской традиции. Вполне возможно, что так и было, возможно, что святитель Василий воспользовался готовой схемой не потому, что был убежден в ее истинности, но воспользовался «по инерции», потому что другого объяснения на тот момент просто не было![11]

Но возможно и другое. Среди рассуждений святителя Василия достойно внимания следующее: «Покусившись отвлечь разумом от земли каждое из находящихся в ней качеств, придешь ни к чему. Ибо если отнимешь черноту, холодность, тяжесть, густоту, качества земли, действующие на вкус или и другие, какие в ней усматриваются, то подлежащее останется ничто»[12].

Здесь мы узнаем учение Аристотеля о материи и форме. Материей Аристотель обозначает субстрат, формой – свойства. Целью всякого становления он считает внедрение формы в материю. Материя без всякой формы есть «первая материя», которая, будучи совершенно неопределенной, может быть названа качественно неограниченной. Таким образом, отнимая от земли ее качества (или свойства), мы приходим к «первой материи», к неопределенному субстрату. Превращение элементов у Аристотеля также основано на качественных изменениях. Все земные вещи состоят из четырех элементов, которые находятся между собой в отношении противоположности между тяжестью и легкостью и качественной противоположности, которая возникает из различных возможных комбинаций основных свойств: теплого и холодного, сухого и влажного (огонь теплый и сухой, воздух теплый и влажный, вода холодна и влажна, земля холодна и суха). В силу общения качеств (теплота – свойство и огня, и воздуха) вещества способны переходить одно в другое. Эту же способность превращения отмечает и Василий Великий. Здесь аналогия с мыслями Аристотеля более чем очевидна. Поэтому о случайном и неаналитическом заимствовании святителем Василием идей философов говорить становится все труднее. Очевидно, что Василий Великий использует взгляды философов, но использует избирательно: соглашаясь с идеей превращения стихий, с мыслью о непостоянстве формы материи, он, тем не менее, не признает идеи вечного существования материи; оба эти утверждения достаточно очевидны. Более того, если бы святителя Василия не «привлекала» философская идея изменчивости материи, он совершенно не был бы связан какой-либо необходимостью вводить элементы античной натурфилософии в экзегетику Священного Писания, да еще в таком популярном жанре как церковная проповедь.

Мы на самом деле не знаем, чем руководствовался святитель Василий при изложении учения о природе материи, используя античное учение о стихиях. Если с его стороны это было лишь данью уважения сложившейся научной парадигме, то Василий Великий предстает как бы не совсем последовательным в своих суждениях (с точки зрения критерия целесообразности: насколько уместно использовать небезопасные с точки зрения христианского вероучения мнения язычников в церковной проповеди). Но возможно и другое. Возможно, что он увидел в суждениях «эллинских мудрецов» проблески истины относительно природы вещей. Возможно, эта языческая интуиция была созвучна представлениям самого Василия; оставалось лишь исправить некоторые неточности, и, очищенная от наслоений язычества, идея о метаморфозах материи могла быть безопасно предлагаема пастве святителя Василия в качестве научной теории. Последнее допущение имеет более веские доказательства.

Значение качеств в устроении материи согласно святому Григорию Нисскому

В отличие от Василия Великого, Григорий Нисский больше внимания уделяет не вопросам соединения или разделения стихий посредством общения качеств, а вопросу формирования стихий посредством сообщения бесформенной земле определенных качеств: «Ибо, слышим, иные говорят: "Если Бог не веществен, то откуда вещество? Как количественное от неколичественного, видимое от незримого, от не имеющего величины и определенного очертания непременно определяемое объемом и величиною? И все прочее, усматриваемое в веществе, как и откуда произвел Тот, Кто в естестве Своем не имеет ничего подобного?"»[13].

Отвечая на эти недоразумения, святитель Григорий во главу угла выдвигает «могущественную премудрость» и «премудрое могущество» Бога. Эти свойства Бога позволяют Ему без труда все «умопредставленное привести в действо». Всемогущий Бог по премудрой и могущественной воле положил основание всякому веществу из определенных качеств: легкости и тяжести, плотности и скважности[14], мягкости и твердости, влажности и сухости, холодности и теплоты, цветности, образа, очертания, протяжения: «Все сии свойства сами по себе – понятия и голые умопредставления. Ибо ни одно из них само по себе не есть вещество, но, сходясь между собою, делаются они веществом».

