Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа'
Стремительные темпы развития рыночной экономики в России приводят к постоянному изменению законодательства, регулирующему рыночные отношения. Так про...полностью>>
'Документ'
Авиаперелет Киев - Тель-Авив. Встреча представителем принимающей стороны в зале прилета в 12:55. Прогулка по древнему Яффо. Дом Симона Кожевника. Виде...полностью>>
'Документ'
В соответствии с Федеральным законом "О миграционном учёте иностранных граждан и лиц без гражданства в Российской Федерации" Правительство ...полностью>>
'Руководство'
Студенты факультета «Финансы и кредит» и «Мировая экономика» в Финансовый департамент (по возникшим вопросам обращаться к Начальнику финансового отдел...полностью>>

Ii том (рабочие материалы)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

ММК в лицах

II том

(рабочие материалы)

Предисловие составителя

Копылов Г.Г. Прыжок в царство свободы

Рац М.В. Текущие соображения о методологии

1950-60-е годы

Алексеев Н.Г.

Аросьев Д.А.

Дудченко В.С.

Жежко И.В.

Зиновьев А.А.

Карасев О.В.

Мамардашвили М.К.

Надежина Р.Г.

Пономарев Я.А

Сычева Л.С.

Черевко К.Е.

Шеварев П.А.

1970-е годы

Базаров Т.Ю

Богин В.Г.

Зарецкий В.К.

Кордон С.И.

Малиновская К.В.

Назарова И.Г.

Наумов С.В.

Носов Н.А.

Пахомов Ю.В.

Суханов Е.П.

Сухих О.В.

Чудновский Ю.В.

Щедровицкий П.Г.

Эльконин Б.Д.

1980-е годы

Аветисян А.Г.

Андреев С.В.

Бабич Р.Б.

Божек И.В.

Борисов А.М.

Бочкарева Т.В.

Валитов И.С.

Волов В.Г

Гайдин М.М

Галстян Ж.А.

Галушкин С.В.

Горностаев А.О.

Горынин К. Б.

Григолюнене Сигита

Каменский Р.Г.

Карпович Д.И.

Ковальский А.И.

Козловский С.И.

Королев П.М.

Краснов С.И.

Кузнецов А.А.

Ланганс Е.Г.

Левинтов А.Е.

Левицкая И.А.

Лобанов В.В.

Лозинг В.Р.

Максишко Р.Ю.

Мизулин М.Ю.

Мрост А.Ю.

Немировский С.Л.

Ожигин А.В.

Оников Л.Л.

Поляк В.С.

Постоленко И.Г.

Прохоров А.И.

Роткирх Анна

Рывкин А.А.

Сааков В.В.

Саркисян Т.С.

Сенкевич В.С.

Сергейцев Т.Н.

Снитко Т.Н.

Соколов А.Е.

Степанов В.Ф.

Строжев М.Ф.

Табачникова С.В.

Тер-Габриелян Г.А.

Ткаченко Л.Я.

Труфанова Н.Я.

Чуенко Л.В.

Чудинов П.И.

Ярнов Б.М.

1990-е годы и далее

Бахтурин Д.А.

Белогородский Л.С.

Боровиков С.Е.

Верховский Н.С.

Верхоглазенко В.Н

Гольдфарб А.Ф.

Емельянов А.Л

Запятая О.В.

Зубакин В.А.

Зубарев Г.Г.

Зубарева Т.А

Илларионова Т.Ф.

Ильина Н.Ф.

Катыщук С.И.

Куликов Д.Е.

Леонтович А.В.

Литвинская И.Г.

Мазур С.А

Малявина С.А.

Попов А.А.

Реут Д.А.

Рыбалкина Н.В.

Соболевская Ж.В.

Трунова Н.А.

Цой Л.Н.

Геннадий Копылов: Прыжок в царство свободы *

Страна Методология – становящаяся страна. Из гессевской страны Касталии мог уйти магистр, и Касталия оставалась. Потому что оставался институт. У методологии института нет – и замысел состоял в том, чтобы его и не было. Страна Методология возникает только тогда, когда реализуется методологическая позиция. При этом я говорю именно о методологии, какой ее замыслил и создавал ГП, а не о конкретной СМД методологии. Это – лишь реализация (одна из возможных). Методологию нельзя отождествить ни с какой онтологией. Мы не можем заранее предположить, что мир устроен как мир деятельности, если мы хотим оставаться методологами. СМД методология имеет дело с деятельностью, и все перетолковывает как деятельность. Но ведь даже город – это не деятельностное образование. Общественные системы – тоже. Власть – тоже. Общественная коммуникация – тоже. Все это СМД методологией не схватывается. Поэтому вопрос: либо, имея СМД представления, мы будем как долдоны всюду их впихивать, либо, сохраняя методологическое отношение и реализуя методологическую позицию, будем строить методологию иного.

Методология все время строится заново. И не обязательно при этом развивается. Пока в истории методологии каждый последующий подход «ассимилировал» предыдущий: знаниевый подход разобрали, перешли к теории деятельности; деятельностный подход разобрали – включили в схему мыследеятельности. Но я не думаю, что так не обязательно должно быть. Это зависит от задач. Пока задачи были примерно схожие, связанные с соорганизацией. А вот проблема, например, социального вообще не решалась. Или антропологические проблемы. Там совершенно иные могут быть представления. Есть и недоделанные подходы, как не доделана онтология понимания. ГП успел по поводу понимания сказать некоторые определенные вещи, но сил у него всё это продолжить не хватило. А если бы успел? Что бы мы тут делали с нашей идеей мыследеятельности, которую сейчас объявляем высшей точкой?

Методологическое отношение

Методолог не работает в определенном методологическом предмете. Он реализует методологическое отношение, которое не совпадает ни с теорией деятельности, ни с теорией мыследеятельности. Это есть некоторое отношение, которое собственно Г.П. Щедровицкий «придумал» и реализовал на себе. Я мог бы представить методологическое отношение в виде такой метафоры: самолет, который делает «свечку», когда он взлетает все выше и выше, и потом на остатках мощности двигателя и остатках воздуха доходит до какой-то высшей точки, после чего он вынужден скатываться вниз.

Что же это за процесс происходит, в котором методолог реализует себя и делает методологическое усилие? Это – попытка, процесс проблематизации. Это такая штука, которую открыл и реализовал на себе Г.П. Щедровицкий. Она состоит в постепенном и планомерном отказе от тех форм мышления, которые мы реализуем в какой-то деятельности или при рассмотрении какой-то темы. Мы постоянно идем к основанию и спрашиваем себя: «А почему так? Почему мы мыслим этаким образом? Почему мы пользуемся такими-то представлениями?» И каждое представление мы разбираем до тех пор, пока у нас хватает на это мыслительных сил, мы с него снимаем все принятые и существующие формы мыслимости. Зачем мы это делаем?

Первоначальный проект того, что называлось методология, описан Щедровицким и его коллегами в «Технологии мышления» и других статьях. Смысл состоял в том, чтобы реализовать искусственно-техническое отношение к мышлению, к деятельности и вообще к социуму. Но тогда говорилось просто про мышление и деятельность, потому что техническое отношение к социуму было закрыто фактически. Методологи могли реализовать преобразовательное усилие в достаточно узких зонах, например, направленных на научное исследование, там можно было что-то сформировать или изменить. Поэтому Г.П. Щедровицкий и говорил про «деятельность как последнее основание всякой методологии», про конфигурирование научных предметов и т.п. Но идея, которая за этим стояла, состояла в том, чтобы искусственно относиться к все большему и большему числу социальных, культурных, антропологических и других феноменов.

И еще один момент. Г.П. Щедровицкий – марксист, а Маркс говорил, что «постепенно человек должен перейти из царства необходимости в царство свободы». Что это означает? Как с помощью научных исследований мы можем преодолеть «необходимость», обязательность силы тяжести или скорости звука, создав самолет или радиоприемник, т.е. преодолеть ее с помощью инженерных устройств, - точно так же и иные формы необходимости, которые ограничивают человека, мы можем снять с помощью правильно построенной мысли, правильно построенного мышления и формы его организации. Совершить прыжок из царства необходимости в царство свободы. И Георгий Петрович показал, как это можно попытаться реализовать.

Если мы хотим с помощью мысли освоить определенную предметную область, в соответствии с нашим замыслом, мыслительного, искусственного освоения, то мы прежде всего должны снять те формы, которые заслоняют суть этой предметной области и то, как мы можем с ней работать. Мы постоянно должны спрашивать себя, например: можем ли мы сказать себе, что это деятельностная ситуация, или она какая-то другая ситуация; достаточно ли форм нашего размышления и нашей соорганизации для того чтобы освоить эту ситуацию?

Как правило, в любых задачах, кроме самых простых, этого недостаточно, и мы должны что-то придумывать, проблематизируя наши собственные действительности и средства. Идем вверх «в свечку». Такая «свечка» идет до тех пор, пока у нас хватает сил в этом безвоздушном пространстве развивать мышление как бы из самого себя, потому что мы фактически снимаем все формы, все опоры, все реперы мышления, какие только есть, до определенной точки. Здесь происходит генерация всего, что угодно, одновременно:

- онтологических представлений,

- системы средств,

- проектов и способов действия и

- форм собственной самоорганизации.

И дальше происходит собственно оформление, в том числе и различных предметов. Они могут оформиться в виде различных теорий, практик, форм собственной самоорганизации. Но, тем не менее, на этом, собственно, методологическое усилие в общем завершается.

Разумеется, вокруг наросло и существует масса всего вспомогательного (журналы, люди, съезды, рефлексивные обсуждения, проекты, группы и т.п.) – но смысл методологии только в этих проявлениях методологического мышления и методологического отношения. А иначе она не нужна. Как поэзия или философия. Иначе получится Союз писателей без писателей. Эти попытки методологического или вспышки («свечки вверх» на «схеме волны» из 5-го Лектория) придают смысл всему остальному. А техники – только обеспечение. Точно так же как в поэзии: версификатором тебя быть научат, а поэт – от Бога. Техника живописи и живопись. То же самое – прикладные задачи: очень бывают интересными, и даже трудными («написать на рисовом зерне Слово о полку Игореве»), но к ядру методологии, к «собственно методологическому» отношение носит служебное.

Ядро и «уклоны»

Марксизм-ленинизм (когда он был еще политико-идейным течением, а не государственной идеологией) смог сохранить свою идентификацию, только выявляя и правый, и левый уклоны, ведущие в пропасть (а этому учению удалось пройти, таким образом, по узкому хребту). Обнаружение и разоблачение этих уклонов (ересей) занимало значительную долю времени лидеров. Не будет ли эффективным проделать что-то подобное с методологией? Зафиксировав уклоны, мы зададим тем самым систему координат, в центре которой и будет то, что может себя идентифицировать с методологией как особым мышлением, а не с ее продуктами. Именно это движение мысли (которое предстоит еще выявить) и будет тем, что имеет смысл продолжать и развивать.

1. В методологии сформировалось и реализовалось особое интеллектуально-практическое методологическое отношение. Методологическое отношение «вспыхивает» всегда на грани мышления и реализации, является всегда напряжением. Можно метафорически сказать, что это – попытка помыслить так, чтобы благодаря одному этому нечто появилось существующим. Две противоположные «ереси», в которые можно при этом впасть – это ересь теоретизации и ересь практикования (прикладности). Совершив усилие некоего мыслительного хода, можно начать дальше двигаться либо в теоретической (идеальной) плоскости, либо отрабатывая на разном материале открывшиеся возможности. Ничего в этом, разумеется, плохого нет (и слово «ересь» употреблено в шутку), однако важно чтобы удерживалось специфическое отличие методологического отношения от этих двух, и время от времени оно бы восстанавливалось в новой ситуации.

Первое направление сегодня представлено корпусом теорий методологического происхождения – теория деятельности, теория знания, теория ОРУ – или же схем методологического происхождения, которые даже не успели развернуться в теории (схема мыследеятельности, схема воспроизводства). Попытка использовать эти теории или схемы вне контекста приводят к «онтологическому» (или «учебному») существованию «достижений» – то есть к пониманию методологии как системы вполне оригинальных (спору нет!) представлений, что-то говорящих о мышлении, деятельности, управлении и т.п. Контекстуальное использование схем заключалось бы в предметизации схем в теории, затем на их основании – в программном разворачивании исследований и, далее, в успешном функционировании научных школ. Но это было бы также продуктом методологии, а не ею самой.

Второе направление сегодня реализовано в ряде прикладных направлений, использующих схемы методологического происхождения в организационной функции для проведения разного рода организационных изменений, консультаций, аналитики и пр. самого различного масштаба. Как правило, такого рода действия (совершенно необходимые как для обеспечение личного существования «членов сообщества», так и для социального распространения знания о методологии и ее узнавания) являются приложением методологических теорий (или личных способностей). Это следовало бы отличать от практики (или реализации) методологии – необходимого элемента события методологического отношения, когда некоторое организационное изменение является социально-деятельностной реализацией некоторого «шажка развития» или сдвижки.

Итак, первая координата: центральная точка - методологическое отношение, растяжка – теоретизирование и практикование.

2. Методология в соответствии со своим пониманием развития мышления отработала важнейшую операцию проблематизации и близкие к ней: распредмечивание, разоформление. Она реализовала проблемное отношение. Проблематизация дает возможность реализовать методологическое отношение, находит место для мышления в предметных и социальных структурах. (Аналогом для операции проблематизации для предпринимательства является поиск пустоты, для установления власти и политики – поиск беспорядка.) Второй стороной проблематизации является методологическое конструирование и проектирование, то есть переоформление содержания в новый предмет или в новую структуру организации деятельности, или в новую схему организации. Соответственно, двумя уклонами здесь будут, во-первых, бесконечная проблематизация, которая сродни рефлексивной возгонке, а во-вторых (что значительно более реально и чаще наблюдается) упор на конструирование и проектирование без внимания к шагу проблематизации. В арсенале методологии накопилось уже достаточно схем, вариантов конструктивных решений и пр., и вполне возможно действовать прототипически. Проблематизация заключатся в представлении любого необходимого и известного хода как проблемы, фиксируемой либо как логический парадокс, либо как позиционный конфликт, либо как отсутствие средств.

Итак, вторая координата: проблематизация и проблемное отношение, растяжка: проблематизация без последующего оформления и беспроблематизирующее проектирование с использованием готовых средств.

