Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Одной из наиболее важных идей управления производством является концепция процесса как совокупности всех действий людей и орудий труда, предназначенн...полностью>>
'Лекция'
Содержание темы: Основные концепции электронного текста. Полнотекстовые базы данных. Файл полного текста. Частотный словарь, инверсный файл. Поиск в п...полностью>>
'Конкурс'
Актуальнне проблемы биологической науки: Пособие для учителей / А. В. Яблоков, Д. А Сахаров, Д. А. Криволуцкий й др. Под ред. А. В. Яблокова.— М.: Пр...полностью>>
'Рабочая программа'
Цель предмета «Музыка» в основной школе заключается в духовно-нравственном воспитании школьников через приобщение к музыкальной культуре, как важнейш...полностью>>

Главная > Статья

Сохрани ссылку в одной из сетей:

С. С. ПРОКОФЬЕВ И Н. Я. МЯСКОВСКИЙ

Переписка

ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР»

Москва 1977

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

Д. Б. КАБАЛЕВСКИЙ (ответственный редактор)

А. И. ХАЧАТУРЯН

Д. Д. ШОСТАКОВИЧ

Вступительная статья

Д. Б. КАБАЛЕВСКОГО

Составление и подготовка текста

М. Г. КОЗЛОВОЙ и Н. Р. ЯЦЕНКО

Комментарии

В. Л. КИСЕЛЕВА

Предисловие и указатели

М. Г. КОЗЛОВОЙ

© Издательство «Советский композитора, 1977

ЧУДЕСНАЯ ДРУЖБА

Трудно назвать двух других музыкантов, которые были бы связаны такой же глубокой и длительной дружбой, какой были связаны Николай Яковлевич Мясковский и Сергей Сергеевич Прокофьев, и которые были бы при этом так же не похожи друг на друга, как, почти во всех отношениях, не похожи были эти два замечательных музыканта нашего времени.

И самом деле, пути их складывались и развивались удивительно по-разному, а порой даже прямо противоположно, начиная чуть ли не с самых ранних лет жизни, с самых первых шагов в искусстве. Даже контуры их биографий показывают эти различия очень наглядно.

Мясковскому лишь около двадцати лет удалось приблизиться к своей заветной цели и начать серьезные занятия музыкой. Семейные традиции повели его с детства по чуждому его натуре пути. Воспитанник кадетского корпуса, затем слушатель военно-инженерного училища, он, прежде чем посвятить себя музыке, должен был стать офицером саперной службы. Занятия музыкой в те годы превращались почти в «подпольную» деятельность и, по словам самого Мясковского, требовали от него «феноменальной изворотливости».

Прокофьеву, напротив, ничто и никогда не мешало в его продвижении по пути искусства. С самых ранних детских лет родители его делали все возможное, чтобы развить в мальчике рано проявившееся дарование и любовь к музыке. На одной из ранних фотографий девятилетний Прокофьев сидит за пианино, на пюпитре которого стоят ноты с ошеломляющей надписью: «Опера «Великан». Сочинение Сережи Прокофьева»...

Мясковскому удалось поступить в консерваторию лишь в двадцатипятилетнем возрасте. Оставив дома казенный китель с офицерскими погонами, он явился на экзамен в штатском платье и больше всего, кажется, боялся не задач по гармонии и контрапункту, а того, как бы не обнаружилось, что он окончил высшее военное учебное заведение и не вышел еще в отставку. Узнай об этом комиссия — рухнули бы все мечты о музыке.

Если экзаменаторов мог удивить слишком солидный вид Мясковского, подчеркнутый аккуратно подстриженной бородкой, то поступавший в ту же Петербургскую консерваторию двумя годами раньше Прокофьев тем более не был похож на обычных консерваторских абитуриентов. Светловолосый мальчик в скромном детском костюмчике выложил на стол перед комиссией такое огромное количество сочинений, что оставалось только поражаться необычайной плодовитости тринадцатилетнего композитора.