Достаточно внимания святитель Григорий уделяет рассмотрению состояния первобытной материи. В упоминании Моисеем неба и земли святитель Григорий видит указание на вещественную основу мира. Качества земли – «безвидна и пуста» – есть указание на неоформленность этой материи. «Приобретением» соответствующих качеств бесформенная материя принимает форму, становится «опознаваемой»: «Из сего явствует, что все уже было в возможности при первом устремлении Божием к творению, как бы от вложенной некоей силы, осеменяющей бытие Вселенной, но в действительности не было еще каждой в отдельности вещи. Ибо сказано: "Земля же была безвидна и пуста"; а сие то же значит, как если бы сказать: "Земля и была, и не была", потому что не сошлись еще в ней качества. Доказательством сей мысли служит то, что, по Писанию, была она невидима. <…> Следовательно, при начальном основании мира земля, как и все прочее, была в числе существ, но ожидала того, что дается устройством качеств, что и значит "прийти в бытие". Писание, сказав, что земля была невидима, показывает сим, что никакого иного качества не было еще при ней видимо, а наименовав неустроенною, дает разуметь, что не была еще приведена в огустение телесными свойствами».

Святитель Григорий обращается к греческим переводам Симмаха, Феодотиона и Акилы. Они характеризуют землю как «праздная и безразличная», «пустота и ничто», «ничто и ничто». В этих качествах святитель Григорий видит указание на то, что земля «не была еще в действительности», «имела бытие в одной только возможности», «качества не были еще отделены одно от другого, все представлялись взору в каком-то слитном и безразличном качестве». В земле нельзя было бы усмотреть ни цвета, ни образа, ни объема, ни тяжести, ни количества – короче, ничего из тех свойств, которые характеризуют и идентифицируют вещество земли. Под словом Феодотиона «пустота» святитель Григорий видит в первозданной материи возможность вместить в себя качества. Ссылается святитель Григорий и на Эпикура, который говорит, что «несостоятельное естество атомов есть пустое слово и ничего не значит».

У святителя Григория Нисского можно наблюдать тот же образ мыслей, что и у Василия Великого, и у блаженного Августина. Святитель Григорий ставит вопросы о происхождении вещества. Его интересует, что значат слова «земля была безвидна и пуста» (Быт. 1: 2). Безвидная земля – это материя, не имеющая формы. Форму материя приобретает посредством сообщения ей качеств. Но и качества, или свойства, всего лишь «голые умопредставления». Качества сами по себе еще не есть вещество, только их совокупность, прилагаемая к бесформенной материи, приводит эту материю в бытие; образуемое таким способом многообразие мы и познаем как разные виды материи.

Святой Григорий Богослов о Боге как Творце материи и форм

Вопросы материи и формы разбирает также святой Григорий Богослов[15]. Характер его рассуждений чисто полемический, и направлены они против язычников, говорящих о вечности материи. Григорий Богослов имеет отправной точкой своих суждений аристотелевские тезисы о материи и форме. Одно без другого немыслимо, рассуждает Григорий: «Так видел ли кто когда-нибудь материю без формы? Или кто нашел форму без материи, хотя и очень много трудился в сокровенных изгибах ума? А я не находил ни тела бесцветного, ни бестелесного цвета».

Предположим, что материя и форма не могли быть в принципе соединены, предполагает святой Григорий, но как тогда образовался бы мир? А если они объединены, будучи до этого разделенными, то кем, кроме Бога? Итак, в первом случае мира просто не существовало бы, а во втором случае необходимо признать действие Бога над материей и формой; Бог, управляя их соединением, приводит мир в бытие. Поэтому Бог есть Творец всего; материя и форма, таким образом, свергаются с пьедестала вечности.

В этих суждениях Григория Богослова важно отметить то, что они имеют диалектическую ценность только в том случае, если материю не отождествлять с формой. Если материя и форма – одно и то же, то никакое разделение между ними невозможно. В таком случае вопрос их объединения под властным словом Бога теряет всякую актуальность. Закладывая отличие между этими понятиями, святой Григорий Богослов снова возвращает нас к тезисам о бесформенной материи, которые уже разбирались в изложении блаженного Августина и святого Григория Нисского. Наблюдаемый мир существует благодаря тому, что Бог придает материи форму; таким образом происходит их единение, и, будучи объединены, материя и форма предстают перед нами в наблюдаемом многообразии мира.

Сопоставление святоотеческих воззрений и положений физики элементарных частиц

Подведем некоторые итоги. Возможно ли на основании изложенного произвести сопоставление научных представлений о природе элементарных частиц в XX веке и святоотеческих размышлений по той же теме? На первый взгляд, разница во времени между эпохой святых отцов (суждения которых разбирались) и XX веком, с его технологическими возможностями проведения опытов и исследований на ускорителях, колоссальна, и ни о каком сопоставлении речи идти не может. Тем не менее, творческое осмысление В. Гейзенбергом философского наследия античности дает нам некоторое право на проведение такой логической операции.