3. Кружок отработал формы коллективной организации различных интеллектуальных функций: мышления, понимания, рефлексии, проблематизации, а также коллективного (распределенного) действования: проектирования и реализации, организации исследований и разработок и т.п. Методологическое отношение реализовалось в распределенной форме, что обусловило большую эффективность работы. При этом были отработаны формы фиксации соорганизации для обеспечения воссоздания «интеллектуально-практической единицы» - схемы. Пространственные и топические представления обеспечили «место» для размещения разнокачественных единиц для последующей соорганизации. Коллективная работа и соорганизация является сборно-разборной, ситуативной, разрабатываемой для каждого случая отдельно. Уклонами здесь являются, во-первых, институциональное закрепление «летучей коллективности», а во-вторых, сворачивание распределенных форм к индивидуальной работе (или же замена ее «диалогом» с литературой).

Представление распределенной работы в виде некоего института, закрепляющего особое опосредование мышления, возможно, эффективно для частных предметизованных случаев, однако оно не позволяет удерживать всегда ситуативное методологическое отношение, требующее, все-таки, индивидуальной воли и «окаянности».Выход в индивидуальную (авторскую) работу и иллюзия индивидуальной равномощности семинару или ОДИ является, скорее, не уклоном, а бедой, вызванной – по каким-то обстоятельствам – отрывом индивида от распределенной работы. Это чревато потерей рефлексивности, актуальности и в конце концов оборачивается методологическим бессилием. С другой стороны, сознательно отошедший методолог быстро восстанавливает вокруг себя коллективную структуру мышления и действия.

Итак, третья координата: распределенно-организованное мышление, и растяжка: институционализм – индивидуально-авторские программы.

4. Четвертая растяжка – масштаб методологии. Конкретный «экземпляр» проявления методологии строится всякий раз заново, используя некие известные техники, строя их, - и неся на себе рамки «большого замысла». Проблема в том, что оба масштаба приходится удерживать (а посредине – пустота, отсутствие онтологии, точнее, сменная онтология – поэтому-то она не очень значима). Ересями тут могут быть:

- сведение методологии к микромасштабу (к уже известной схематизации, проблематизации, всяким техникам...) Все время спрашивают: схематизация – и методология? Как соотносятся?

- сведение к большому масштабу (к ценностям, замыслам, сфере...)

- сведение к какой-то конкретной онтологии (например, к деятельностной или к мыследеятельностной)

Это микро-макро-онто дает четвертую «антиномию методологии».

Ядром методологии является, таким образом, та или иная коллективная реализация методологического отношения, циркулирующего от проблематизации к проектированию и обратно. Оно выстраивается каждый раз заново. Все остальное в «корпусе методологии» является ее продуктами и, следовательно, либо не имеет отдельного смысла, либо атрибутировано к другим сферам деятельностей (как режиссер умирает в спектаклях или фильмах).На мой взгляд, зафиксированные растяжки дают возможность «окружить» поле методологии достаточно эффективно.

5. И наоборот. Но: все эти антиномии или ереси и образуют сферу методологии! (если мы захотим ее прописывать). Но надо всегда помнить, что без ядра все это теряет смысл, превращается в воспроизводящуюся деятельность или в ритуал.

Фигура методолога

По привычке мы говорим «методологическая позиция». Но всё же правильнее говорить «не позиция – а фигура»! Если мы говорим «позиция», сразу выплывает деятельностный подход, где позиция - совокупность средств, функций, задач, целей и т.п. А тут надо обсуждать фигуру, которая обустраивает (возможно) и позицию. Ее нельзя занять, обсуждая, что это такое – ее можно только практиковать. Пытаться практиковать.Ее нельзя занять, ее можно только стремиться занимать. Никакие прошлые заслуги не являются достаточными. Всякий раз может не получиться. Это – очень похоже, на то, как рефлектируют свой труд люди искусства. «Писать можно только, когда не можешь не писать»...Более того: этический принцип в том, чтобы провоцировать себя на трудное и незнаемое. Реализуется проблемный подход (не задачный): к знакомому подходить, как к незнакомому.

С объективной точки зрения Методологическая Позиция – это замысел, который реализуется («оформляется») на человеке или группе людей с той или иной степенью выявленности. Зная замысел, мы можем извне или в рефлексии понять, что именно в методологической позиции получило на это раз воплощение.

Методолог по позиции в одиночку должен быть соразмерен социуму, культуре, истории и прочим грандиозным вещам. Когда был семинар, были игры – была возможность быть «методологическим винтиком». Сейчас каждый умирает в одиночку. И выживают как методологи только титаны – у остальных кишка тонка.

Методолог должен вокруг себя собрать коллективность, и только в этом качестве он сможет быть соразмерным. В этом состоит титанство: он должен построить из себя с коллегами мыследеятельностную «инстанцию». Если с этой точки зрения посмотреть на ГП, то ему обязательно были нужны коллеги-критики, по которым он мог бы свою мысль поверять. Семинар в этом смысле обязателен. Или переписка. Методологом я себя никогда не называю, даже среди «своих». Пусть лучше меня другие так называют, если я заслужу. Это для меня что-то сродни: «Я – мистик» или «Я – гений». Но если бы это было не обозначением квалификации, а обозначением ордена или профессии, занятия - то да, я бы с гордостью носил это имя.

Мышление

Методология строит себя так, чтобы методологическое мышление было непосредственно практичным, т.е. могло реализоваться.

Мышление должно, обязано быть практичным, непосредственно порождая из себя различные онтологии, формы самоорганизации деятельности и т.п. Свое мышление мы превращаем в объекты и реализуем.

Методологическое отношение «вспыхивает» всегда на грани мышления и реализации, является всегда напряжением. Можно метафорически сказать, что это – попытка помыслить так, чтобы благодаря одному этому нечто появилось существующим – хотя бы в игровой имитации. Ответственность методолога в том, чтобы существовало и вспыхивало время от времени действенное мышление. Он не занимается развитием практик. Это может быть как особый путь, если для того чтобы практика развивалась, в науке или еще чего-нибудь, необходимо становление этого вспыхивающего мышления, он будет этим заниматься. Если нет – будет заниматься придумыванием новых форм практики, или трансляции. Но это главное: ответственность за такое особое мышление.

С самого начала одной из идей методологии, которую принес Г.П., и я считаю, что этим сориентировал тот тип личности, который приходит сюда, в методологию – это идея о том, что человек может быть равномощным или даже мощнее любым машинам, социальным, культурным. И поддержание этого отношения, я считаю, тоже находится в зоне ответственности методолога. Мы не можем делать прогнозы, сценарии, не в силах это никого, в том числе методолога. Но мы можем умощнить людей или группы людей, внутри которых живет мышление, так, чтобы они могли противостоять разного рода организациям, деятельностным машинам и т.п. Тем самым сдвигать ситуацию, но неизвестно в каком направлении. Потому что Г.П. считал (я не знаю, кто как воспринял), что раз человек вынужден жить в лабиринте организаций, надо стараться все-таки быть свободным. Из царства необходимости выпрыгнуть в царство свободы.

* Этот текст собран из текстов, написанных или произнесенных (и записанных на диктофон) Г.Г. Копыловым с середины 2005 по середину 2006 года (в рамках проектов «Методологический бестселлер» и «Методологический лекторий»), по поводу методологической позиции, методологического отношения и возможных перспектив методологии.

Ю. Грязнова

Марк Рац: Текущие соображения о методологии

Обсуждая с М.С. Хромченко концепцию настоящего издания, я задумался о том, на каком основании все мы (я сам, а равным образом, полагаю, и любой другой автор этого сборника) соглашаемся в нем участвовать.1 Или несколько иначе: кто и на каком основании может квалифицировать меня как методолога? На мой взгляд, ни я, ни кто другой не имеет оснований квалифицировать в этом качестве других претендентов (что, разумеется, не мешает так или иначе к ним относиться). Квалифицировать каждый может и должен сам себя. Но это не мешает каждому же размышлять о специфических особенностях СМД методологии и принципах методологической мыследеятельности. Я предлагаю свои размышления по этому поводу, чтобы каждый получил дополнительный стимул отрефлектировать появление в сборнике своего текста, подумать о будущем, а заодно (надеюсь) указать на мои ошибки и/или предложить альтернативные соображения.

Иными словами, я не берусь «разложить по полочкам» актуальных и потенциальных авторов ММКвЛ, а тем более второго тома, с большинством которых вовсе незнаком, но считаю полезным обсудить возможные основания такого разложения, которое затем мог бы выполнить каждый, начиная с выяснения собственного места и квалификации собственной позиции. Думаю, что нам не дано зафиксировать какие-то критерии «вообще»: они связаны с текущей культурно-исторической ситуацией и с самоопределением в ней, позицией каждого. Вместе с тем должны существовать некие общие рамки и представления, отделяющие методологов от философов, ученых или управленцев. Можно думать, что представления такого рода формируются – в целом – естественно-искусственным образом, начиная с самоопределения каждого, включая выработку общественного мнения и кончая судом истории.

Здесь и теперь я ограничусь темой методологического самоопределения и начну обсуждение этой темы с ценностной ориентации субъекта. По моим представлениям, методология работает в ориентации на развитие, понимаемое как обогащение арсенала средств мышления и деятельности, расширение пространства самоопределения, увеличение числа степеней свободы. Мир методолога многомерен, и сама эта многомерность выступает как ценность, которую следует умножать: это ведь и есть пространство свободы.2 Диверсификация деятельности и умножение ресурсов непосредственно следуют за реализацией указанной установки. И только затем можно и нужно говорить о таких проекциях и последствиях развития «без прилагательных» (т.е., развития мыследеятельности), как развитие научно-техническое, экономическое или социальное, о которых только и говорят политики и СМИ. (Подчеркну, что подобное – созначное процессу освобождения – понимание развития, а тем более трактовка его как ценности, не только не являются общепринятыми, но представляют собой радикальную инновацию.)

Ориентация на развитие реализуется в постоянной проблематизации и обновлении собственных средств: понятий, представлений, онтологических картин в противоположность их – может быть, и вполне успешному – использованию в практике в предзаданном, исторически сложившемся, готовом виде. (За этим простеньким тезисом стоит, между прочим, очень непростая задача различения имманентно присущих тем или иным объектам характеристик и характеристик наших средств, проецируемых нами на объект.) Из сказанного следует, что методология не только ориентирована на развитие, но и сама существует в постоянном становлении и развитии; «законченная методология» это мертвое тело, продукт мысли, теряющий право именоваться методологией. Точно так же и методолог: либо он постоянно становится и развивается (по сопричастности с мыследеятельностью, в которую он включен), либо умирает в этом качестве.

Если согласиться со сказанным, то дальше необходимо, прежде всего, ответить на один вопрос: какие средства могут обеспечивать развитие? Я вижу два подхода к ответу на этот вопрос. Один из них близок к выбору и перечислению важнейших достижений ММК (такой перечень обсуждался при подготовке к прошлым Чтениям), другой предложен в перепечатанной выше последней публикации Г.Г. Копылова, который в рамках затеянного им Лектория начал заново конструировать методологическое отношение и методологическую позицию.

В рамках первого подхода методологом может считать себя тот, кто принимает, использует и развивает основные достижения ММК в своей работе. При этом надо учитывать, что перечень таких достижений всегда будет спорным, не все они с одинаковым успехом переводятся в план средств, и очень немногие из нас могут похвастаться тем, что активно пользуются всеми ими. (Я так точно не могу, а П.Г. Щедровицкий заметил как-то, что большинство из нас вообще освоили одно – два из этих достижений). Естественно также, что бурные дискуссии нередко разворачиваются вокруг обновления и развития методологического арсенала.

Идея Копылова имеет прямое отношение к сказанному, но по установке она много шире. Копылов считает СМД методологию только одной из возможных реализаций некоей «методологии вообще». Реализуя свой проект, Г.Г. Копылов не говорит явно о ценностях, а берет за основу методологическое отношение и методологическую позицию, выстраивая их поначалу вокруг проблематизации как таковой. Затем проблематизация дополняется конструктивной работой, а потом и вовсе становится в ряд такого рода организованностей даже не под первым номером. На мой взгляд, эти соображения требуют дальнейшей проработки и систематизации, но и в нынешнем виде они очень важны. Рассмотрим их предметно.

Что касается проблематизации, то, разделяя представление Копылова о вспышках или «свечах» проблематизации, я все же заметил бы, что проблематизация не специфична для методологии: она – необходимое условие и средство развития мысли вообще. Другое дело, что в методологии она осознана и осмыслена как норма, но сама по себе она недостаточна в качестве средства развития, потому что только расчищает площадку для будущего строительства. Вопрос состоит в том, пригоден ли и достаточен ли для этого конструируемый Копыловым ряд, куда проблематизация помещается среди прочего. Копылов предлагает и реализует особый ход, нацеленный на схватывание неуловимой «материи методологического». А именно, отправляясь от известных «уклонов» относительно «единственно правильного учения» (марксизма), он намечает такого рода уклоны применительно к методологии. «Зафиксировав уклоны, мы зададим тем самым систему координат, в центре которой и будет то, что может себя идентифицировать с методологией»… При этом, объединяя противоположные уклоны попарно, он получает «растяжки», задающие измерения пространства метаметодологического мышления. Идея эта кажется продуктивной, по крайней мере в пропедевтическом плане (а она именно в этом плане и вводилась в Лектории), но я хотел бы сразу подчеркнуть в вязи с этим три момента.

Первое. При конструировании уклонов и растяжек мы рефлексивно обсуждаем методологическую позицию как данность, явно или неявно пользуемся средствами СМД-методологии. Не знаю, можно ли понимать это как реконструкцию методологии на пустом месте или оконтуривание места, где ее можно было бы заново строить. Не вернее ли рассматривать это как попытку построить рефлексивное, метаметодологическое пространство над уже существующей СМД методологией (или вокруг нее), используя средства самой методологии? Второе. Прием с построением уклонов выводит за рамки новой конструкции целый ряд основополагающих для СМД-методологии идей, как, например, деятельностный подход, ортогональная организация мышления или позиционные представления, для которых уклоны трудно себе представить. Онтологические представления элиминируются сознательно, что же касается иных, то вопрос с ними остается открытым. При этом, как я попытаюсь показать, предложенный Копыловым, перечень уклонов и растяжек сам по себе требует уточнения и дополнения. На сегодняшний день (с учетом и моих следующих далее соображений) я считал бы его открытым. Третье. В данном контексте особый интерес представляет автономизация работ в рамках тех или иных уклонов, которая дает основание «прорабам» считать себя методологами. Может быть, такая самоквалификация не всегда лишена оснований?

Копылов говорит о четырех растяжках (подробнее см. в его статье):

1. Теоретизирование vs «практикование»;

2. Проблематизация без последующего оформления vs беспроблематизирующее проектирование с использованием готовых средств;

3. Институционализм vs индивидуально-авторские программы;

4. Ориентация только на макро vs микромасштаб методологий, которую (ориентацию) он связывает еще и с онтологией. Этот пункт требует отдельного рассмотрения (см. далее).