В стенах консерватории, в классах прославленных русских композиторов-педагогов Н. А. Римского-Корсакова и А. К. Лядова и зародилась сердечная, глубоко содержательная дружба двух музыкантов, сыгравшая большую роль в их жизни и оборвавшаяся лишь в тот печальный день, когда смерть унесла одного из них...

Более сорока лет продолжалась эта чудесная дружба, с особой яркостью и полнотой запечатленная в их переписке, по содержанию своему представляющей исключительно интересное явление в мировой эпистолярной литературе.

Возникла эта переписка вскоре после того, как Мясковский и Прокофьев сблизились на почве общекопсерваторских интересов и, особенно, на почве общего для обоих повышенного интереса к новой музыке. Но не только это послужило поводом для начала переписки.

Молодые друзья решили отдавать друг другу на строгий и нелицеприятный суд каждое свое новое сочинение. И вот начался регулярный обмен своеобразными «письмами-рецензиями» или «письмами-отчетами» о своей работе, которые и составляют основу всей переписки, продолжавшейся сорок три года и состоящей более чем из 450 писем. Лишь как дополнение к этой основной теме встречаем мы в письмах и некоторые «побочные» темы. Это — впечатления от музыки других композиторов и от встреч с другими музыкантами, сообщения об издании и исполнении тех или иных сочинений, либо, что занимает в письмах вовсе небольшое место, — описания разного роди жизненных событий, непосредственно с музыкой не связанных. Но прежде всего и главным образом, повторяю, переписка Мясковского с Прокофьевым посвящена взаимному критическому или самокритическому разбору их собственных сочинений. Быть может, в этом ее известная ограниченность, но в то же время и ее чрезвычайная ценность как важнейшего источника при изучении их творческих биографий и самого их творчества.

Читая и вновь перечитывая эти письма, невозможно не восхищаться их глубокой содержательностью и человечностью, блеском литературного стиля, которым в равной мере владели и Мясковский, и Прокофьев.

Но есть в этой переписке еще одно важнейшее качество, далеко выходящее за пределы жизни и творчества лишь двух, хотя бы и выдающихся людей. Это качество — огромная этическая сила, которая окрашивает всю переписку, делая ее великолепным примером для каждого из нас, особенно для молодежи, примером того, какими должны и могут быть настоящие отношения между людьми искусства, да и не только, конечно, искусства.

В критических высказываниях Прокофьева и Мясковского много смелого, колючего, непримиримого не только к музыке друг друга, но и к музыке многих их современников. Следует ли этому удивляться? Если они были такими обнаженно-резкими в отношениях друг с другом, укрепляя этим взаимную любовь и веру друг в друга, то почему бы им не оставаться самими собой, зачем менять свои принципы и даже стиль выражения своих мыслей, когда речь заходила о музыке других композиторов?!..

И было бы неверно думать, что они прямо и резко высказывались о своих коллегах лишь «за глаза», в интимной переписке друг с другом. Вовсе нет! Вот лишь несколько примеров, сохранившихся, возможно, в памяти их современников.

После первого исполнения Фортепианного квинтета Шостаковича Прокофьев в присутствии автора резко раскритиковал это, явно не понравившееся ему произведение и, заодно, обрушился на всех, кто его хвалил. Помню, как «досталось» Веприку от Мясковского при обсуждении только что написанной им «Траурной песни», за «изъяны построения» этого сочинения. Не могу не вспомнить и о том, как бескомпромиссно-требовательно относился Николай Яковлевич к творчеству своих учеников, не раз вызывая в них желание пересочинять казалось бы уже завершенные произведения.

Безжалостно резкие слова написал Прокофьев о Сергее Рахманинове: «...будто в его иссохшем мозгу...» Слова эти могут показаться даже грубыми. Но вспомним, что сказаны они были почти в то же самое время, когда сам Рахманинов с глубокой тоской признавался: «У изгнанника, который лишился музыкальных корней, традиций и родной почвы, не остается желания творить, не остается иных утешений, кроме нерушимого безмолвия нетревожимых воспоминаний»1. У меня нет сомнений, что совсем иные чувства испытывал Прокофьев к Рахманинову (при всей чуждости ему стиля и характера рахманиновской музыки) после того, как услышал его Третью симфонию и Симфонические танцы — плод преодоления мучительного для самого Рахманинова творческого кризиса.