Гейзенберг сумел обратить внимание не на детали, но на основополагающие принципы, лежащие в основании суждений пифагорейцев и «отцов-основателей» квантовой механики. Он смог увидеть то общее, что их объединяет: число, как элемент математической симметрии, описывает правильные многогранники пифагорейцев, те же числовые операции, но гораздо более сложные, находят применение в описании элементарных частиц[16]. На основании отмеченной аналогии Гейзенберг делает умозаключение о схожем направлении мышления философов и физиков XX века.

Вопрос заключается в том, существует ли определенное подобие между суждениями святых отцов и суждениями физиков. Выше уже отмечалось, что святые отцы использовали готовые модели философов при описании природы материи, но использовали творчески: несогласное с Божественным Откровением они отбрасывали, не противоречащее принимали. Так, мы замечаем за святыми отцами оперирование такими понятиями как «материя», «форма», «бесформенная материя», «стихии», замечаем развитие аристотелевской идеи соотношения материи и формы. Вместе с тем, отмечаем отрицание ими идеи вечного и автономного существования материи, формы, стихий. Но позволяет ли это строить умозаключения о соответствии святоотеческих воззрений и положений физики элементарных частиц?

Святые отцы говорят о формообразующей особенности качеств. Василий Великий говорит о двух антонимических парах качеств (теплый – холодный, сухой – влажный). Посредством парного сочетания этих качеств образуется четыре «фундаментальных» стихии: земля, воздух, огонь, вода. Именно на основании общности одного и того же качества в разных стихиях возможно превращение одной стихии в другую. Отмечаем, что качества логически предшествуют стихиям. Но уже у Григория Нисского фигурирует большее число качеств, некоторые из них образуют антонимические пары (легкость и тяжесть, плотность и скважность, мягкость и твердость, влажность и сухость, холодность и теплота), но некоторые антонимических пар не образуют (цветность, образ, очертание, протяжение). На основании этого наблюдения автор осмеливается предположить, что в мышлении святых отцов логически первенствующее положение занимало не количество стихий, а многочисленные вариации сочетания качеств. Проще говоря, качества предшествуют стихиям (логически).

Но качества не существуют сами по себе («форма» у святого Григория Богослова). Они соединены с материей. Более того, совокупность качеств (форма) предшествует оформленной материи (стихиям) не хронологически, но логически, как звук предшествует пению (первенство по происхождению у блаженного Августина). В связи с этим становятся более понятными слова святого Григория Нисского о том, что качества сами по себе – «голые умопредставления». Только соединение качеств (или свойств) с бесформенной материей («почти ничто» у блаженного Августина) создает видимое и познаваемое естество. Без этого соединения ни материя не приобретает очертаний (бесформенная материя), ни качества опознаваемыми не становятся («голые умопредставления»).

Обобщая вышесказанное, можно сказать, что существует бесформенная материя и некоторое число качеств (их число, например, у Василия Великого и Григория Нисского неодинаково), придающее этой материи наблюдаемые и изучаемые свойства.

Развитие представлений о природе частиц в физике элементарных частиц, в сущности, приводит к тем же результатам: количество фундаментальных «кирпичиков» постепенно уменьшается (в стандартной модели ТЭЧ) и сводится к геометрическим объектам (теория суперструн), с другой стороны, осознается формирующая роль таких важных характеристик квантовых чисел, как спин, цвет, заряд, аромат, странность и другие. Идеи Клиффорда, получившие продолжение в построении геометродинамики, в теории струн получают весомое теоретическое подтверждение. Таким образом, геометрический объект (струна, брана) можно сопоставить «бесформенной материи» (в святоотеческом понимании), квантовые характеристики (спин, цвет, заряд, аромат, странность) – качествам, или свойствам. Придание струне (материи) определенной моды колебаний (качество) воспринимается нами как та или иная фундаментальная частица.

Разумеется, это частное предположение автора. Нет никаких оснований утверждать, что святые отцы, описывая метаморфозы стихий, держали в уме что-либо хотя бы отдаленно напоминающее калибровочную симметрию, суперсимметрию, спин частицы, аромат кварка и т. п. В этом смысле и Гейзенберг, отмечая удивительное сходство между идеями математической симметрии пифагорейцев и уравнениями квантовой механики, тем не менее, не допускал голословного утверждения, что философы античности обладали настолько богатой интуицией, что «пришли к таким же, или, по крайней мере, к очень сходным результатам, к которым мы продвинулись в новое время после нескольких веков труднейшей работы в области эксперимента и математики»[17]. Но если пифагорейцы и Платон «предвосхитили» идеи квантовой механики, то почему нельзя наделить и святых отцов особой интуицией?