Сваливание в тот или иной уклон (в теоретизирование или, напротив, в практикование и т.д.) фиксирует потерю собственно методологической позиции, но при этом оставляет возможность более или менее плодотворной деятельности на благо нашего общего дела, например, путем разработки методологических теорий, предметов или, наоборот, приложения методологических средств к решению практических задач. Подобное «сваливание» – дело обычное: никому еще не удавалось двигаться только по «лезвию ножа», такое движение случается лишь иногда. Но этого мало: «по бокам» находится колоссальный объем работы, связанный с переосмыслением и деятельным переосвоением нашего мира методологическими средствами: здесь еще только разворачиваются «арьергардные бои», которым суждено было бы идти, как минимум, многие десятилетия, даже если не учитывать одновременного движения авангарда. Это точный аналог становления научной картины мира и научно-технической цивилизации.

Вернемся, однако, к перечню растяжек. Мне кажется, что четвертый пункт качественно отличается от предыдущих. Если в трех первых речь шла об «уклонах» в рамках методологической работы, и они вписывались в наши представления об СМД методологии, то здесь возникает тема различных версий самой методологии. Но из предыдущего ясно, что уклоны никакой методологии породить не могут: это не более, чем уклоны относительно единого методологического мейнстрима. С другой стороны, на СМД методологии, вообще говоря, свет клином не сошелся: наверное, возможны другие авторские версии. Почему бы не представлять себе организацию методологии по прототипу философии: известно множество разных философских систем, что же мешает нам помыслить множество методологий?! Но, может быть, тогда и об уклонах следовало бы говорить применительно к каждой такой авторской версии?

Я немного отложу обсуждение этой темы, поскольку в перечне растяжек мне явным образом недостает одной. Я имею в виду сложившуюся традицию и норму, согласно которой методолог всегда работает по ситуации, т.е., целенаправленно, однако, удерживая рамочную ценностную ориентацию. Соотнесение целей с ценностями (прежде всего, с первой ценностью развития МД) и необходимую при этом рамочную организацию можно считать важнейшим принципом методологической работы. (Прошу заметить, что среди прочего это исключает работу – вообще, особенно в политике, очень распространенную – по аксиологически не проработанным «интересам».) Соответствующими уклонами здесь будут чисто ценностная (пренебрегающая ситуацией) и целевая (только ситуативная) ориентации деятельности. Эту растяжку я поместил бы в общий перечень под четвертым номером и вернулся бы к проблематичной (для меня) растяжке, связанной с авторскими версиями методологии: теперь она будет у нас пятой.

Вопрос об онтологиях здесь следует обсудить отдельно, поскольку он затронут, но не развернут Копыловым. Я не очень понимаю, что он имеет в виду, говоря «о методологии, какой ее замыслил и создавал ГП, а не о конкретной СМД-методологии». ГП не «предполагал» (тем более «заранее»), а аргументировано показывал, что наш мир следует представлять как «мир мышления и деятельности в их историческом развертывании». Иными словами, речь шла именно о конкретной СМД-методологии, и достаточно внятных альтернатив до сих пор, кажется, не предъявлено. Возможны ли они? Не знаю: ищущий да обрящет. Однако, и в рамках СМД подхода, как говорил ГП, лет на 200-300 хватит вполне содержательной работы.

В связи с этим я возразил бы Копылову (жаль, что не успел вовремя): уверен, что ориентация ММК на развитие в указанном выше понимании, т.е., на изменения в мышлении и мыследеятельности (в отличие от социума), была обусловлена отнюдь не идеологическими ограничениями, а вполне содержательными соображениями. Социокультурные перемены представлялись как следствия и результаты перестройки мышления и мыследеятельности. Можно добавить, что у Копылова не слишком убедительно звучит пассаж насчет того, что «даже город – это не деятельностное образование. Общественные системы – тоже. Власть – тоже. Общественная коммуникация – тоже. Всё это СМД методологией не схватывается». Все перечисляемое в моем понимании – это продукты и результаты сложных И/Е и Е/И процессов, в которых мышление и деятельность играют важнейшую роль. Все это пока нами, может быть, и не схватывается, но выступать от имени СМД методологии никто из нас не уполномочен. «Схватывается» ею все это «вообще» или нет, – покажет только общественно-историческая практика, нам же пока остается лишь более или менее аргументировано обсуждать этот вопрос.

В связи со сказанным вместо не очень мне понятной четвертой растяжки Копылова я выделяю растяжку под номером 5 (кстати о пятом постулате Эвклида J) и соответственно два уклона. Я имею в виду «растяжку» между инструментальной и мировоззренческой трактовками методологии. Инструментальный уклон задается ориентацией только на проблематизацию и другие средства методологической работы, мировоззренческий – ориентацией только на онтологию: натуралистическую, деятельностную или какую-нибудь другую. Сейчас мы можем думать, что натуралистической онтологии в связке со «старым» (до ММК) методологическим инструментарием, включая и проблематизацию (она рефлектировалась уже Николаем Кузански, на которого ссылался ГП), соответствует галилеевская наука. СМД методология неотделима от СМД подхода и соответствующей картины мира. Она никак не сводится к набору средств и инструментов.

Но Копылов говорит о некоей методологии «вообще», именно как системе средств (прежде всего, проблематизации), приложимых к разным, «сменным» онтологиям. Мне кажется, что здесь и зарыта собака: сами представления об ортогональной организации мышления и множественности онтологий выработаны в процессе становления СМД методологии и принадлежат ей (/lib/chteniya/xiii/texts/1). Это не природная данность, а искусственно-технические конструкции. Можно ли эти представления так запросто «вынуть» из контекста, изолировать от всего с ним связанного и оперировать с ними как с отдельно взятыми и универсальными? Ведь говорить о сменных онтологиях можно, как минимум, имея в виду ортогональную организацию мышления, а она никак не схватывается системой копыловских растяжек. Но тогда все наши рассуждения остаются в рамках СМД-методологии, а уклоны и растяжки могут пополнить арсенал наших средств.

…На мой взгляд, разработку авторских версий методологии, которые, по идее, могут если не удерживаться «на лезвии ножа», то тяготеть к нему наподобие СМД версии, необходимо отличать от «уклонов»: уклоны и авторские версии, наверное, могут быть даже ортогональными. Например, повторяю, не могу исключить, что СМД подход и картина нашего мира как «мира мышления и деятельности в их историческом развертывании» характеризуют именно и только СМД методологию в отличие от каких-то иных вариантов методологии, которые будут руководствоваться иными подходами, и в которых мир будет представляться иначе. При этом возможность построения обобщенной методологии, в рамках которой СМД версия будет одной из многих, не обязательно связывать с идеей сменных онтологий.

Наряду с перспективой построения обобщенной методологии (которая – в варианте отказа от деятельностной картины мира – мне кажется проблематичной), можно представить себе локальные авторские версии: рядоположенные с СМД, либо встроенные в нее. Вообще же вопрос об авторских версиях является дискуссионным. В принципе появление таковых можно было бы приветствовать, но пока что ни одной более или менее проработанной версии, отличной от СМД методологии я не знаю, хотя знаю претендентов на их разработку и презентацию.

В связи с авторскими версиями вне дискуссий находится возможность – осознанной или неосознанной – подмены СМД методологии какими-то другими формами организации мыследеятельности, такими известными, как наука, проектирование или философия, либо новыми, но иными, чем методологическая, либо, наконец, какими-то частными методологическими разработками и приложениями. Самой неприятной и неприемлемой для меня формой такой подмены является претензия на презентацию подобных построений в качестве методологии как таковой. Именно в таком качестве я рассматриваю натуралистические интерпретации методологии, сводящие ее к тем или иным модификациям методологии науки.

Наряду с уклонами и авторскими версиями я говорил бы еще о третьем типе организованностей в этом ряду – о приложениях СМД методологии, или о прикладных методологиях, имеющих основания претендовать на самостоятельное существование. Важнейшая из них, имеющая долгую историю, – методология науки, но не меньшее значение имеют методологии управления, политики, искусства или проектирования. Я вижу здесь одну из точек прорыва: прикладные методологии непосредственно стыкуются с соответствующими социогуманитарными дисциплинами, которые могут (а на мой взгляд, даже должны) быть надлежащим образом переосмыслены и перестроены. Здесь – будущее социогуманитарных наук.3

Поскольку СМД методология находится в постоянном становлении и развитии, нет нужды говорить о том, насколько сложной может оказаться идентификация тех или иных авторских построений. Очевидно разве лишь то, что законченные и к тому же еще претендующие на всеобщность построения заведомо не могут считаться методологическими. В остальном, по-видимому, остается уповать на время, взаимную критику и дискуссии, а в конечном счете, на общественно-историческую практику, которая и будет расставлять все по местам и раскладывать по полочкам. Тем временем СМД методология будет становиться, развиваться и постепенно завоевывать мир. Ну, а если одновременно появятся альтернативные версии и «обобщенная» методология, – я бы, повторю, это только приветствовал. Правда, замысел обобщенной методологии напоминает мне замысел вечного двигателя или алхимии, но это совсем не плохо: названные идеи породили массу полезных вещей.

Оборачивая, наконец, сказанное на себя, могу заметить, что по собственным ощущениям (хотя со стороны, как говорится, виднее) я разделяю ценность развития, но работаю преимущественно в рамках теоретического уклона, и занимаюсь при этом, в основном, приложениями методологии на социогуманитарном поле. Кстати, это напоминает о смешении прикладности и практикования, присутствующем в тексте Копылова. Резонно в связи с этим говорить о двух парах уклонов и двух растяжках. Фундаментальность vs прикладность – это еще одна растяжка (в придачу к растяжке теоретизирование – практикование), которой я уже давно предлагал дополнить перечень Копылова.

Не берусь судить о том, что будет дальше, хотя понятно, что движение мысли не остановится на СМД подходе и СМД методологии. Мне, однако, и здесь дел хватит, притом, думаю, не только мне (от биологического возраста не уйдешь), но моим детям и внукам. Там, где иные видят границы метода, я вижу границы своих способностей им распорядиться (и жуткий дефицит времени). Хочется еще переосмыслить и заново систематизировать многое в этом новом мире мышления и деятельности: он ведь только начинает осваиваться… Это те самые арьергардные бои, о которых я уже упоминал, а заодно, наверное, и мировоззренческий уклон в моей практике.

Возможно, мою нынешнюю работу следует квалифицировать как постметодологическую науку. (Теперь, кажется, любая наука должна начинаться как наука о мышлении и деятельности, лишь потом переходя на специфические превращенные формы и продукты этой деятельности вроде природных объектов – они ведь тоже не предзаданы нам в этом качестве – машин, институтов, книг, произведений искусства или даже людей, с которыми дело обстоит, как обычно, сложнее.) В личностном плане такой поворот темы более, чем понятен: все-таки первую – и теперь не скажу: лучшую – половину жизни я отдал естествознанию и инженерии.

1950–60-е годы

Алексеев Никита Глебович (1932-2003)

Разработка в ММК (Г.П. Щедровицкий, О.С. Анисимов, В.В. Давыдов, И.С. Ладенко, В.Е. Лепский, В.А. Лефевр, Б.В. Сазонов, И.Н. Семенов, А.А. Тюков, П.Г.Щедровицкий и др.) рефлексивного подхода к социально-гуманитарной проблематике и проектированию социотехнических систем стала инновационным вкладом в современную науку, культуру и социальную практику. Существенную лепту в системодеятельностную разработку рефлексии внес и Н.Г. Алексеев, стоявший у истоков этой философско-методологической и психолого-педагогической разработки как в ММК, так и вне его. На разных этапах научного творчества Никита Глебович выдвигал основополагающие идеи, формулировал концептуальные принципы и методологические средства, строил оргпроекты внедрения в практику образования и управления различных вариантов рефлексивного подхода. Он разрабатывал его в рамках философии и методологии, науковедения и социологии, психологии и педагогики, эргономики и менеджмента, образовательного проектирования и социально-политического рефлеконсалтинга.

На философском факультете МГУ (50-е гг.) Алексеев вместе с Г.П. Щедровицким и В.А. Костеловским разрабатывал имплицитно-логический вариант рефлексивного подхода как философско-методологическую концепцию параллелизма формы и содержания мышления с позиций содержательно-генетической логики и методологии социальной деятельности. Предложенная ими соавторами программа была реализована в ряде последующих изысканий ММК и его «ветвей» в области логики, методологии, психологии, социологии и педагогики.

В начале 60-х Никита Глебович разрабатывал логико-психологический вариант этого подхода, связанный с теоретической трактовкой рефлексии как осознанности оснований и средств мыследеятельности (МД) и реализованный на кафедре психологии Московского пединститута (зав. кафедрой академики АПН СССР Н.Ф. Добрынин и А.В. Петровский) в виде процедур нормативного анализа на материале формирования решения типовых учебных задач. Результаты этого цикла исследований были обобщены в кандидатской диссертации (МГПИ, 1975) и изданы (М.: Педагогика и логика, 1967; 1993), а также в фундаментальной монографии «Рефлексия и формирование способов решения задач» (2002). Исходя из определения Алексеевым нормативного анализа как комбинаторики возможных ходов мысли испытуемого в зависимости от используемых им средств МД, я в 1976 г. разработал категориально-нормативный анализ решения задач на сообразительность, ставший основой для создания дочерней школы рефлексивной психологии развития творческого мышления, личности и организаций посредством игрорефлексики (И.Н. Семенов, 1990, 2004) как личностно-ориентированного варианта ОДИ.

На рубеже 1960-70-х гг. (системно-методологический этап) Никита Глебович в секторах логики развития науки (зав. Н.И. Родный) и психологии научного творчества (зав. почетный академик РАО М.Г. Ярошевский) Института естествознания и техники АН СССР разрабатывал свой вариант рефлексивного подхода применительно к структуре научно-исследовательской деятельности. Этот подход был реализован в психолого-науковедческих и методолого-педагогических исследованиях (вместе с Э.Г. и Б.Г. Юдиными), И.Н. Семеновым). Здесь функция рефлексии трактовалась в обосновании моделирующих представлений и корректировке реализующих их оперативных правил научной деятельности. Позднее эти идеи стали основанием для рефлексии проблем научного, технического, художественного и педагогического творчества на Всесоюзной секции «Психология творчества» Общества психологов СССР и РСФСР, созданной Алексеевым вместе с Я.А. Пономаревым и И.Н. Семеновым в Институте психологии АН СССР (1978 г.). Кроме того, эта концепция была развита в 1978-96 гг. в его совместных с И.Н. Семеновым, В.К. Зарецким, В.Э. Реньге и В.В. Умрихиным исследованиях концептуальных схем деятельности в психологии, патопсихологии, психофизиологии, инженерной психологии и эргономике, а также в работах В.А. Мазилова (1998, 2005) по методологии взаимодействия теории и метода в теоретической и экспериментальной психологии мышления.