Мясковский высказывает в письмах к Прокофьеву ряд критических суждений о музыке Шостаковича, которая внутренне была ему, вероятно, не слишком близка. Но никогда я не забуду слов Николая Яковлевича, сказанных им после сочинения одной из лучших своих — Двадцать седьмой симфонии: «Каким все это кажется детским, наивным рядом с симфонизмом Шостаковича». А вот, когда дело дошло

1 Рахманинов С. В. Композитор как интерпретатор.— «Советская музыка», 1955, № 2, с. 80.

до балета «Светлый ручей»,—тут уж Мясковский был бескомпромиссен в своей негативной оценке этой музыки...

Прокофьеву, судя по его высказываниям, была не по душе музыка С. Е. Фейнберга и Ан. Н. Александрова, и это нашло отражение в некоторых его письмах. Однако Мясковский посылал сочинения этих композиторов, к таланту и мастерству которых относился с глубоким уважением, Прокофьеву для пропаганды за границей. И Прокофьев делал все возможное, чтобы наилучшим образом выполнить поручение Николая Яковлевича, оставляя в стороне свои личные вкусы.

«Достается» от Мясковского и Прокофьева многим дирижерам, в том числе дирижерам безусловно отличным и даже выдающимся. Но надо понять, что за присущей им обоим остротой критики скрываются причины вовсе не личного характера. В те годы еще лишь начинали складываться традиции исполнения музыки обоих композиторов. Интонационное своеобразие и необычность оркестрового стиля Прокофьева, равно как особо плотный гармонический и полифонический язык Мясковского и некоторая «вязкость» его партитур, вели к тому, что их сочинения не всегда (особенно при первом исполнении) понимались дирижерами и слишком часто звучали более чем несовершенно. Отсюда — вечное недовольство дирижерами.

Особенно это относится к Мясковскому. По, действительно, безупречное исполнение своих симфонических партитур он слышал далеко не часто. Я сохранил воспоминания о первых исполнениях почти всех симфоний Мясковского, начиная с Третьей и кончая посмертной премьерой Двадцать седьмой. Как грустно сознавать, что именно эту премьеру, состоявшуюся в Колонном зале Дома Союзов под управлением А. В. Гаука, Мясковский уже не слышал. Я уверен, что если бы он был среди слушателей этого превосходного исполнения — он стал бы добрее судить о дирижерах, в частности об А. В. Гауке, в исполнительской жизни которого — Двадцать седьмая симфония Мясковского стала вершинным его достижением. Увы, не слышал Мясковский и звучания своих симфоний в великолепном исполнении дирижеров нового поколения, особенно Евгения Светланова и Кирилла Кондрашина...

Еще на одно обстоятельство, связанное с перепиской Мясковского с Прокофьевым, я хотел бы обратить внимание. Всякая переписка неизбежно содержит вызванные различными причинами пропуски, пробелы, создающие иногда одностороннее, даже неверное представление об отношении корреспондентов к тем или иным явлениям жизни и отдельным лицам, упоминание о которых попало лишь в одно письмо, да и то не по самому важному поводу, отразило лишь одну какую-нибудь сторону того или иного факта.

Подходя с этих позиций к переписке Мясковского и Прокофьева, нельзя не пожалеть о том, что она почти вовсе прекратилась после возвращения Сергея Сергеевича из-за границы и потому последние два десятилетия их дружбы нашли более чем скромное отражение в переписке. Но пробелы и пропуски встречались, естественно, и в прежние годы. Так, например, в письмах Мясковского встречается лишь одно, сочувственное, но очень краткое упоминание о А. И. Хачатуряне — о его юношеском Трио. Более поздние сочинения Хачатуряна — «Танцевальная сюита» и, особенно, Скрипичный концерт, которые Николай Яковлевич оценивал очень высоко, остались за пределами переписки.