Другой вопрос, насколько самостоятельны были святые отцы в изложении учения о стихиях. Совершенно очевидно, что отцы восприняли уже готовую разработанную натурфилософскую концепцию. Священник Леонид Цыпин считает, что введение ошибочного учения о стихиях ослабило ценность экзегетики сирийцев и Василия Великого[18]. Но стоит взглянуть на это с другой стороны. В учении о стихиях и пифагорейцы, и Платон, и Эмпедокл, и Аристотель видели не столько возможность «догматизировать» легкую для понимания четырехчастную «периодическую систему элементов», сколько искали ответ на вопрос изменчивости вещества. Пифагорейцы, в частности, догматизировали не сами стихии, а число, которое является более фундаментальным организующим началом мира. Различные вариации числа объясняют многообразие и изменчивость у пифагорейцев. Правильные многогранники – лишь одна из возможных вариаций применения организующей функции числа. Григория Нисского также интересуют больше качества, различные их сочетания, а не сами стихии как производные от приложения этих качеств к бесформенной материи. Поэтому, может быть, не стоит говорить о слепом заимствовании святыми отцами античного учения о стихиях, тем более что это учение ими отчасти переработано в том смысле, что от стихий «отнято» их право на совечность Богу (Василий Великий, Григорий Богослов). Нужно также помнить, что учение о стихиях просуществовало не одну сотню лет и, будучи закреплено авторитетом Аристотеля, представляло на тот момент достаточно стойкую и эстетически оправданную картину в естествознании.

_____________________________________

[1] Здесь и далее цитаты из «Исповеди» блаженного Августина даются по изданию: Августин, блаженный. Исповедь / Пер. с лат. и комм. М.Е. Сергеенко; пред.. и посл. Н.И. Григорьевой. М., 1992.

[2] См.: Августин, блаженный. О книге бытия, буквально // Августин, епископ Иппонийский. Творения. Ч. 7. Киев, 1912. С. 161.

[3] Там же. С. 179.

[4] Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев // Василий Великий, архиепископ Кесарии Каппадокийской. Творения. Ч. 1. М., 1991. С. 3-4.

[5] Там же. С. 13.

[6] См.: Аристотель. Физика // Аристотель. Сочинения: В 4-х т. Т. 3. М., 1981. С. 68-70.

[7] Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев. С. 14.

[8] В учении атомистов атомы существуют вечно, не изменяясь и не уничтожаясь. Качественное изменение материи обусловлено их реорганизацией.

[9] Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев. С. 4.

[10] Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1980. С. 31-32.

[11] Священник Леонид Цыпин, в частности, рассматривает увлеченность сирийцев и Василия Великого учением о стихиях как несомненно слабый и неубедительный с точки зрения аргументации прием (см.: Цыпин Леонид, священник. Так чем же являются дни творения? Центральная проблема экзегетики Шестоднева. Киев, 2005. С. 37).

[12] Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев. С. 14.

[13] Григорий Нисский, святитель. О Шестодневе, слово защитительное брату Петру //

[14] Под «скважностью», очевидно, понимается рыхлость, наличие пустоты между составляющими частями, что видно из контекста речи: святитель Григорий перечисляет ряд антонимических свойств. Идея плотности в истории философии восходит к Пармениду, идея «скважности» – к атомистам.

[15] Григорий Богослов. Песнопения таинственные. Слово 4: О мире //

[16] «"Все вещи суть числа", – положение, приписываемое Пифагору. Единственными математическими формами, известными в то время, являлись геометрические и стереометрические формы, подобные правильным телам и треугольникам, из которых образована их поверхность. В современной квантовой теории едва ли можно сомневаться в том, что элементарные частицы, в конечном счете, суть математические формы, только гораздо более сложной и абстрактной природы» (Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. С. 36).

[17] Там же. С. 38.

[18] Цыпин Леонид, священник. Так чем же являются дни творения? С. 37.


Часть 9

Вернемся к вопросу, согласны ли современные научные теории со святоотеческой экзегезой Шестоднева или вступают с ней в непримиримое противоречие? Разумеется, речь идет не о факте происхождения мира, а о тех выводах, которые делаются обоими направлениями в результате наблюдения и изучения. Позиция православного научного креационизма вполне определенна: секуляризованная наука неспособна дать адекватную интерпретацию опытным путем добытых фактов (в силу того, что наука перестала опираться на Писание и Предание); само же Священное Писание в изъяснении святыми отцами если и не дает ответа на все вопросы естествознания, по крайней мере, совершенно ясно для понимания тех вопросов, которые оно освещает (буквальное понимание Шестоднева). Сейчас, когда в основной части нашей работы уже раскрыто содержание как научных теорий, так и святоотеческого понимания первых стихов книги Бытия, можно подвести некоторые итоги и пояснить, в чем заключается проблема «креационистов» как богословов.