На четвертом – системно-науковедческом – этапе (на рубеже 1970-80-х гг.) Никита Глебовил разрабатывал вариант рефлексивного подхода в организованной им лаборатории системной методологии деятельности во ВНИИ технической эстетики (вместе с Э.Г. Юдиным), а затем в группе методологических проблем эргономики (зав. И.Н. Семенов) отдела эргономики ВНИИТЭ (зав. академик РАО В.П. Зинченко). Здесь функция рефлексии эксплицировалась в параметрических критериях, конституирующих как развивающуюся научную дисциплину (эргономику), так и ее концептуальное ядро в виде анализируемой и проектируемой в целях оптимального управления деятельности (оператора АСУ, конструктора, проектировщика, дизайнера и т.п.). Предложенный Алексеевым принцип двухслойности эргономического знания и структурности концептуальных схем деятельности составил теоретическую базу для разворачивания системно-деятельностного анализа прикладных эргономических исследований и формирования на этой основе созданной им Останкинской научной школы методологии эргономики (И.Н. Семенов, В.К. Зарецкий, А.Б. Шеин, Н.Б. Ковалева-Сазонтьева, А.Г. Шубаков, Е.Г. Юдина, С.Ю. Степанов, В.В. Умрихин, И.Б. Глячков и др.).

В 80-е гг. в лаборатории психологии шахмат (зав. А.В. Алаторцев; институт физкультуры) Алексеев разрабатывает принципы изучения шахматного творчества и методы рефлеконсультирования советских шахматистов олимпийского резерва в целях их эффективной тренировки для успешного выступления на турнирах. Никита Глебович обсуждал шахматное творчество с гроссмейстерами А.В. Алаторцевым, Б.А. Гулько, В.М. Смысловым и др., а сам подход – консалтинго-психотерапевтический – был им реализован в совместных исследованиях с Б.А. Злотником, В.К. Зарецким, Н.Б. Ковалевой, Т.А. Ребеко, И.Н. Семеновым, С.Ю. Степановым, А.Б. Холмогоровой и др. Этот подход базировался на результатах изучения им психологической специфики мышления шахматистов и разработке системодеятельностной концепции рефлексии, включающей такие структурные этапы, как остановка, фиксация, объективация, а также их обязательные условия – остранение и сохранение рефлексируемого содержания. Эта концепция реализовалась в вариантах ОДИ, разработанных в его научной школе.

Проектно-игротехнический вариант рефлексивного подхода отрабатывался в созданных Алексеевым (на рубеже 1980-90-х гг.) отделе игротехники в Институте новых технологий АН СССР и отделе философии и методологии проектирования образовательных систем в Институте педагогических инноваций РАО (директор – членкор РАО В.И. Слободчиков), где были сформулированы принципы и методы проектирования развивающихся инновационных сфер социальной практики, в особенности управления и образования. По ходу этих исследований была создана (вместе с Ю.В. Громыко, Ю.В. Крупновым, В.В. Рубцовым и др.) Московская академия развития образования (Алексеев – вице-президент), а помимо Останкинской – Черемушкинская научная школа рефлексивно-образовательного проектирования (И.С. Павлов, С.П. Краснов, В.К. Зарецкий, А.В. Леонтович, Л.Н. Алексеева, А.И. Парамонов, Р.К. Каменский, В.Н. Рябцев, А.Б. Шеин и др.). Построенные на базе методологических принципов инновационные проекты и технологии ОД игр были внедрены в практику профессионального, дополнительного, инновационного, игротехнического образования, что оказало конструктивное воздействие на эти социальные сферы, а Никита Глебович за достижения в инновационной педагогике был награжден золотой медалью им. К.Д. Ушинского и избран членкором РАО.

Седьмой вариант рефлексивного подхода (философско-гуманитарный) Алексеев разрабатывал в 1990-е гг. в созданном им в Институте педагогики РАО междисциплинарном методологическом семинаре в виде теоретических принципов развития философии образования. Результаты многочисленных дискуссий были обобщены Никитой Глебовичем (вместе с И.Н. Семеновым и В.С. Швыревым) в проекте разработки структуры хрестоматии по отечественной философии образования. Кроме того, из ядра семинара при Президиуме РАО «вырос» Научный совет по философии образования (председатель Н.Г. Алексеев, заместители И.Н. Семенов и П.В. Турбовской), который стал вторым (после знаменитой Комиссии по логике и психологии мышления) прецедентом научно-общественной структуры, где идеи и подходы ММК публично обсуждались в широком кругу ученых социально-гуманитарного профиля.

Наконец, вариант концептуально-методологический и, одновременно, оргпроектировочный – система модельно-рефлексивного знания. Обобщив в ней в начале 2000-х гг. свои полувековые философско-методологические и психолого-педагогические исследования рефлексии как компоненты мыследеятельности и конструктивного средства системного проектирования социальных процессов в образовании и шире – в практике управления, Никита Глебович представил их как докторскую диссертацию «Проектирование условий развития рефлексивного мышления» (МПГУ, 2002), защитив ее накануне своего 70-летия и за восемь месяцев до кончины…

Свершился круг жизнетворчества: от философско-методологических идей содержательно-генетической логики через разработку рефлексивных средств системы мыследеятельности и игротехники проектирования до философско-концептуальных обобщений психолого-педагогической теории проектирования образовательных и управленческих систем и их рефлеконсалтинга в социальной практике.

Н.Г. Алексеев был глубоким мыслителем, подвижником в науке, энциклопедически образованной, яркой в общении личностью, обаятельным, искренним, чутким, волевым, принципиальным и духовно щедрым человеком. Глубина, богатство и разнообразие его новаторских идей в различных сферах науки и культуры предопределили диалогический характер его методологического дискурса и эссеистский стиль научных публикаций, многие из которых он публиковал совместно со своими соратниками и учениками. Диапазон его увлечений необычайно широк: он профессионально занимался методологией и спортом (мастер спорта по шахматам), писал стихи и эссе, был остроумным собеседником. Созданные им концептуально-методологические основы рефлексивного подхода и реализующие их научные школы, руководимые им многолетние методологические семинары и ОД игры, и, главное, воспитанные им ученики и последователи – таков его выдающийся вклад в отечественную науку, образование и культуру.

Избранные публикации:

1. Щедровицкий Г.П., Алексеев Н.Г., Костеловский В.А. Принцип «параллелизма формы и содержания мышления» и его значение для традиционных логических и психологических исследований. Сообщения I-IV // Доклады АПН РСФСР, 1960, №№ 2, 4; 1961, №№ 4, 5.

2. Алексеев Н.Г. Ах Нарцисс. Бихевиоризм. Воля. Доминанта. Гештальт-психология. Мышление. Необихевиоризм. Понятие. Способности. Торндайк. Тесты (в психологии). Эксперимент (в психологии). // БСЭ. 3-е изд. М.: СЭ, 1968-1979.

3. Алексеев Н.Г., Юдин Э.Г. Логико-психологический анализ научного творчества и проблемное обучение // Проблемы научного и технического творчества. М., Наука, 1967.

4. Алексеев Н.Г., Юдин Б.Г. Эволюция проблематики искусственного интеллекта // Кибернетика. Перспективы развития. М.: Наука, 1981.

5. Алексеев Н.Г. Шахматы и развитие мышления // Шахматы: наука, опыт, мастерство. М.: Высшая школа, 1990.

6. Алексеев Н.Г. Заметки к соотношению мыследеятельности и сознания // Вопросы методологии, 1991, № 1.

7. Алексеев Н.Г. Стратегические разработки по использованию ОДИ в системе педагогического образования // Кентавр, 1992, № 3.

8. Алексеев Н.Г. Философско-методологические проблемы педагогической теории // Вопросы методологии, 1997, №№ 3-4.

9. Алексеев Н.Г., Семенов И.Н., Швырев В.С. Философия образования // Высшее образование в России, 1997, № 3.

10. Алексеев Н.Г. Проектный подход к формированию рефлексивного мышления в образовании и управлении // Рефлексивно-организационные проблемы формирования мышления и личности в образовании и управлении. М.: ИРПТиГО, 2003.

11. Алексеев Н.Г. София (стихи). Проза. К понятию двор (культурологические заметки). Письма. Интервью // Встречи: (сборник). М.: АНО «АПОМ», 2005.

И.Н. Семенов

Аросьев Дмитрий Александрович (1934-2001)

Судьба Д.А. Аросьева неординарна. Воспитывался в военной музыкальной школе, окончил какую-то особую кафедру Лесотехнического института. Именно тогда он впервые услышал – «ритм лечит сердце», которая изменила что-то в его мировосприятии, и он ринулся в спорт. В нем Дмитрий Александрович быстро достиг успехов, стал тренером по гребле и сразу же начал сопротивлялся традиционной методике спортивной подготовки: длинный основной период, где человек накапливает «физику», подготовительный период, где быстро и коротко настраивается, и, наконец, соревновательный, где реализуются ранее развитые навыки; восстановительный период, после которого все повторяется заново. Аросьев начал все планировать иначе – с конца, исходя из той деятельности, которую спортсмену предстояло осуществить в соревнованиях. Проектный подход к спортивной подготовке был построен Д.А. Аросьевым в результате его сотрудничества с Г.П. Щедровицким.

Видимо, необычная судьба наложила на Дмитрия Александровича отпечаток: он тянулся ко всему новому, необычному, неординарному. Именно поэтому, прослышав о Щедровицком, он пришел к нему на лекцию, а позже уже ГП привел Аросьева в Московский областной институт физкультуры читать лекции о планировании спортивной подготовки. Это было действительно необычно и удивительно: чувствовалось, что его метод, основанный на стремлении синтезировать разные предметные знания для конструирования и проектирования системы подготовки спортсменов, действительно может помочь в тренерской работе. В свою очередь, и Георгий Петрович стремился осмыслить то, что делал Аросьев, придав этому какой-либо статус. Он рассматривал это, во-первых, как опыт проектирования в социальной сфере, что было достаточно ново для того времени, поскольку в соцсфере всегда все происходило как бы само собой: проектировали дома, а не системы работы с людьми. Во-вторых, ГП видел в этом опыт конфигурации знаний из разных наук.

То есть у ГП и ДА, помимо теплых дружеских отношений, был и взаимный интерес по содержательным вопросам. Нельзя сказать, что Аросьев продвигал методологические идеи, скорее он помогал в этом ГП; с легкостью вошел в методологическое движение и с такой же легкостью спустя какое-то время из него вышел.

С.И. Котельников говорил, что ближайшими сподвижниками ГП были Олег Генисаретский, Виталий Дубровский, Вадим Розин, Борис Сазонов, а вот пятым с ними, хотя как-то немного «сбоку», был Аросьев, который сотрудничал и дружил с названными людьми. Тогда он действительно был активным участником ММК, участвовал в семинарах, привлекал ГП к работе со спортивными командами (в частности, со сборными профсоюзов по разным видам спорта). Благодаря ему Щедровицкий заключал договора на научную работу с рядом команд – по стрельбе, гребле, легкой атлетике, горным лыжам.

После Московской Олимпиады (1980) государственный интерес к спорту поутих. Дмитрий Александрович из спорткомитета перешел в НИИ общей и педагогической психологии (директором его тогда был В.В. Давыдов) в лабораторию психологии спорта, начал увлекаться психотерапией и разработками в области содержания образования, участвовал в первых играх Ю.В. Громыко и В.А. Жегалина, впоследствии стремясь наработанное в них реализовать в частных школах, где работал как психолог.

То, что его трудовая книжка лежала в том или ином отделе кадров, для него никогда не было значимо – он всегда занимался только тем, что считал интересным и нужным, включаясь в ту работу, в которой хотел участвовать. Например, ему многое не нравилось в советской системе образования, и как только появилась возможность хоть что-то в ней изменить, формально числясь в спортивной лаборатории, он находил единомышленников и начинал действовать.

Аросьев участвовал во многих ОД играх, даже пытался проводить их сам, например, с людьми, которые занимались детскими домами и начальным профессиональным образованием. По его инициативе совместно с Жегалиным была проведена ОДИ, связанная с выборами депутатов от каких-то подмосковных районов и городов. Он многое успел, но, кроме книги «Система спортивной подготовки», у него нет ни одной завершенной работы. Он собирался описать то, над чем трудился в образовании, всю жизнь мечтал написать книгу о своем отце…

Не считая методологию делом своей жизни, Дмитрий Александрович никогда не отказывался от методологии. Не занимаясь ею глубоко, использовал ее в той мере, в какой считал полезным: когда занимался спортом – для спорта, когда занимался психологией – для психологии, когда занимался образованием – для образования.

Могу сказать, что главным интересом для Д.А. Аросьева был человек сам по себе, но не скажу, что у него была какая-то идея человека. Скорее всего, он как раз метался и двигался в ее поисках, постоянно хватаясь за разные теории. С этой точки зрения среди его увлечений представления Г.П. Щедровицкого и СМД подход были «одним из». А основное, связанное с его участием в методологическом движении, им было сделано в спорте.

Дмитрий Александрович был человеком чувствительным и талантливым, с легкостью и быстротой включался в различные профессиональные области, схватывал разные подходы, понимал разные теории, хотя никогда не заставлял себя освоить что-нибудь полностью. Его можно назвать эклектиком. Иногда его эклектика, как в спорте, превращалась в реализуемый проект, а иногда, как в образовании, так и оставалась эклектикой.

По воспоминаниям И. Назаровой записала А. Петрушова

Дудченко Вячеслав Сергеевич (1940 г.р.)

Впервые Г.П. Щедровицкого я увидел и услышал в 1969 году в Новосибирске, где учился в университете на гуманитарном факультете, спциализируясь в области социологии, а до то­го читал его ра­бо­ты, в час­т­но­сти, «Про­бле­мы ме­то­до­ло­гии сис­тем­но­го ис­сле­до­ва­ния» и «Педагогика и логика» (набор которой был рассыпан впоследствии), ряд ста­тей – в Академгород­ке ра­бо­ты Георгия Петровича звучали и бы­ли из­вест­ны.