То же можно высказать и по отношению к ряду других имен, упоминаемых (и не упоминаемых!) в письмах Мясковского и Прокофьева.

Словом, читая переписку этих замечательных музыкантов, невзирая на всю ее масштабность, содержательность и глубину, надо, как при чтении любой переписки, смотреть на нее, как на один из фрагментов целого, как на серию снимков отдельных частей огромного пейзажа, не претендующую на охват всего пейзажа в целом. Личность «фотографа» (в данном случае даже двух «фотографов») вырисовывается очень рельефно и многогранно; то, что они видели — зафиксировано далеко не полно...

И тут нельзя не обобщить все эти отдельные замечания мыслью о том, что отношения Мясковского и Прокофьева строились на глубокой человеческой искренности, откровенности и правдивости; на убежденности в том, что обидеть человека может только неискреннее к нему отношение и что в искусстве неискренность еще более нетерпима, чем в житейских делах. Они были убеждены, что обидеться на их критику, как бы сурова и колюча она ни была, — никто не может. Ведь они-то сами друг на друга не обижались, а уж суровости и колючести в их взаимной критике было более, чем достаточно...

Для того, чтобы увидеть, как зарождались такие отношения между Мясковским и Прокофьевым, достаточно перелистать страницы писем раннего периода, в которых затрагивается одно из первых сочинений Прокофьева — Симфоньетта ля мажор, ор. 5/48, написанная в 1909 году и затем дважды автором перередактированная — в 1914 и 1929 годах.

3 июня 1909 года Прокофьев посылает Мясковскому одну из частей интермеццо») еще не завершенной Симфоньетты: «Осмотрите ее и через три дня отправьте домой».

Уже 8 июня Мясковский отвечает обстоятельным критическим разбором новой музыки своего юного друга. Она ему явно не понравилась: «...я ожидал значительно большего —простота — это одно, а бедность —это несколько иное, к сожалению, Ваша пьеса именно бедна, в ней нет ни изобретения, ни фантазии». Жестоко разбранив эту музыку, Мясковский объясняет свой «критический пыл» словами, очень точно характеризующими его отношение к творчеству Прокофьева уже в те ранние годы их дружбы: «...если написал Вам свой искренний отзыв, то только потому, что слишком люблю Ваш талант и заложенные в Вас возможности и не хотел бы, чтобы Вы сделались чем-то Зибелиуса».

Прокофьев оставляет без ответа этот, вероятно, первый в его жизни серьезный критический отзыв о своей музыке. Мясковский обеспо коен: «Драгоценность моя, что это от Вас ни слуху, ни духу, неужели Вы на меня дуетесь за придирки к интермеццо?» (письмо от 25 июня).

И вот, наконец, приходит ответ от Прокофьева, датированный 6 июля. Ответ задиристый, колючий, сразу же раскрывающий разницу в характерах двух друзей:

«Lieber Kola. Я ни минуты на Вас не «дулся» за Ваш гнусный поступок касательно моей симфоньетты. Я отлично понял Ваше невменяемое состояние, Ваше отвращение от всего и ко всему — и ни чуточки не обиделся. Я только решил до времени переждать и Вас не трогать, пока Вы не отойдете. А теперь позвольте объяснить Вам, что, принято называть интермеццом».

И возникает острый, интереснейший творческий спор. Мясковский «наступает», Прокофьев упорно «обороняется», а нередко сам переходит в активное «наступление». С огромным интересом следишь за всеми перипетиями этого спора, занимающего изрядное количество страниц девяти больших писем. Письма эти настолько содержательны, значение их так далеко выходит за пределы одного лишь юношеского сочинения Прокофьева, что их смело можно изъять из всей переписки и читать отдельно, как увлекательную эпистолярно-критическую новеллу.