Начало XX века ознаменовалось революцией в науке: была реформирована, и очень существенно, ньютонова механика, в частности представление о гравитации; появился совершенно новый, революционной значимости, раздел физики - квантовая механика. В XXI век физика входит с огромным количеством вопросов, таких как, в частности, экспериментальное подтверждение общей теории относительности (ОТО), детектирование гравитационных волн, проблема лямбда-члена в космологии, проблема детектирования темной материи и темной энергии, обнаружение бозона Хиггса, поиск суперсимметричных частиц[1]. Понятно, что на данный момент преждевременно говорить об опытном подтверждении тех научных теорий, краткий обзор которых мы дали. Учитывая данное обстоятельство, нужно признать, что наука на самом деле не обладает истинным знанием (да она на это и не претендует).

Но можем ли мы с уверенностью говорить, что святоотеческое богословие, в свою очередь, дает нам полное и исчерпывающее представление о физических процессах, сопряженных с шестидневным творением мира? Можно выделить два аспекта деятельности святых отцов в этом направлении. Во-первых, святые отцы выступают как церковные проповедники, их интересует нравственное состояние христиан, поэтому в толковании Шестоднева элемент естествознания или игнорируется, или ему уделяется фрагментарное значение. В таком случае экзегезу с религиозно-нравственным «уклоном» сопоставлять с научными теориями вообще бессмысленно - понятия относятся к разным категориям и сравнивать их нельзя в принципе. Несмотря на то, что это направление святоотеческой деятельности само по себе представляет немалый интерес, в нашей работе мы его не рассматривали.

Другая сторона деятельности заключается в том, что, обращаясь к библейскому Шестодневу, святые отцы уделяют внимание естественнонаучной составляющей повествования. При этом условии и мы вправе относиться к их высказываниям как к научным воззрениям. Но сложность в том, что высказывания разных отцов по тому или иному пункту естествознания не всегда однозначны. Более того, даже в сочинении одного и того же отца можно встретить мысли, одна другую взаимоисключающие или серьезно ограничивающие. И вот эта проблема чаще всего исчезает из поля зрения богословов, обращающихся к экзегезе Шестоднева. Например, рассуждения Григория Нисского о библейской тверди. В большинстве случаев святой Григорий говорит о нематериальном характере тверди, сравнение такого описания тверди с круговым вращением света отчасти напоминает человеку, знакомому с эйнштейновской теорией гравитации, кривизну пространства. Но в этом же сочинении святителя («О Шестодневе, слово защитительное брату Петру») есть места, где он воспринимает Вселенную в виде евклидовой сферы с ограничивающей ее поверхность твердью. Заметим, что и то, и другое - естественнонаучные воззрения святого отца. Возникает законный вопрос: что же имел в виду сам святитель Григорий? Если мы будем к каждому его слову относиться как к непреложной истине, исходящей из уст авторитетного богослова, то мы не сможем составить внутренне непротиворечивую систему естественнонаучных воззрений Григория Нисского. Отсюда следует главное: мы не можем на основании одних только святоотеческих творений составить окончательную и непротиворечивую систему знаний о сотворении и устройстве мира. Сталкиваясь с подобного рода противоречиями и неоднозначностью, мы, выражаясь языком квантовой теории поля, сталкиваемся со своеобразными расходимостями. Эта сторона проблемы святоотеческой экзегезы Шестоднева представителями современного научного креационизма практически не рассматривается.

В чем заключается особенность методологии современного научного креационизма? Православный научный креационизм предполагает возможность построения свободной от внутренних противоречий святоотеческой картины мироздания без привлечения дополнительных источников. Следует сразу оговориться: в данной работе мы не преследовали цели опровергнуть или доказать конкретные тезисы научного креационизма или какой-либо научной теории. Мы лишь представили изложение некоторых научных теорий и сопоставили их со святоотеческой экзегезой ради того, чтобы на конкретных примерах показать, как на самом деле непросто, а иногда и невозможно найти «точки соприкосновения», преодолеть существующие расходимости, если не ввести необходимость интерпретации святоотеческих текстов. Но для интерпретации нам не обойтись без определенных вспомогательных условий. Мы обязаны учитывать разницу во времени между эпохой святых отцов, к которым мы обращаемся, и современностью. Разница во времени обязывает нас подходить к святоотеческому наследию творчески, мы должны научиться «переводить» мысли отцов на современный язык. Метод интерпретации мы сравнили бы со своего рода перенормировкой.