Его общая методология – уникальнейший вклад в сокровищницу мировой человеческой мысли. Я считаю себя учеником ГП и на протяжении 37 лет, прошедших с момента нашего знакомства, веду работу, конкретизирующую и развивающую его творение. Разрабатывая свою инновационную методологию, я основываюсь на его базовом категориальном аппарате.

Перебравшись из Новосибирска в Сверд­ловск, я работал ученым секретарем в Уральском филиале ВНИИТЭ. В институте и вокруг него работала груп­па щед­ро­ви­тян. Мы с ними организовывали методологические семинары на базе отдыха института в Новой Утке.

В 1979 г. в гос­ти­ни­це «Мо­жай­ская» Ге­ор­гий Пет­ро­вич про­во­дил де­ло­вую иг­ру. Это бы­ла типичная ро­ле­вая иг­ра: бы­ли ро­ли раз­ра­ботчиков, бы­ли раз­ные служ­бы, а сам мэтр играл роль «ди­рек­то­ра». Эти роли он называл, в силу методологической традиции, позициями, но природу роли искоренить было невозможно. К то­му вре­ме­ни я уже по­нял, что де­ло­вые иг­ры име­ют очень ог­ра­ничен­ные воз­мож­но­сти, и, вы­сту­пая на об­щих дис­кус­си­ях, в са­мой же­ст­кой фор­ме, ко­то­рую все­гда при­вет­ст­во­вал ГП, гро­мил эту мо­дель. Ес­те­ст­вен­но, он мне от­вечал в свой­ст­вен­ной ему резкой ма­не­ре. Воз­ник­ло не­ко­то­рое на­пря­же­ние – он то­же не все­гда выдер­жи­вал чело­вечес­кую кон­фрон­та­цию, которую сам же и создавал.

По­сле тех не­про­стых де­ба­тов, глу­бо­кой ночью – иг­ра уже пе­ре­ва­ли­ла за се­ре­ди­ну – ГП попро­сил ре­бят най­ти ме­ня. Ко­гда мы встре­ти­лись, он по­бла­го­да­рил ме­ня за же­ст­кую критику и ска­зал, что, по-ви­ди­мо­му, ими­та­ци­он­ное мо­де­ли­ро­ва­ние и де­ло­вые иг­ры, как я и до­ка­зы­вал, пер­спек­ти­вы в методологии не име­ют и что на­до ис­кать дру­гие формы.

Но, по сути, фор­ма уже бы­ла най­де­на в Но­вой Ут­ке – это бы­ло его соб­ст­вен­ное изобре­те­ние, многодневный ме­то­до­ло­гичес­кий се­ми­нар или, как он говорил, «мыслящая мегамашина», в ко­то­рой су­ще­ст­ву­ют не ро­ли, а по­зи­ции, есть оп­ре­де­лен­ный ре­жим и определен­ный спо­соб ра­бо­ты, свои прин­ци­пы и т.д. Такая модель семинара была названа «организационно-деятельностной игрой». Так с тех пор и по­ве­лось ме­то­до­ло­гию со­еди­нять с ОД иг­ра­ми как с фор­мой ее су­ще­ст­во­ва­ния и механизмом ее раз­ви­тия.

Я мно­го раз бы­вал на кон­фе­рен­ци­ях и се­ми­на­рах в да­вы­дов­ском НИИ пси­хо­ло­гии. Прекрасное вре­мя бы­ло – об­су­ж­да­лись про­бле­мы иг­ро­вой дея­тель­но­сти, об­щей ме­то­до­ло­гии, раз­ра­ба­ты­ва­лись прин­ци­пы схе­ма­ти­за­ции как фор­мы мыш­ле­ния. ГП про­вел се­рию домашних се­ми­на­ров по Де­кар­ту, где по­со­ве­то­вал мне взять ко­го-ни­будь из клас­си­ков и про­вес­ти подоб­ную ра­бо­ту.

Впо­след­ст­вии, в 1983 г., ко­гда я уже ра­бо­тал в Яро­слав­ле, я так и по­сту­пил: взял Френсиса Бэ­ко­на, ко­то­рый то­гда был мне бли­же, чем Де­карт, и про­вел око­ло три­дца­ти еженедельных ме­то­до­ло­гичес­ких се­ми­на­ров по его ра­бо­там, ра­зо­брав их по кос­точкам. Это до­ба­ви­ло в наш ар­се­нал не­ма­ло идей и ин­ст­ру­мен­тов.

Мы при­гла­ша­ли ГП в Яро­славль, ор­га­ни­зо­вы­ва­ли его вы­сту­п­ле­ния. Бы­ли, естественно, и кон­флик­ты. Так, он долго не мог мне простить создание на базе методологии системного анализа (модели Стэнли Янга, Станфорда Л.Оптнера и Эрика Наппельбаума) инновационной игры. В 1978 г. я разработал методику анализа и разрешения конкретных ситуаций (АРКС), спустя год на ее базе – программу системного анализа и разрешения конкретных ситуаций (САРКС), а еще через год на ее основе создал технологию группового решения проблем (ТГРП), которая легла в основу первой модели инновационной игры. В ТГРП я использовал некоторые идеи программного подхода к организации деятельности, над которым в то время работали ГП и его команда. Он ошибочно полагал, что инновационная игра в чем-то повторяет ОДИ. Я же считал, что ОДИ – это разновидность открытых, в частности, инновационных, игр, ориентированных на выработку принципиально новых идей и средств в мышлении, коммуникации и деятельности.

По­след­ний раз я уви­дел­ся с Георгием Петровичем в Ка­ли­нин­гра­де, где он про­во­дил игру по ин­ст­ру­мен­таль­ным ме­то­дам схе­ма­ти­за­ции. Я не учас­т­во­вал в иг­ре, про­сто пришел к не­му в гос­ти – мы в это время там же, в Светлогорске, про­во­ди­ли большую инновационную игру, человек на 70, с областной администрацией, разрабатывая одну из первых моделей Свободной экономической зоны для Калининградской области. Взгляд у ГП был та­кой же ост­рый, он вел иг­ру так же же­ст­ко по со­дер­жа­нию, как все­гда. Несмотря на то, что он уже перенес гипертонический криз.

А по­том я уз­нал, что он нас по­ки­нул…

Все годы, начиная с 69-го, я в сво­их про­фес­сио­наль­ных за­ня­ти­ях, свя­зан­ных с со­цио­ло­ги­ей, ин­но­ва­ти­кой, кон­суль­ти­ро­ва­ни­ем, в той или иной сте­пе­ни за­ни­мал­ся и общеметодологически­ми во­про­са­ми. На ме­ня, ко­нечно, очень боль­шое воз­дей­ст­вие ока­за­ли и ММК, и учени­ки ГП, и, ра­зу­ме­ет­ся, сам Ге­ор­гий Пет­ро­вич.

Я ду­маю, пра­вы те, кто счита­ет его од­ним из ге­ни­аль­ней­ших лю­дей ХХ сто­ле­тия. Ко­нечно, с ря­дом его идей и прин­ци­пов я ка­те­го­ричес­ки не со­гла­сен, для ме­ня этичес­ки не­при­ем­ле­мы не­ко­то­рые его по­ступ­ки, но это уже внут­ри на­ших со­дер­жа­тель­ных и чело­вечес­ких отношений. А что ка­са­ет­ся ха­рак­те­ра влия­ния, то я ска­зал бы так: он за­дал для ме­ня опеделенные эта­ло­ны спо­со­бов мыс­ли­тель­ной ра­бо­ты и во мно­гом – эта­ло­ны чело­вечес­ких от­но­ше­ний. Он за­да­вал их не толь­ко мне, но и сот­ням дру­гих лю­дей, ко­то­рые с ним так или иначе со­при­ка­са­лись. Это, мне ка­жет­ся, са­мое глав­ное. А схе­ма­тиз­мы, идеи – де­ло на­жив­ное. Ес­ли бы он не за­да­вал эта­ло­нов, эти схе­ма­тиз­мы не бы­ли бы так важ­ны. Ведь мож­но проследить по истории философии – и я это про­де­лал – ге­не­зис боль­шин­ст­ва его идей. Что-то он на­шел у Фих­те, что-то у Берк­ли и Юма, мно­гое, без­ус­лов­но, у Де­кар­та, Гегеля, Канта. Я ви­дел, как он бе­рет ге­ни­аль­ные идеи и не ме­нее ге­ни­аль­но пре­об­ра­зу­ет их в дос­тоя­ние методологической куль­ту­ры ХХ ве­ка. И это­му он то­же учил.

Как-то раз, ко­гда мы в очеред­ной раз по­ссо­ри­лись, я «в отместку» про­де­лал метаметодологичес­кий ана­лиз всех его схе­ма­тиз­мов и средств и об­на­ру­жил по­ра­зив­ший меня факт: ге­ни­аль­ный ГП оставался в па­ра­диг­ма­тичес­ких рам­ках куль­ту­ры ХХ ве­ка. Ко­гда это обна­ру­жи­лось, я понял – поскольку за­ни­мал­ся ин­но­ва­ци­он­ной ме­то­до­ло­ги­ей, ин­но­ва­ти­кой, ис­сле­до­ва­ни­ем и ве­де­ни­ем ра­бо­ты, в ре­зуль­та­те ко­то­рой долж­ны по­яв­лять­ся новые идеи, новые па­ра­диг­мы ос­мыс­ле­ния ми­ра, но­вые пред­став­ле­ния о ре­аль­но­сти, но­вые ви­де­ния вооб­ще все­го ми­ра, – что нуж­но ид­ти дру­гим пу­тем. Ос­та­ва­ясь в па­ра­диг­ма­тичес­ких рам­ках за­пад­ной куль­ту­ры ХХ ве­ка, названные задачи решить не­воз­мож­но. Это мне бы­ло яс­но.

Вот при­мер: про­шлое и бу­ду­щее, во­об­ще ра­бо­та со вре­ме­нем. Еще Гус­серль по­ка­зал, что время – чело­вечес­кая кон­вен­ция. Но ГП здесь ос­тал­ся в тра­ди­ци­он­ных рам­ках, хо­тя и про­вел не­сколь­ко се­ми­на­ров, обсуждая вре­мя, – он чув­ст­во­вал, что что-то здесь не так. Тем не ме­нее, од­на из внут­рен­них ко­ор­ди­нат его схе­ма­тиз­мов, осо­бен­но про­цес­су­аль­ных – это вре­мя. Напри­мер, из­вест­ная схема шага развития, или схе­ма ак­та дея­тель­но­сти. Время в них присутствует в явной либо скрытой форме, но остается одной из базовых парадигмообразующих идей.

И еще одно базовое различение: «внутреннее» и «внешнее» в отношении сознания и мира. Есть парадигмы, где это различение отсутствует или строится иным образом и т.д. Я не говорю, что этим не на­до поль­зо­вать­ся. Но пло­хо, ес­ли это не­реф­лек­сив­но, ла­тент­но присуствует в мыс­ли­тель­ных по­строе­ниях. Это как раз то ог­ра­ничение, с преодоления которо­го я начал раз­ра­ба­ты­вать свою ли­нию. Эта ра­бо­та при­ве­ла к по­ни­ма­нию ос­но­ва­ний, на ко­то­рых строи­лась у ГП вся его ме­то­до­ло­гичес­кая и мыс­ли­тель­ная ме­га­ма­ши­на: то­го, что мо­жет ра­бо­тать, и того, что не­про­дук­тив­но в ин­но­ва­ци­он­ной ме­то­до­ло­гии и прак­ти­ке.

Тем не менее, с самого начала нашего взаимодействия я по­пал под его обая­ние. И сколь­ко лет я его знаю, он не пе­ре­ста­ет для ме­ня быть жгуче ин­те­рес­ной и при­тя­га­тель­ной фи­гу­рой. Да­же по­сле его фи­зичес­кой смер­ти.

В 1983 г. я за­щи­тил в МГУ дис­сер­та­цию, посвященную ситуационным структурам в организациях. Это бы­ли ре­зуль­та­ты мо­ей кон­суль­та­ци­он­ной прак­ти­ки, плюс спе­ци­аль­ные тех­ничес­кие ис­сле­до­ва­ния, плюс ме­то­до­ло­гичес­кие раз­ра­бот­ки. Дис­сер­та­ция по­лучилась при­личная, мне и сейчас за нее не стыд­но. Мно­гие из ее идей впо­след­ст­вии во­шли и в доктор­скую дис­сер­та­цию, и в ар­се­нал ин­но­ва­ци­он­ной ме­то­до­ло­гии.

В хо­де ме­то­до­ло­гичес­кой и тео­ре­тичес­кой ра­бо­ты я по­пы­тал­ся от­ве­тить на во­прос, как и за счет чего могут раз­ви­ваться ор­га­ни­за­ции. В ре­зуль­та­те поя­ви­лась сис­те­ма идей и инструментов, ко­то­рые и со­ста­ви­ли кор­пус ин­но­ва­ци­он­ной ме­то­до­ло­гии. Впоследствии я разработал десять базовых моделей саморазвития организации. По­сте­пен­но я рас­ши­рял по­ле сво­ей ра­бо­ты в качес­т­ве кон­суль­тан­та. Кон­суль­тант – это фи­гу­ра и по­зи­ция, имею­щая де­ло с жи­вой жиз­нью, а научный ра­бот­ник, «чис­тый» ме­то­до­лог или фи­ло­соф име­ет де­ло с ­ро­ж­ден­ными им же са­мим (или та­ки­ми же, как он) схе­ма­ми. Вся моя про­фес­сио­наль­ная судь­ба бы­ла свя­за­на с ухо­дом от этой неживой искусственности и с дви­же­ни­ем к жи­вой ре­аль­но­сти.

С легкой руки ГП мо­ей лю­би­мой ра­бо­той ста­ла ве­ли­кая кни­га Де­кар­та «Пра­ви­ла для руководства ума». Клас­сичес­кое ме­то­до­ло­гичес­кое про­из­ве­де­ние, предмет которого – живой процесс живого мышления. Оно бы­ло мо­ей на­столь­ной кни­гой мно­го лет. В ос­но­ву инноваци­он­ной ме­то­до­ло­гии был по­ло­жен соз­дан­ный мною по аналогии с методом Декарта метод ин­но­ва­ци­он­ной игры. На се­го­дняш­ний день толь­ко я с кол­ле­га­ми про­вел 360 инновационных игр и се­ми­на­ров, боль­ше сот­ни про­ве­ли мои учени­ки. Са­ма мо­дель, как я уже писал выше, ро­ди­лась в 79-80 гг., а на­зва­ние «ин­но­ва­ци­он­ная иг­ра» ис­поль­зо­ва­лось до 1990 го­да. Затем она рас­ще­пи­лась на ме­тод и фор­му его ис­поль­зо­ва­ния – на ин­но­ва­ци­он­ный ме­тод и ин­но­ва­ци­он­ный се­ми­нар. Эти две составляющие ин­но­ва­ци­он­ной ме­то­до­ло­гии построе­ны так, что раз­ви­ва­ют друг дру­га.