Этической кульминацией этой своеобразной новеллы можно назвать последнее письмо Мясковского (от 9 августа 1909 года), в котором с необычайной рельефностью обнаруживается самая глубинная основа, взрастившая дружбу двух замечательных музыкантов: взаимное доверие, полнейшая откровенность и принципиальность, без чего нет места и взаимному уважению.

«Дорогой Серж, — пишет Мясковский,— [...]. Какой Вы, однако, оказались лукавый; после того, как я разбранил Вашу «Интермеццю» (что, впрочем, все же в некоторой части вполне справедливо), Вы мне писали, что это Вам сошло как с гуся вода, а теперь проговорились о каком-то отчаянии. Последнее меня очень удручило; неужели Вы такой слабый, неуравновешенный и малоталантливый (в своем мнении) музыкант, что Вам нельзя ничего сказать неодобрительного, а надо лишь все огулом выхваливать, как я поступаю, например с Саминским и Кобылянским. Зная мое отношение к Вашей Музе, Вы могли бы с меньшим огорчением относиться к моим на Вас нападениям, потому что в основе их лежит не пустое критиканство и (о, удивление!) даже не профессиональная зависть, а исключительно желание видеть в Вас по меньшей мере русского Вагнера (по общему его значению), а для этого Вам нужно многого остерегаться — пуще всего малодуманья (пока —потом у Вас при работе образуется привычка скоро и много думать), а этот недостаток часто у Вас проскальзывает —больше в мелочах или в таких нарочных простотах, которые нередко попадаются в Вашей по заказу простой музыке, но отнюдь не «веселенькой», к которой Вы так же, быть может, способны, как и к другой, хотя, конечно, Ваша сила в большом. Относительно сухости и бесцветности для музыки, я полагаю, что это синонимы, ибо результат воздействия на чувства один и тот же — безразличие, а в большом количестве — скука».

Здесь, в этом великолепном отрывке, что ни фраза—то мысль, причем мысль не отвлеченная, не сухая, но согретая глубоким чувством любви и уважения к своему юному другу. Здесь также обнаруживается важная и интересная особенность, характеризующая отношения между Мясковским и Прокофьевым едва ли не на протяжении всех лет их дружбы.

Я хочу напомнить, что Мясковский был ровно на десять лет старше Прокофьева — разница довольно ощутимая, особенно когда одному было 25 лет, а другому 15. При такой разнице не удивительно, конечно, что Прокофьев частенько обращался к старшему другу с самыми разнообразными, иногда совсем «детскими» вопросами: как пишется слово «симфоньетта» — через одно «т» или через два; какие низкие ноты можно писать для тромбона; какую из бетховенских сонат лучше выбрать для разучивания и почему одна из них называется «Авророй» и т. д.

Но дело было не только в разнице возрастов. Мясковский выделялся своим общим и музыкальным развитием среди большинства товарищей по консерватории, и разница эта по отношению к Прокофьеву в те годы была, конечно, особенно заметной. Именно тогда уже проявлялось значительное различие их натур и в человеческом, и в творческом отношении — с юности зрелый интеллектуализм Мясковского и не исчезнувшая с годами юношеская непосредственность и эмоциональность Прокофьева. Быть может, именно это различие в большой мере и скрепляло их дружбу...

Для Мясковского музыка Прокофьева всегда была источником не только радости и художественного наслаждения — в ней он черпал творческую и жизненную энергию, она заражала его своим духом молодости, бодрости и оптимизма. «Еще стоит жить на свете, пока сочиняется такая музыка!» — пишет он Прокофьеву 18 апреля 1928 года и признается, что состояние его после проигрывания прокофьевской музыки «всего яснее выражается двумя словами: хочется жить».

Прокофьев тоже искренне и сердечно любил музыку Мясковского и, несмотря на всю отдаленность по стилю и характеру от собственной музыки, всегда хорошо понимал ее. «Вы по-прежнему здорово разбираетесь даже в мало Вам близкой музыке», — писал ему Мясковский 15 января 1923 года в ответ на критический разбор некоторых своих сочинений. Прокофьев, высказывая свои суждения почти о каждом произведении Мясковского, не уступал ему в прямоте и резкости критики.