Как работает перенормировка при обращении к святоотеческой экзегезе? Чтобы святоотеческое богословие стало перенормируемой теорией, нужно ввести определенный набор дополнительных условий, при которых уничтожались бы все существующие расходимости.

Первым условием можно назвать необходимость контекстного прочтения святых отцов. Этим предполагается, что цитаты не выдергиваются из контекста, что используются, по возможности, все высказывания конкретного отца по данному вопросу. Разумеется, тут мы сталкиваемся с проблемой неоднозначности и внутренних противоречий, что, на первый взгляд, не способствует в апологетических целях повышению авторитета Священного Писания и Священного Предания. Но при учете следующих условий эта расходимость нейтрализуется.

Другое условие можно обозначить как невозможность проверки опытным путем естественнонаучного тезиса во времена святых отцов. Это важное обстоятельство нужно учитывать. Выше мы показали, насколько приближались воззрения блаженного Августина о природе времени к современным представлениям о четырехмерном пространственно-временном континууме. Для достижения максимального сходства требовалось проведение опытов по электромагнетизму, но во времена блаженного Августина об этом не могло быть и речи. Так неужели мы не вправе учесть это обстоятельство при сопоставлении взглядов Августина и А. Пуанкаре и сделать «скидку» на объективное препятствие?

Следующее условие - учет влияния господствующей научной парадигмы. На примере анализа античного представления о четырех стихиях, заимствованного святыми отцами в толковании Шестоднева, можно убедиться, что воззрение это, в сравнении с современными взглядами на природу материи, имеет как сильные, так и слабые стороны. Если мы будем выдавать мнение отцов по этому вопросу за абсолютную истину и именно как мнение отцов Церкви, то мы окажемся в большой опасности навлечь и на себя, и на святых отцов обвинения в реакционности. Но что нам мешает признать очевидный факт: святые отцы придерживались наиболее популярного представления античности и раннего средневековья о материи просто в силу господствующего преобладания этой концепции, закрепленной, к тому же, авторитетом Платона и Аристотеля. Сравним с современным состоянием: наши современные представления о природе материи на основании выкладок теории супергравитации, суперструн, М-теории на самом деле также опытно еще не подтверждены, тем не менее, именно такое представление о материи является на данный момент господствующим в науке, и оно определяет магистральное направление исследований в этой области. Но что произойдет, если бозон Хиггса не будет обнаружен ни в 2010 году, ни впоследствии? Является ли это основанием для обвинения науки в реакционности? Разумеется, нет. И методология науки очень просто и изящно позволяет разделаться с появившимся противоречием. Если опытного подтверждения не последует, то в таком случае наука безболезненно (хотя, возможно, и не без некоторого сожаления) признает «магистральное направление» ложным и будет искать другие пути, строить другие теории. Как видим, наука при любом раскладе оказывается в выигрышном положении. Но этот же метод можно применить и к святоотеческому богословию. Ссылаясь на влияние господствующей научной парадигмы, богословие не только устраняет противоречие (или расходимость) - последнее даже не возникает! А это является еще одним признаком перенормируемой теории.

Каких результатов добилось бы богословие, введя эти своеобразные перенормировки? Во-первых, находится изящный и вполне обоснованный критерием разумности способ объяснить все встречающиеся у святых отцов частные разногласия по одному и тому же вопросу. Например, некоторая «двойственность» в отношении Василия Великого к мнениям философов о природе материи очень просто объясняется задачами и условиями его экзегетики: святитель Василий произносил беседы как церковные проповеди, вдобавок перед простым, неученым народом. Во-вторых, контекстное и внимательное прочтение святых отцов позволяет даже установить определенное согласие с современными научными теориями (например представление Григория Нисского о тверди как об искривленном пространстве). Но в этом случае существует опасность выдать желаемое за действительное. Этот «соблазн», впрочем, легко преодолевается, если добросовестно указать на недостаточность сведений, на основании которых мы устанавливаем сходство положений научной теории и святоотеческой экзегезы. И в ходе нашего исследования в данной работе мы имели смелость утверждать, что мы на самом деле не имеем достаточных сведений для того, чтобы объявлять безусловное сходство между научными теориями и мыслями святых отцов.

Вводя в интерпретацию святоотеческой экзегезы эти условия, мы, во-первых, как бы оставляем за отцами Церкви право на вполне допустимые и не вызывающие упрека ошибки и неточности в толковании Шестоднева (именно его естественнонаучной составляющей). Это может выглядеть как жест недоверия и неуважения к их мнению, но стоит вспомнить, что и сами отцы относились к своим размышлениям со здоровой долей сомнения[2]. Во-вторых, аналитическое прочтение творений святых отцов, попытка осмысления главного вектора их мышления создают предпосылки для выявления общности идей современной науки и естественнонаучных прозрений святых отцов. Именно второе следствие является, по нашему мнению, наиболее конструктивным элементом в диалоге между наукой и богословием[3].