В 1987-91 гг. мы про­ве­ли 20 двух­не­дель­ных вы­езд­ных школ, где го­то­ви­лись – на­ря­ду с менед­же­ра­ми и пред­при­ни­ма­те­ля­ми – кон­суль­тан­ты в об­лас­ти ин­но­ва­ци­он­но­го консультиро­ва­ния. Об­ра­ти­те вни­ма­ние: кон­суль­тан­ты не «управ­ленчес­ких», а «инновационных». То есть мы го­то­ви­ли спе­циа­ли­стов-кон­суль­тан­тов, спо­соб­ных осуществлять транс­фор­ма­цию, об­нов­ле­ние или раз­ви­тие ор­гсис­тем и их эле­мен­тов. Это од­на из об­лас­тей кон­суль­ти­ро­ва­ния, где нуж­ны кон­суль­тан­ты-дже­не­ра­ли­сты и кон­суль­тан­ты по про­цес­су.

Кон­суль­тан­ты час­то не осоз­на­ют, на что и зачем они ра­бо­та­ют, что долж­но быть в кон­це. Мы всю ра­бо­ту стро­им с ори­ен­та­ци­ей на оп­ре­де­лен­ный ре­зуль­тат. На­ша наи­выс­шая цель – соз­да­ние вы­со­ко­эф­фек­тив­ных, жиз­не­спо­соб­ных, са­мо­раз­ви­ваю­щих­ся со­ци­аль­ных сис­тем. Мы ра­бо­та­ем на жизнь, на созидание. В ка­ком случае ор­га­ни­за­ция бу­дет ста­но­вить­ся бо­лее жиз­не­спо­соб­ной, ме­нее за­ви­си­мой от сре­ды? В том, ко­гда она пе­ре­стро­ит­ся так, что начнет­ся про­цесс са­мо­раз­ви­тия. Итак, глав­ная за­дача кон­суль­тан­та – за­пуск ме­ха­низ­мов са­мо­раз­ви­тия.

В течение дол­гих лет мы не толь­ко ра­бо­та­ли как кон­суль­тан­ты, спо­соб­ст­вую­щие формированию са­мо­раз­ви­ваю­щих­ся сис­тем, но и ве­ли ме­то­до­ло­гичес­кие се­ми­на­ры, где обсуж­да­ли, что мы де­ла­ем, от­сле­жи­ва­ли, как в про­цес­се взаи­мо­дей­ст­вия ме­ня­ем­ся мы са­ми. То есть мы ве­ли в точном смыс­ле сло­ва тех­ничес­кие ис­сле­до­ва­ния – ис­сле­до­ва­ния, обслуживаю­щие соб­ст­вен­ные прак­ти­ки. На этой ос­но­ве легче раз­ра­ба­ты­вать и ис­поль­зо­вать ме­то­ды и тех­но­ло­гии.

Что­бы вы­брать­ся из па­ра­диг­ма­ти­ки за­пад­но­го мыш­ле­ния, нам при­шлось при­ме­нять средства, ма­ло по­нят­ные ев­ро­пей­скому рациональному чело­ве­ку. На­при­мер, сталкинг как технику «выслеживания» своих ре­ак­ций на со­бы­тия ме­ж­ду то­бой и окружающей средой, тобой и другими людьми.

Пре­вра­тив свою жизнь – и про­фес­сио­наль­ную, и личную – в ог­ром­ную се­те­вую ла­бо­ра­то­рию по соз­да­нию, ис­пы­та­нию и ап­ро­би­ро­ва­нию ме­то­дов ин­но­ва­ци­он­но­го кон­суль­ти­ро­ва­ния, мы по­лучили воз­мож­ность вы­сво­бо­ж­дать со­ци­аль­ную «ядер­ную энер­гию».

Пы­та­ясь за­брать­ся все глуб­же в ос­но­ва­ние ин­но­ва­ци­он­ных процессов и явлений, я на­брел на по­ра­зив­шую ме­ня идею ми­ро­воз­зренчес­ко­го и фи­ло­соф­ско­го ха­рак­те­ра. В неявной форме она звучала у Ге­рак­лита и Де­мок­рита, а в наи­бо­лее яв­ной фор­ме бы­ла обоз­начена Пла­то­ном, когда он пы­тал­ся схва­тить, что та­кое «идея», или «эй­дос». Эта тра­ди­ция про­яв­ля­лась в разные вре­ме­на в ра­бо­тах фи­ло­со­фов-идеа­ли­стов: начиная с Пла­то­на, они по­ни­ма­ли, что идея есть фор­ма, ко­то­рая при­да­ет не­ко­то­ро­му ма­те­риа­лу очер­та­ния, оп­ло­до­тво­ря­ет его и дела­ет его вещью.

Я по­нял, что нуж­но сфо­ку­си­ро­вать свое вни­ма­ние на ме­ха­низ­ме это­го яв­ле­ния – отсюда и поя­ви­лась идея он­то­син­те­за. Рас­смат­ри­вать от­ра­же­ние ма­те­ри­аль­но­го ми­ра в соз­на­нии челове­ка мне бы­ло не­ин­те­рес­но. Вот во­прос об от­ра­же­нии ми­ра соз­на­ния в ми­ре ма­те­рии – дру­гое де­ло. Ока­за­лось, что пла­то­нов­ская кон­цеп­ция пре­крас­но ра­бо­та­ет. Ес­ли чело­век име­ет об­ра­зец ка­кой-то ве­щи и ес­ли в ма­те­риа­ле ми­ра есть ка­кие-то со­от­вет­ст­вия об­раз­цу, то человек, про­еци­руя на ма­те­ри­ал ми­ра этот об­ра­зец, соз­да­ет эту вещь, при­да­вая ей фор­му этого образца.

Фи­ло­со­фы не мог­ли по­нять, почему идеи об­ла­да­ют та­кой страш­ной си­лой, почему они так не­объ­яс­ни­мо ус­тойчивы. А с вы­со­ты со­вре­мен­ных ми­ро­воз­зренчес­ких по­зи­ций со­вер­шен­но яс­но, что мир идей со­став­ля­ет со­дер­жа­ние мира вообще. Мир идей существует в форме культуры. И пер­вое, с чего ГП ка­ж­дый раз начинал ме­то­до­ло­гичес­кие раз­ра­бот­ки, был механизм вос­про­из­вод­ст­ва куль­ту­ры – он то­же чув­ст­во­вал, что со­ба­ка за­ры­та здесь. В его схе­ме транс­ля­ции куль­ту­ры и вос­про­из­вод­ст­ва дея­тель­но­сти нор­мы транс­ли­ру­ют­ся не­прерыв­но, а си­туа­ции и дея­тель­но­сти, по­ро­ж­дае­мые эти­ми нор­ма­ми, воз­ни­ка­ют дис­крет­но.

Идея он­то­син­те­за, со­стоя­щая в том, что чело­век из раз­но­род­ных ос­кол­ков ма­те­риа­ла ми­ра, оп­ре­де­лен­ным об­ра­зом со­еди­няя их при по­мо­щи об­раз­цов, син­те­зи­ру­ет ве­щи (пред­ме­ты реаль­но­сти), – ока­за­лась чрез­вычай­но про­дук­тив­ной. Она име­ет глу­бо­кие фи­ло­соф­ские корни, вы­хо­дит да­ле­ко за рам­ки обы­ден­но­го соз­на­ния; эта идея су­пер­праг­ма­тична. Идея онтосинтеза, на мой взгляд, представляет собой следующий шаг и развитие проектной ориентации ГП. Ведь именно он в своем противопоставлении натуралистического и деятельностного подходов развивал идею Маркса о том, что объекты появляются лишь в структуре деятельности.

Мы об­на­ру­жи­ли ог­ром­ное ко­личес­т­во ли­те­ра­ту­ры, где опи­сы­ва­ют­ся прак­тичес­кие си­туа­ции, в ко­то­рых чело­век, про­грам­ми­руя се­бя оп­ре­де­лен­ным об­ра­зом, по­ро­ж­да­ет тот мир, ко­то­рый со­от­вет­ст­ву­ет его про­грам­мам. Есть мно­же­ст­во при­ме­ров того, как чело­век, осоз­нан­но-искусст­вен­но ори­ен­ти­руя се­бя оп­ре­де­лен­ным об­ра­зом, начина­ет по­ро­ж­дать дру­гую ре­альность и в ней по­лучать со­вер­шен­но но­вые ре­зуль­та­ты. Ока­зы­ва­ет­ся, ес­ли чело­век сам се­бя за­про­грам­ми­ру­ет на иное, он его и по­лучает. В ос­но­ве то­го, что мы де­ла­ем, ле­жат идеи онтосин­те­за, су­пер­це­ли, воз­мож­но­сти осоз­нан­но­го про­грам­ми­ро­ва­ния, ро­ли группового субъекта и его вы­ра­щи­ва­ния.

Ме­ня все­гда настораживал ги­пер­ра­цио­на­лизм ГП. В его кон­ст­рук­ци­ях все начина­ет­ся с мысли и мыс­лью за­канчива­ет­ся. Для ме­ня это – аб­со­лю­ти­за­ция ума, ин­тел­лек­та, ко­то­рый все­го-на­все­го один из ин­ст­ру­ментов адап­та­ции чело­ве­ка к сре­де или среды к человеку.

Ко­гда Се­ре­жа Нау­мов ушел от ГП в вос­точные и мис­тичес­кие про­стран­ст­ва (рас­ска­зы­ва­ли, как он из­ме­нил­ся, как про­свет­лел взо­ром), его уход за­ро­дил во мне не­кий им­пульс сочувствия. Я же, в свою очередь, не ушел от ме­то­до­ло­гии, а включил ее в бо­лее ши­ро­кий контекст. И в нем она пре­крас­но ра­бо­та­ет, мно­гие идеи я ис­поль­зую, с бла­го­дар­но­стью вспоми­наю ГП, от­сы­лаю всех к его кни­гам.

Но, помимо методологии, мы за­ни­ма­ем­ся та­ки­ми, на­при­мер, ве­ща­ми, как па­мять те­ла, интуиция, сверх­воз­мож­но­сти чело­ве­ка. Осо­бен­но боль­шое значение мы при­да­ем переживанию: чело­век не про­сто син­те­зи­ру­ет ка­кую-то ре­аль­ность – он же ее пе­ре­жи­ва­ет! И это переживание выступает как часть механизма синтезирования мира.

Чело­век – существо ог­ра­ничен­ное. Его ор­га­ны на­прав­ле­ны на то, что­бы ог­ра­ничить его связь с ми­ром, за­гнать ее в уз­кий диа­па­зон при­ем­ле­мо­го. Уме­ст­но по­ста­вить во­прос о том, что мы, по край­ней ме­ре в рам­ках ин­но­ва­ци­он­ной ме­то­до­ло­гии, долж­ны хо­тя бы по­пы­тать­ся расширить этот диа­па­зон, за­дей­ст­во­вать ре­зер­вы. Ведь то, что мы не ис­поль­зу­ем, – это золотой клад, ко­то­рый есть в ка­ж­дом и до ко­то­ро­го мы толь­ко до­би­ра­ем­ся. Мы на на­ших семи­на­рах научились лишь при­ка­сать­ся к это­му – и по­лучили ко­лос­саль­ные ре­зуль­та­ты. На ин­но­ва­ци­он­ных се­ми­на­рах ста­вят­ся и ре­ша­ют­ся такие задачи, как раз­бу­дить дрем­лю­щий, гигант­ский за­пас чело­вечес­кой энер­гии и воз­мож­но­стей, пре­вра­тить его в ре­сурс, сформировать и за­дей­ст­во­вать раз­но­об­раз­ные ре­сур­сы. И­ми нуж­но уметь управ­лять. Мы научились вы­сво­бо­ж­дать ог­ром­ную энер­гию. И мы спе­ци­аль­но учились ее трансформировать, на­прав­лять в кон­ст­рук­тив­ное рус­ло, как это делал ГП с энергией мысли.

Жежко Ирина Витальевна (1945 г.р.)

Я закончила первую в России школу с математическим уклоном, созданную учеными сибирского Академгородка, и поступила в Новосибирский университет на мехмат. На последнем курсе, посещая домашний семинар М.А. Розова, одного из коллег-единомышленников Г.П. Шедровицкого, узнала о Георгии Петровиче, а затем с помощью старших товарищей не только впервые прочла статьи ГП, но увидела и услышала его и О.И. Генисаретского «живьем».

Несмотря на юный возраст, я уже совершила несколько переходов из предмета в предмет: начав как математик, перешла на отделение экономики, где под руководством Т. Заславской и Р. Рывкиной только и можно было заниматься экономикой, и когда в кружке Розова началось мое методологическое образование, я уже была интеллектуально готова к восприятию методологического подхода и идеологии распредмечивания.

Перед защитой диплома директор Института экономики и декан факультета, академик Абел Аганбегян пригласил меня на беседу и объяснил, что социология – идеологическая профессия и что мои взгляды, которые я неоднократно высказывала на институтских семинарах и в университетской газете, которую редактировала, не позволяют мне надеяться на распределение по этой профессии. Для меня это могло быть «волчьим билетом на профессию», но, к счастью, к моменту окончания университета я уже фактически жила в Москве и имела рекомендательное письмо в новый Институт социологии.

Я присоединилась к ММК с энтузиазмом неофита. Мы с мужем только что купили квартиру в новом районе Москвы, и наш дом на время стал местом проведения семинара ГП. Я застала в семинаре Алю Москаеву и Вадима Розина, Виталия Дубровского, Володю Лефевра (сейчас Lefebvre), Мишу Папуша, Володю Костеловского.

Параллельно работала в Институте социологии (еще не ИКСИ); позднее в нем же защитила свою диссертацию.

Один выездной семинар в Крым в мае 70-го помню особенно отчетливо. Его организовал один из последователей ГП, Юрий Петрович Анисимов (умер в 2005 г.). Он снял для нас пустующую мансарду в доме отдыха в Коктебеле, где мы жили, готовили еду, пили молодое вино из кувшинов и… семинарили с утра до вечера. Кроме ГП там было много москвичей, включая Розина и Генисаретского, и людей из других городов. Это было мое крещение в семинаре, здесь я подружилась с кругом первых учеников…

Помню и несколько следующих групповых выездов на научные конференции в Москве и в других городах, к которым мы тщательно готовились в кружке, чтобы дать бой традиционному предметному подходу.