Несмотря на разницу в возрасте и даже в музыкальном развитии, когда оба они еще были студентами консерватории, Прокофьев так, например, высказался о присланных Мясковским темах задуманной им симфонии (письмо от 11 июля 1908 г.): «Очень хороша главная партия финала, свежо и бодро. Только побочная партия, верно, испортит дело: откуда на нее ни взгляни — все неинтересно: перемените, — ничего не проиграете, так как все равно хуже не сочините при всем желании».

Но в еще большей мере Прокофьев всю жизнь испытывал непреодолимое влечение к Мясковскому, как к выдающейся личности, большому художнику, который знал его музыку так, как, может быть, никто ее еще тогда не знал, любил ее, понимал и при этом не щадил в своих критических суждениях — всегда умных, проницательных. Уже в самом первом письме, открывающем переписку, от 26 июня 1907 года звучит трогательно-уважительная нотка Прокофьева, обращающегося к своему старшему другу: «Конечно, на различные тонкости, разбираться в которых очень любите, Вы мне сделаете самые точные указания».

И всю жизнь, завоевав уже славу одного из первых композиторов своего времени, Прокофьев, едва только заканчивал последний такт очередного нового сочинения, как тотчас же показывал его Мясковскому, чье мнение было для него необычайно важно и дорого. И, пожалуй, Мясковский был единственным, чьи критические замечания заставляли Прокофьева иной раз переделывать свою музыку, и даже весьма основательно, как было, например, с Первым виолончельным концертом (ор. 58), в партитуру которого Прокофьев под влиянием суровой критики Мясковского внес очень серьезные изменения. Да и в отношении Симфоньетты будущее показало, что придирчивые замечания Мясковского, высказанные им в свое время, не пропали зря. Своего рода «кодой» к новелле об этой Симфоньетте, могут послужить слова самого Прокофьева, написанные им уже в начале 40-х годов в «Краткой автобиографии»: «Симфоньетта представляла собой попытку сделать прозрачную вещь для малого оркестра; попытка не особенно удалась — для прозрачного письма не хватало мастерства, и лишь через много лет, после двух переработок, Симфоньетта приняла приличный вид»1. И своей последней редакции Симфоньетта — эта очаровательная родная сестра Классической симфонии — вызывала у Мясковского одно лишь восхищение...

После ознакомления с оперой «Огненный ангел» Мясковский утверждал, что Прокофьев встал «во весь рост как музыкант и художник», что он созрел «до полной гениальности» (письмо от 30 мая 1928 года). Но гораздо раньше, еще в консерваторские годы, с каждым новым сочинением Прокофьева он все больше утверждался в мысли, что по тле таланта и ярчайшей самобытности никто из композиторов той поры не мог с ним равняться и что рядом с прокофьевской музыкой бледнела всякая другая музыка.

Отсюда, возможно, и появилась у Мясковского, оставшаяся на всю жизнь, привычка говорить с Прокофьевым о своей музыке в шутливо ироническом тоне: «Длинная штука вышла и нудная» (о «Молчании», 1909).; «Мое бедное, толстое и нудное детище» (Первая фортепианная соната, 1911); «Старая сентиментальщина» («Мадригал», 1924) и т. д.

1 С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. Изд. 2-е. М. 1961, с 143. «Я Вам не верю, — написал ему как-то Прокофьев,—у Вас черта, противоположная Вагнеру —быть вечно недовольным собой (если это не кокетство)» (письмо от 4 августа 1908 года). Нет, это не было кокетством. Была здесь и связанная с необыкновенной требовательностью к себе вечная неудовлетворенность, не дававшая Мясковскому покоя всю жизнь, но было также, можно сказать, преклонение перед гением Прокофьева, приводившее к болезненно-щепетильной боязни поставить свою музыку в один ряд с прокофьевской. Это чувствуется и в шутливой фразе, написанной уже зрелым Мясковским зрелому Прокофьев после того, как Прокофьев похвалил его «Причуды». «Я радуюсь, хоть и удивлен, что Вам понравились мои фортепианные щеночки (не смею назвать собачками1, думая о Ваших)» (письмо от 15 января 1923 года).