Возникает вполне уместный вопрос: а стоит ли вообще подходить к святоотеческому богословию как к какой-то теории, которая обязательно должна обладать некоторой скрытой внутренней симметрией, которую мы обязаны постичь и в которой не должны возникать расходимости (внутренние противоречия)? Конечно, ничто не обязывает нас налагать на совокупное святоотеческое мнение определенных стандартов и пытаться изложить это мнение в виде строгого формализма. Тем более что в попытке обобщения идей святых отцов таится опасность в общей массе, в своеобразном клише («все святые отцы») потерять каждого конкретного отца как личность, индивидуальность. Но в таком случае с позиции богословия было бы куда справедливее и последовательно с точки зрения логики не выносить на общественное обсуждение вопросов святоотеческой экзегезы Шестоднева в виде безапелляционной истины (как это делают «креационисты»), тем более в виде учебных пособий по природоведению[4]. Можно, конечно, довольствоваться существующим положением; общее, присущее всем святым отцам убеждение в красоте сотворенного Богом мира от этого ничуть не пострадает. Но пострадает миссионерская и апологетическая функция богословия. Люди, к которым мы обращаемся и для которых миссионерско-просветительский центр «Шестоднев», в частности, издает литературу миссионерского характера, приучены (по крайней мере, в образованной своей массе) к логическому мышлению. Позиция Василия Великого по отношению к философам античности и по отношению к их учению о стихиях (некоторая «двойственность» такой позиции уже обсуждалась нами) должна быть чем-либо мотивирована. Если богословие не дает компетентного суждения по этой проблеме, то оно неминуемо теряет уважение по отношению к себе как к науке[5].

Если мы не пытаемся выстроить совокупность мнения святых отцов в единую стройную систему, то мы обрекаем богословие на интеллектуальную изоляцию. В таком случае, ни о какой миссии, ни о какой апологетике говорить не имеет смысла. Не признавая за секуляризованной наукой способности к изучению законов мироздания и «приватизируя» это право исключительно за богословием, мы входим в противоречие и со Священным Писанием, предполагающим возможность так называемого «естественного откровения»[6]: «Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны» (Рим. 1: 19-20).

Если же при изучении святоотеческих толкований Шестоднева мы, учитывая вышеуказанные условия, допускаем, что на основании только святоотеческих текстов построить полноценную и непротиворечивую картину мироздания невозможно, то мы вынуждены обращаться к источникам «со стороны». И в этом случае наука как нельзя кстати приходит на помощь, превращаясь из «служанки богословия» в надежную помощницу. Подтверждение правомерности такого подхода мы опять же находим в самих творениях отцов Церкви (например изложение Василием Великим философского учения о стихиях). Таким образом, богословие и наука становятся взаимодополняющими теориями, они раскрывают два разных аспекта одного и того же феномена - происхождения мира. А это, используя научный язык, есть показатель высокой степени симметрии. Как ни парадоксально звучит, но, признавая за святыми отцами право на несущественные ошибки и неточности, мы, во-первых, избавляем святоотеческое богословие от расходимостей и внутренних противоречий, а во-вторых, создаем теоретические условия для выявления общих точек соприкосновения в диалоге между наукой и богословием. Наше святоотеческое богословие становится, таким образом, не просто семинарской наукой, пригодной исключительно для церковного сознания, оно становится способным вызвать к себе живой интерес со стороны людей, находящихся вне церковной ограды. На этом пути становится возможным нейтрализовать тот совершенно не нужный полемический накал, который существует во взаимоотношениях науки и религии на данном историческом этапе.

Мы разделяем убеждение Джона Полкинхорна, профессора математической физики, англиканского священника, что и наука, и христианская вера изучают один и тот же мир[7]. Для того чтобы прийти к общему знаменателю, исследования в обеих областях должны проводиться грамотно с точки зрения законов логики. В таком случае привлечение святоотеческого наследия в дополнение к научным исследованиям, чего по объективным причинам лишены креационисты протестантского толка, способно внести положительный вклад в развитие понимания картины мироздания. Некорректное цитирование как библейского текста, так и его святоотеческого толкования способно лишь дискредитировать и Писание, и Предание.