После крымского семинара я вошла в кружок Олега Генисаретского (Г. Беляева, С. Мумриков, И. Бакштейн, С. Голов, А. Цыркун et al). Это было замечательное время: мы читали и обсуждали Гегеля, других философов и социологов, и много общались.

Из семинара ГП я ушла сама, но осталась в системе концентрических семинаров, руководимых Розиным, Сазоновым и Генисаретским. У меня было несколько причин осознанно покинуть кружок ГП. Объяснить их коротко невозможно. Для простоты скажу, что намного интереснее быть полноправным участником интеллектуальной работы в семинарах, где занимались лично мне интересными темами и проектами. Розин опекал меня долгое время: читал и правил первую публикацию (как несколько лет до того помогал ему ГП), рекомендовал книги для чтения, мы вместе работали над моей первой статьей в «кирпиче».

Наши обсуждения в кружке Сазонова, где довольно длительное время я была центральным докладчиком и «мальчиком для битья», были прямо связаны с тем, что я делала на основной работе (участие персонала во внедрении системных организационных нововведений, в частности АСУ).

Я участвовала в первой ОД игре в 1979 г. и в двух-трех последующих играх ММК. Добрые отношения с ГП у меня сохранились до конца его жизни; он приглашал меня в «его» игры как игротехника (в частности, в Болшево). Вообще в методологическом движении было принято играть в «чужих» командах, так что мне довелось работать игротехником под началом нескольких признанных лидеров движения. Я не выпадала из этого поля вплоть до моей эмиграции в Америку в 1989 г. – последняя игра, в которой я участвовала, прошла за неделю до отъезда. На этом закончилась одна моя жизнь и началась новая, почти с чистого листа…

Своей карьерой и интеллектуальным развитием я во многом обязана ММК. Работая в Институте культуры в 1980-е гг., я занялась социальным проектированием и социально-проектными играми как его методом, средством и формой; несколько лет ими даже руководила. Мы с друзьями провели 10 масштабных игр в сфере культуры в разных городах России; именно на них, а впоследствии – в наших публикациях о них впервые в советской реальности разрабатывалась альтернативная культурная политика и идеология социального проектирования в культуре. Игры стали главным направлением работы моего сектора с благословения директора института, потрясающего Вадима Чурбанова. Он к тому времени приютил в институте многих диссидентов и интеллектуальных изгоев, замечательных каждый в своем роде: Лен Карпинский, Вячеслав Глазычев, Mарк Туровский, Михаил Гнедовский, Даниил Дондурей, Вадим Розин, Андрей Фадин, Татьяна Щербина еtc. Мне повезло, что некоторые из них участвовали в моих играх (они описаны в трудах Института культуры, в том числе томах под моей редакцией).

Игровой период был самым успешным этапом моей карьеры, я была признана товарищами по профессиональному цеху, меня ценили и продвигали в институте. Однако сама я не была удовлетворена ни тем, что мы делали, ни страной, в которой родилась. Перестройка не давала никаких надежд на серьезные изменения. До больших перемен оставалось всего два года, но никто об этом не догадывался…

А еще у нас был свой чисто игровой семинар, организованный вместе с моими друзьями – Мишей Рю, Сергеем Железко, Яшей Паппе, Витей Голубчиковым, Славой Дудченко, Володей Тарасовым. Мы вместе, но каждый по своему, развивали свой вид игр, непохожих на те, что вели ГП и его постоянно обновлявшееся окружение. У меня также были тесные контакты с управленческими консультантами и социологами из Таллинна.

Наши игры были не деловыми, но и не в полном смысле ОД. Известны работы ГП, где он проводит различие между ОД и деловыми играми. Мы пытались осмыслить наши игры и найти их отличие от тех и других (эта тема выходит за рамки данного текста, а кроме того, она была освещена в работах моих коллег, в частности, Дудченко). Игровая практика (как и любая другая) – это синкретический продукт творчества определенной команды, делающей ее. С одной стороны, мы взяли понемногу у многих, в том числе у ММК – управленческое консультирование, изобретательскую деятельность, технологию организационных новшеств; с другой – от некоторых принципов, целей и методов игры, принятых в практике ММК, мы сознательно отказались.

Однажды я даже вступила в след «великого и ужасного» ГП. По рекомендации Олега Генисаретского меня взяли заведовать сектором проектных игр (методов проектного семинара) в отдел методологии художественного конструирования (рук. отдела В. Сидоренко) в Институте технической эстетики. Здесь еще работали люди, «зараженные методологией», кто-то из них работал непосредственно с ГП, когда он был сотрудником этого института. Мое пребывание во ВНИИТЭ было недолгим, и я вернулась в Институт культуры заведовать сектором социального проектирования.

Так что же такое ММК в моей жизни? Начну с личного момента. На нескольких заседаниях я испытала ни с чем не сравнимую эйфорию интеллектуального озарения, своего рода «момент истины», который возникает при коллективном мышлении в его высших проявлениях. Такие воспоминания остаются на всю жизнь и задают эталон интеллектуальной и исследовательской работы. Семинары кружка дали каждому из нас блестящую интеллектуальную форму и фору, которая позволила в разных проблемных ситуациях быть в «самой верхней рефлексивной позиции» и находить решение, исходя из целого. Только позже я поняла, насколько важно оказаться в начале своей научной жизни в семинаре с организованной коллективной мыследеятельностью, нечто вроде invisible college.

А не дало пребывание в кружке ясных моральных ориентиров, осознанной социальной и гражданской позиции. Неслучайно, что выходцы из кружка позже оказались по разные стороны баррикад и интеллектуально обслуживали людей, социальные движения и государственные структуры с весьма разными идеями, ценностями и программами. Мы были «вооружены и опасны» тем, что могли повернуть наше интеллектуальное оружие в любую сторону. Многие последователи ГП стали работать политтехнологами госаппарата на федеральном и местном уровне, стали частью политической элиты, а по-старому – номенклатуры. В этом нет ничего странного, т.к. ГП сделал бы то же самое, но не имел шанса на это в брежневское время. По своим взглядам он был технократом и философом одновременно, исповедующим проектный или, иначе, социально-инженерный подход к общественной жизни, и был бы востребован в путинское время. Продолжатели его дела вошли в think tanks, аналитические центры новой власти в России, и, похоже, надолго. ГП несколько раз в своей жизни был безработным, зато его ученики и последователи в третьем поколении ездят на Mercedes…

Одна из бед, но и ценностей советского периода – интеллектуалы не были активно вовлечены (сказать жестче, были отчуждены) в управление страной и в делание профессиональной карьеры. Это в полной мере относилось к ММК и его окружению: мы отбывали номер в учреждениях и/или же обращали их ресурсы в наш собственный ресурс (конференции, неприсутственные дни и т.д.). Это позволяло нам концентрироваться на своем интеллектуальном развитии и преуспевать в этом. Я думаю, что это уникальное стечение обстоятельств создало целое поколение «оспособленных» интеллектуалов нового типа.

В Америке несколько лет ушло на решение проблем выживания для меня и моего сына, после чего мне не удалось вернуться к чисто интеллектуальной работе. Сын почти повторил мой путь, получив bachelor degree по математике и истории; он поменял их на философию и завершает свою диссертацию в Cornell University. Только один раз мне представился шанс написать о своих играх в сборнике статей The Russian Management Revolution (Ed. by Sheila M. Puffer). Работая над этим текстом, я искала зарубежные аналоги тому, что сделано в российском игровом движении. Мне удалось найти созвучные подходы в работах C. Abt, R. Ackoff, K. Benne, W. Bennis, A. Crombie, M. Emery, W.J.J. Gordon, J.C. Jones. R. De Nitish etc. Однако ничего прямо похожего на опыт ММК и игрового движения я не нашла, что подтверждает его уникальность.

В 1989 г. мы с мужем открыли несколько интернет-магазинов, в том числе русской академической книги Panorama of Russia (). Мы позиционируем себя как международный магазин и ведем торговлю практически со всеми странами света, где интересуются Россией. Я предлагаю в моем магазине книги ММК и, в частности, Г.П. Щедровицкого. К моему сожалению, современная русская философская книга в мире мало кому интересна. Это в полной мере относится и к работам кружка.

Публикации:

1. Жежко И.В. Некоторые современные тенденции в программировании АСУП. В сб.: Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методология). М.: Стройиздат, 1975.

2. Прорыв к реальности: социальное проектирование в сфере культуры / Под ред. Д. Дондурея и И. Жежко. М.: НИИ Культуры, 1990.

3. Дудченко В. Инновационные игры: методология и методика. В сб.: Игровые методы: социальное проектирование в сфере культуры / Под ред. И. Жежко. М.: НИИ Культуры, 1987.

4. Жежко И. Игры открытого типа как метод развития и активизации. В сб.: Философские и социологические аспекты активизации человеческого фактора: исследования советских ученых / Под ред. И. Беседина. М.: ИНИОН, 1988.

5. Игровые методы / Под ред. И. Жежко. М.: НИИ Культуры, 1987.

6. Жежко И. Проектная игра: досуг в городе. В сб.: Культура города: проблема качества городской среды Под ред. В. Глазычева. М.: НИИ Культуры, 1986.

7. Zhezhko, Irina. Open games as a method of personal transformation and motivation. The Russian Management Revolution: Preparing Managers for the Market Economy. Ed. by Sheila M. Puffer. Pp. 158-177. New York: M.E. Sharpe, 1992. ISBN 1-55324-043-4

Зиновьев Александр Александрович (1922-2006)

Выдающийся русский мыслитель 2-й половины ХХ века; философ, методолог, логик, социолог, социальный психолог, политолог, писатель, поэт, художник-график; доктор философских наук, профессор, получивший прижизненное признание всемирно известный ученый, публицист; предтеча ММК.

Из руководимого А.А. Зиновьевым логико-методологического семинара вышла плеяда выдающихся российских философов-методологов (Н.Г. Алексеев, В.А. Грушин, М.К. Мамардашвили, Г.П. Щедровицкий), он был учителем, соратником и другом основателей ММК в первый период его зарождения в виде кружка содержательно-генетической логики в 1950-е гг. Затем радикально разошелся с этими методологически и содержательно ориентированными учениками, создав с другими, математически и формально ориентированными логиками (А.А. Ивин и др.) оригинальную научную школу современной математической (модальной, многозначной, комплексной) логики. Влияние разработанного и эксплицированного Зиновьевым из трудов К.Маркса метода восхождения от абстрактного к конкретному прослеживается в трудах содержательно-генетических логиков рубежа 1950-60-х гг. – Г.П. Щедровицкого, Н.Г. Алексеева, В.С. Швырева, Э.Г. Юдина и др., а аксиоматический подход и его операционализация средствами многозначной, комплексной матлогики – в трудах членов того же кружка И.С. Ладенко, В.А. Лефевра, В.Н. Садовского и др.

Неразрывно связанные в жизнедеятельности Зиновьева жизненный путь и научно-художественное творчество разделяются на три радикально различные этапа его развития: советский (1922-77), европейский (1978-90), российский (1991-2006). Поскольку такие этапы присущи любому эмигранту, вернувшемуся на родину после 1991-93 гг., то для характеристики творческой индивидуальности Зиновьева целесообразно дифференцировать эволюцию его жизнедеятельности на ряд этапов формирования и развития творческой личности, вклад которой в российскую культуру сопоставим со вкладами таких выдающихся деятелей науки и искусства, как В.С. Высоцкий, М.К. Мамардашвили, Б.Ш. Окуджава, А.Д. Сахаров, Г.П. Щедровицкий А.И. Солженицын, Э.А. Радзинский и других властителей дум россиян на изломе революционной эпохи 80-90-х гг. ХХ.

Первый этап – период предвоенного становления оппозиционно настроенной к сталинизму личности, затем поднявшейся из низов народной гущи до высот мирового признания). Зиновьев родился в 1922 г. на исходе гражданской войны в бедной многодетной крестьянской семье в деревне под Чухломой. Вопреки насаждавшейся в эпоху «великого перелома» (т.е. становления сталинской диктатуры на рубеже 1920-30-х гг.) официальной большевистской идеологии, он рано социально самоопределился, уже в 16 лет встав в своем бунтующем сознании в духовную оппозицию к сталинизму. Будучи взят для дознания по «дружескому» доносу, был арестован, но сумел бежать из-под стражи и год, скрываясь, бродяжил, обретая экзистенциально-психологический опыт советского коммунального бытия и осваивая новоязовскую лексику и смачный народный говор (мастерски потом использованный в художественно-публицистических произведениях), активно рефлектируя окружавшую его жизнь и выстраивая собственное оригинальное мировидение. Волевой и смышленый сельский паренек сумел вырваться из бродяжничества и, поднаторев в социальной рефлексии городской жизни пролетариата, поступил в Москве ни много ни мало в ИФЛИ (Институт философии и литературы), да еще на философский факультет.

Второй этап – период духовно-нравственной закалки самостоятельно мыслящей и ответственной перед боевыми товарищами личности (танкист, затем летчик) в горниле фронтовой деятельности.

Жизненный опыт и его социально-экзистенциальная рефлексия позволили дифференцировать психологические характеры и типологизировать социологические детерминанты их ролевой реализации в советской действительности, что потом было использовано в философской рефлексии и художественной публицистике.

Третий этап (послевоенный период) завершение начатого еще в ИФЛИ и прерванного войной социально-гуманитарного образования Зиновьева-студента, затем аспиранта философского факультета МГУ. Здесь он специализировался в самой абстрактной и максимально удаленной от социальной действительности области – в формальной, а затем математической логике. В результате сформировался ученый-логик со строгим рациональным мышлением, благодаря мощи которого им была успешно защищена новаторская кандидатская диссертация («Метод восхождения от абстрактного к конкретному в Капитале К.Маркса», МГУ, 1954), посвященная по сути логико-диалектическому анализу марксистской методологии и ее реализации на историко-экономическом материале. Тем самым Зиновьев осуществил концептуальную экспликацию и методологическую рефлексию Марксова метода восхождения от абстрактного к конкретному, что составило эпоху в советской послевоенной философской мысли середины 1950-х гг.