Прокофьев окончил композиторский класс консерватории в 1909 году, в возрасте восемнадцати лет, Мясковский в 1911 году, когда ему исполнилось тридцать лет. Несмотря на различие творческих индивидуальностей, оба они оказались для тогдашней консерватории равно непонятными, слишком дерзкими в своих творческих исканиях. И оба закончили свой курс достаточно скромно. По словам самого Мясковского, он «тихо кончил»2 свои занятия в классе сочинения у А. К. Лядова, а у Прокофьева, по собственному признанию, эти занятия как-то не клеились и после второго урока прекратились»3.

Но Прокофьев не ограничился занятиями по композиции. Продлив свое пребывание в консерватории еще на пять лет, он покинул ее стены, став также умелым дирижером и блестящим пианистом, удостоенным даже почетной премии имени Рубинштейна.

Мясковский же, потеряв столько бесценных лет на овладение нелюбимым и ненужным ему военно-инженерным делом, уже лишен был возможности серьезно взяться за музыкальное исполнительство, о чем не переставал сожалеть всю свою жизнь.

Еще за три года до окончания консерватории Мясковский стал давать уроки теории музыки. И он занимался педагогической деятельностью до последних дней своей жизни, прославив себя, как педагог, достойный стоять в одном ряду с лучшими русскими композиторами педагогами Римским-Корсаковым и Танеевым. Несколько поколении композиторов воспитал он за тридцать с лишним лет своего профессорства в Московской консерватории.

Прокофьев всю жизнь избегал педагогической работы. Однажды он попытался заняться ею в качестве консультанта в семинаре для

1 В юные годы Прокофьев называл «собачками» свои фортепианные пьесы («Они немножко кусались...»),

2 Мясковский Н. Я. Автобиографические заметки о творческом пути. — В кн.: Н. Я. Мясковский. Собрание материалов, т. 2. М., 1964, с. 13.

3 С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. Цит. изд., с. 142. молодых композиторов при Московском союзе композиторов, но опыт этот продолжался недолго и никто не может рассказать о нем, кроме Антонио Спадавеккиа, кажется, единственного композитора, кому посчастливилось воспользоваться консультациями Прокофьева.

В 1911 году в московском еженедельнике «Музыка» появилась первая критическая статья Мясковского «Летопись провинции» (о концертах в Павловске). В 1913 году там же была напечатана первая Критическая статья Прокофьева «А. Станчинский. Эскизы для фортепиано». Оба начинающих автора обнаружили выдающийся литературный критический дар — остроту и точность критической мысли, обоснованность и принципиальность эстетических позиций, превосходный литературный стиль — более спокойный у Мясковского, более «колючий» у Прокофьева.

Однако и в этой области они проявили себя достаточно по-разному. Наибольшее количество литературных выступлении Прокофьева падает на поздний период его деятельности — примерно с середины 30-х годов, и писал он преимущественно на музыкально-общественные темы, нередко о своем творчестве и очень мало — о творчестве других композиторов, Мясковский почти все свои статьи написал в ранние годы, и статьей о творчестве Ан. Александрова в 1925 году эта деятельность его в сущности закончилась, если не считать написанной в начале 40-х годов рецензии на исполнение в Ереване Седьмой симфонии Д. Шостаковича.

Писал он, главным образом, статьи-разборы, посвященные отдельным произведениям или отдельным композиторам. На первом месте среди этих статей, вне всяких сомнений должна быть названа выдающаяся работа «Бетховен и Чайковский» — великолепная вершина музыкально-критической деятельности Мясковского.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Пособие для поступающих в вузы

    Реферат
    Р.А. Арсланов, В.В. Керов, М.Н. Мосейкина, Т.М. Смирнова Пособие для поступающих в вузы "История России с древнейших времен до конца ХХ века" / Под ред.

Другие похожие документы..