___________________________________

[1] Здесь указаны только те вопросы, которые были обозначены в данной работе. Общий список задач физики на XXI век представил акад. В.Л. Гинзбург. См.: Гинзбург В.Л., академик. «Физический минимум» на начало XXI века // /modern_physics/phys_min_1.html

[2] «Я ищу, Отец, не утверждаю; Боже мой, помоги мне, руководи мной. <…> Горит душа моя понять эту запутаннейшую загадку. Не скрывай от меня, Господи Боже мой, добрый Отец мой, умоляю Тебя ради Христа, не скрывай от меня разгадки; дай проникнуть в это явление, сокровенное и обычное, и осветить его при свете милосердия Твоего, Господи. Кого расспросить мне об этом? Кому с большей пользой сознаюсь я в невежестве моем, как не Тебе? Кому не в тягость огнем пламенеющее усердие мое над Твоим Писанием?» (Августин, блаженный. Исповедь / Пер. с лат. и комм. М.Е. Сергеенко; предисл. и послесл. Н.И. Григорьевой. М., 1992. С. 330, 334-335); «Ибо слова сего не выдаем за догмат, чем подали бы повод клеветникам, но признаемся, что упражняем только свое разумение в предлагаемых мыслях, а не истолковательное учение излагаем в последующем. Посему никто да не требует от моего слова, чтобы оно занялось решением затруднений, представляемых нам из святого Писания, и из того, что правильно истолковано нашим учителем и кажется не согласным с общими мнениями. Мне предлежит не то чтобы придумать какое-либо оправдание противоречиям, представляющимся с первого взгляда. Напротив того, да будет дозволено, свободно и сообразно с моею целью, исследовать смысл речений; если только в состоянии буду, при помощи Божией, оставляя в словах собственную их выразительность, придумать какое-либо связное и последовательное представление совершившегося во время творения» (Григорий Нисский, святитель О Шестодневе, слово защитительное брату Петру // .ua/index.php?Lev=oshestodneve).

[3] «Наука и богословие едины в убеждении, что существует некая истина относительно вещей, которая может быть открыта и принята… Конечно, наука и религия имеют дело с разными аспектами истины, относящейся к одному миру - миру человеческого опыта… Тем не менее, я считаю науку и богословие интеллектуальными родственниками. Им есть что сказать друг другу, и совместно они позволяют нам понять действительность значительно глубже, чем мы могли бы это сделать, оставаясь в рамках лишь одной из них» (Полкинхорн Джон. Вера глазами физика: богословские заметки мыслителя «снизу-вверх». М., 2001. С. 6).

[4] См.: Тимофей, священник. Природоведение. Учебник естествознания для младших классов православных гимназий и воскресных школ. М., 1999.

[5] Возможно, здесь и стоит искать ответ на вопрос о причинах напряженных отношений между наукой и богословием сегодня.

[6] Термин «естественное откровение» широко используется в семинарском курсе «Основное богословие».

[7] «Я очень рад тому, что еще одна моя книга переведена на русский язык. В своем творчестве я стараюсь чрезвычайно серьезно относиться и к науке, и к христианской вере, поскольку уверен, что между ними должна существовать естественная дружба: обе они, каждая по-своему, ищут истину. С точки зрения этого великого поиска, участие восточных христиан может стать очень важным источником интуитивных прозрений в диалоге между наукой и религией. Если моя книга сыграет какую-то роль в том, чтобы воодушевить их на такое участие, это станет лучшей благодарностью за мой труд» (Полкинхорн Джон. Наука и богословие. М., 2004. С. 153). Не совсем понятно, какую роль Полкинхорн отводит в этом диалоге «восточным христианам», но то, что диалог между наукой и богословием, несомненно, обогащается за счет грамотного использования святоотеческого экзегетического наследия, сомнения не вызывает.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Мониторинг сми год учителя 18 июня 25 июня 2010 >

    Краткое содержание
    В Оружейной палате Московского Кремля в рамках VII Международного фестиваля "Москва встречает друзей" прошел концерт юных воспитанников Международного благотворительного фонда Владимира Спивакова.
  2. Журналистика и медиаобразование-2010 Сборник трудов IV международной научно-практической конференции Белгород, 22-24 сентября 2010 года Белгород 2010

    Документ
    Журналистика и медиаобразование-2010: Сб. тр. IV Между-Ж92 нар. науч.-практ. конф. (Белгород, 22–24 сент. 2010 г.) / под ред. проф. А.П. Короченского, проф.
  3. История человечества столь удивительна и разнообразна, что всякая ее достопримечательность потрясает наше сознание

    Документ
    История человечества столь удивительна и разнообразна, что всякая ее достопримечательность потрясает наше сознание. Любой драгоценный предмет имеет очень интересную судьбу, порой таинственную и загадочную.

Другие похожие документы..