Четвертый этап связан с созданием вместе с аспирантами и студентами философского факультета МГУ (Б.А. Грушиным, М.К. Мамардашвили, Г.П. Щедровицким, а затем Н.Г. Алексеевым, В.А. Костеловским, В.Н. Садовским, В.И. Столяровым, В.С. Швыревым и др.) философско-логического кружка, где в оппозиции к традиционной формальной и ортодоксальной диалектической логике обсуждались логико-методологические проблемы строения и развития научного знания. В этот период Зиновьев публикует научно-логические и философско-методологические труды: «Логическое строение знаний о связях» (1959), «Философские проблемы многозначной логики»(1960) и др. В силу обнаружившихся принципиальных противоречий содержательного и личного характера, он (вместе со своими сторонниками В.К. Финном и Д.А. Лахути) расходится с первым кругом учеников и последователей (во главе с Г.П. Щедровицким), углубляясь в логико-эпистемологическую проблематику строения научного знания («Дедуктивный метод в исследовании высказываний о связи», 1960) – в отличие от недавних соратников, сосредоточившихся на логико-методологических проблемах развития научного познания и сорганизовавшихся для их изучения в инновационную научно-деятельностную структуру – Кружок содержательно-генетической логики (затем ММК).

На пятом этапе – с конца 50-х до середины 70-х гг. – Зиновьев разрабатывает оригинальную логико-математическую концепцию строения научного знания («Логика высказываний и теория вывода», 1962) и создает на философском факультете МГУ, а затем в Институте философии АН СССР реализующую ее научную школу многозначной логики («Двузначная и многозначная логика», 1963). Научные достижения Зиновьева («О применении модальной логики в методологии науки», 1964; «Об основных понятиях и принципах логики науки», 1964) и его школы получают внутрисоюзную («Логическое исследование», 1968; «Очерк многозначной логики», 1968) и международную («Комплексная логика», 1970) известность.

Однако он лишен возможности презентовать оригинальность предложенного им научного подхода и конструктивность достижений своей научной школы на международных философско-логических форумах, поскольку в силу обстоятельств жизненного пути его, выдающегося ученого-логика, не выпускают в зарубежные командировки (термин времен СССР – «невыездной»).

Шестой этап (1970-е гг.) связан с экзистенциально-творческой рефлексией противоречий научно-профессиональной и духовно-нравственной деятельности, что привело к идейному отчуждению Зиновьевым ценностей советской действительности, а затем к радикальной критике социального бытия, что нашло выражение в едкой философско-художественной сатире – самом известном его социологическом романе «Зияющие высоты». Публикация романа за рубежом (1976), естественно, привела к официальному остракизму. Спустя два года Зиновьев был лишен боевых наград, ученых степеней, звания профессора, советского гражданства и выслан с женой за границу.

Седьмой этап жизнетворчества Зиновьева, поселившегося в ФРГ, – развитие на рубеже 1970-80-х гг. литературного мастерства в жанре сатирической поэзии (сборник «Мой дом – моя чужбина») и, в особенности, публицистической прозы («В преддверии рая», 1977; «Желтый дом», 1978; «Без иллюзий», 1979; «Мы и Запад», 1981; «Ни свободы, ни равенства, ни братства», 1983»), посвященной научно-сатирической критике советской системы.

Основное содержание восьмого этапа (1980-е гг.) – социо-культурная рефлексия структуры советского общества как социалистической системы, реализованной в превращенных формах коммунистических идеалов: Зиновьев строит философско-социологическую концепцию «коммунального общества» – «Коммунизм и реальность» (1981), «Сила неверия» (1986), «Горбачевизм» (1987), эссе (1988) и затем роман (1990) «Катастройка», «Гомо советикус» и др. Критический потенциал этих концептуально-социологических произведений и их едкая, сатирико-публицистическая форма оказали большое влияние на формирование оппозиционных представлений научной интеллигенции и широких народных масс. На рубеже 1980-90-х гг. романы Зиновьева, так же, как публицистика А. Солженицына, А. Сахарова и др. аналогичных социальных мыслителей, способствовали образованию революционной ситуации в стране (см. его изданные во Франции мемуары «Исповедь лишнего человека», 1990). На волне углублявшейся перестройки, демократизации и гласности Указом Президента СССР М.С. Горбачева Зиновьеву было возвращено советское гражданство (1990), а также все награды и звания.

Девятый этап связан с культурно-исторической рефлексией революционной драмы 1991-93 гг., приведшей к распаду СССР как мировой державы. В результате, вернувшись в новую Россию, Зиновьев из яростного критика советской системы превращается чуть ли не в апологета ее самодостаточности как неизбежного этапа развития социалистической идеи в «коммунальных» условиях российского общества. Эта трансформация отразилась в философско-публицистических произведениях и хроникально-социологических очерках рубежа 1990-2000-х гг. – «Кризис коммунизма», «Перестройка в Партграде», «Революция в Партграде» и др.

В целом творческой личности Зиновьева – социального мыслителя, логика, писателя-публициста и поэта-сатирика – присущи смелость и острота мысли, оригинальность и системность идей, эссеизм и художественность форм, логичность и аксиоматичность конструкций, целеустремленность и идейность деятельности, самоотверженность и патриотизм социального бытия. Его яркий уникальный жизненный путь являет удивительное по своей цельности, мощи и продуктивности рефлексивно-экзистенциальное воплощение эксплицированных им еще в кандидатской диссертации социально-методологических ценностей восхождения от конкретного к абстрактному и от абстрактного к конкретному. В самом деле, жизнетворчество Зиновьева эволюционировало от социально-оппозиционного самоопределения в противоречивой довоенной конкретике набиравшего силу сталинизма через мыслительное отчуждение от него в послевоенные годы посредством рефлексивно-методологической концентрации на абстрактно-логической научной деятельности до экзистенциально-публицистического погружения в художественно-социологическую критику деструктивных противоречий социального бытия в застойные годы.

Именно методологический старт развития мыслителя Зиновьева в 1950-е гг. оказался и системообразующим периодом его собственной жизнедеятельности как логика и художника-публициста, и стратовым эпицентром философско-методологических инноваций и личностно-коммуникативных противоречий, которые были конструктивно сняты Г.П. Щедровицким и другими выше поименованными членами Логического кружка, на рубеже 1950-60-х гг. трансформированного в Московский методологический кружок.

Отношение Зиновьева – как предтечи ММК к создателям, идеям и наследию школы Щедровицкого было противоречивым и менялось на различных этапах от определенного интереса и ревнивого отчуждения через принципиальную критику до глухого признания самостоятельности и фундаментальности наработок ММК. В 2003 г. мне довелось слушать двухчасовой доклад Александра Александровича в многочисленной аудитории Российской академии госслужбы при Президенте РФ, в котором он развернул и обосновал свою широко известную по работам (М., 1990, 1994, 2003) философско-социологическую трактовку развития России советского и современного периода. Итожа и обобщая свои научные достижения, Зиновьев, в частности, подчеркнул создание им социологической теории развития коммунального общества и научной школы многозначной логики, а также отметил существенный вклад своих учеников в мировую методологию. Когда перешли к вопросам, я (для начала сказав, что сам «происхожу» из философской и психологической страты, многих философов и методологов знаю лично, так как участвовал в системно-методологических семинарах 1960-70-х гг.) спросил Александра Александровича, в чем он видит этот вклад и кого из учеников может назвать, на что он ответил, что это широко известно научно-философской общественности.

В последние годы жизни Зиновьев, как всегда, интенсивно работал и нередко публично выступал с докладами в институтах, учреждениях, в печати и на телевидении, продолжая свои философско-социологические исследования и обобщая их результаты в современном социально-экономическом контексте динамики российского общества и мировой культуры, внося весомый вклад в ее цивилизационное развитие.

Библиография

1. Зиновьев А.А. Дедуктивный метод в исследовании высказываний о связях. М., 1960.

2. Зиновьев А.А. Логика высказываний и теория вывода. М., 1962.

3. Зиновьев А.А. О применении модальной логики в методологии науки. М., 1964.

4. Зиновьев А.А. Основы логической теории научных знаний. М., Наука, 1967.

5. Зиновьев А.А. Зияющие высоты. Тт. 1, 2. М.: ПИК, 1990.

6. Зиновьев А.А. Гомосоветикус. Мой дом – моя чужбина. М.: Лепта, 1991.

7. Зиновьев А.А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. М.: Центрополиграф, 1994.

8. Зиновьев А.А. Катастройка. М.: Эксмо, 2003.

9. Семенов И.Н. Типология, периодизация и организация рефлексивного подхода в психологии и социально-гуманитарных науках // Рефлексивный подход к психологическому обеспечению образования. М., 2004.

10. Щедровицкий Г.П. Я всегда был идеалистом. М., 2001.

И.Н. Семенов

Карасев Олег Валерьянович (1938 г.р.)

В 1964 году я закончил Пятигорский пединститут иностранных языков, отработал в селе положенное время, а потом меня пригласили на работу в alma mater, где работаю по сию пору в должности доцента. С Г.П. Щедровицким познакомился в конце 60-х. В это время у нас был свой кружок, который мы в шутку называли TLP (travaux linguistiques de Pyatigorsk). Один из членов этого кружка (Н.И. Крылова), будучи в аспирантуре Торезовского института ходила на семинары, проводимые Георгием Петровичем, и с большим воодушевлением о них рассказывала. Затем по ее рекомендации В.П. Литвинову и мне была предоставлена возможность встретиться с ГП (так называли Щедровицкого в то время многие участники семинара).

Эта встреча у него на квартире была непродолжительной, мы ничего особенного не обсуждали – поговорили и разошлись. Но позднее Литвинов имел возможность встретиться с ГП еще несколько раз. Видимо, под влиянием этих встреч Виктор Петрович предложил организовать в Пятигорске на нашем факультете немецкого языка семинар «Наука как деятельность», и я его поддержал.

В это же время (70-е годы) мы иногда – если командировка была оплачена – могли участвовать в московских методологических мероприятиях. Помню свое первое посещение: ничего не понятно, хотя вроде был уже знаком не только с немецкой классической философией. Затем стало легче, поскольку после первой конференции произошел какой-то сдвиг.

Незабываемой осталась игра в Харькове. Вернувшись в Пятигорск, я несколько месяцев ходил под ее впечатлением, мне все время хотелось говорить о ней. Потом мне довелось участвовать еще в двух играх, но И-12 в Харькове заняла особое место в памяти, может быть потому, что на четвертый или пятый день мне довелось председательствовать.

В то время мы в Пятигорске организовали ежегодные семинары-совещания по ТИЯ (теории иностранного языка). Программу разработал В.П. Литвинов. Это не было методологическим направлением: каким-то образом мы смогли схватить дух методологической работы и с использованием ее приемов стали разрабатывать проблемы, близкие нашему профессиональному направлению, хотя и не прошли сквозь горнило семинаров ГП. Костяк пятигорской группы по ТИЯ – Литвинов, Т.Н. Снитко, А.К. Драганов, О.В. Сухих и ваш покорный слуга – добился внушительных результатов.

В середине 80-х годов мы решили организовать семинар по герменевтике. На первом заседании сделал доклад Георгий Петрович. Доклад и дискуссия опубликованы в журнале «Вопросы методологии», там же опубликована программа, которую я разработал, а Литвинов дополнил тематикой по годам. На семинарах и рабочих совещаниях по герменевтике разрабатывались узловые вопросы процесса понимания. В работе совещаний принимали участие, как правило, лингвисты, так или иначе знакомые с методологическим движением ГП. Упомяну в первую очередь группу Г.И. Богина из Твери.

Хотя с Георгием Петровичем я был знаком продолжительное время и даже имел честь пригласить его к нам в Пятигорск для чтения лекций, считать себя участником методологического движения не могу, даже при том, что знакомство с ГП оказало на меня большое влияние в плане моего научного роста.

Мамардашвили Мераб Константинович (1930-1990)

В 1958 г., студентом истфака МГУ, я слушал лекции В.Ф. Асмуса и П.Я. Гальперина на философском факультете, где у меня были друзья. Они-то мне тогда и рассказывали, что на их факультете в начале 50-х учился некто по фамилии Мамардашвили, к которому они относились с явным уважением. Самого же Мераба я увидел мельком осенью 66-го года в Институте философии, уже аспирантом, а еще два года спустя по рекомендации Вадима Межуева он пригласил меня на работу в журнал «Вопросы философии».

Могу сказать, что внешне жизнь Мераба Константиновича была, в общем, обычной, на протяжении всей нашей последующей тридцатилетней дружбы я не замечал в ней ничего экстраординарного. Скорее наоборот, он всегда поражал меня естественностью, уравновешенностью характера. У него не было никаких странных, бросающихся в глаза привычек, не было одержимости идеей. Он никогда не искал славы, не строил теорий, но при этом не терял достоинства, умел слушать других, любил застолье, женское общество и остроумную шутку. Короче, жил, как и подобает философу, в согласии с самим собой, следуя, не изменяя, своим убеждениям. И, очевидно, поэтому сказал как-то (это было при мне в Тбилиси, где осенью 80-го проходил Международный конгресс по психоанализу) своему другу и основателю ММК Г.П. Щедровицкому: «Не втягивай ты меня в свои игры, не мое это дело – участвовать в организованной деятельности»… (ГП вел речь об участии Мераба в какой-то коллективной акции). Хотя, насколько я знаю, и МК стоял у истоков названного кружка – в середине 50-х аспирантом выступал на заседаниях логико-методологического семинара, которым руководил Александр Зиновьев, и сегодня по праву считается наряду с другими «диалектическими станковистами» (А. Зиновьевым, Г. Щедровицким и Б. Грушиным) «отцом-основателем» кружка.

Незадолго до смерти в одном из интервью Мамардашвили так охарактеризовал появление самостоятельной философии в советской России: «Нас интересовало в те годы отталкивание от гегельянской стороны марксизма в сторону проблематики, связанной с <…> разновидностью содержательной логики и диалектической логики. Но мы неохотно называли это диалектической логикой, поскольку диалектика в то время разрабатывалась совершенно в другом стиле… Для нас же то, что называлось логикой, было спонтанностью и свободомыслием…»

Философия была призванием МК, и свою задачу он видел в том, чтобы рассказать о ней как об истории единой, хотя и растянувшейся во времени попытки людей философствовать и посредством философии узнать о себе и о мире то, чего без философии узнать нельзя. Ибо речь идет, повторял он часто на своих лекциях, об обращении к тому, что уже есть в каждом из нас, раз мы живы и раз случилось и случается такое событие, как человек, личность. И добавлял: отсюда и возник идеал философии как жизненной мудрости.

МК был великим мастером импровизации и мудрой философской беседы. Это был органичный для него жанр – устная беседа, размышление вслух. Но этому всегда предшествовала черновая работа. Работал он постоянно. Я видел неоднократно, как он тщательно готовился к своим лекциям и выступлениям, что-то выписывал, делал заметки, чтобы затем убедить слушателей в самоценности человеческой личности, ее ответственности и свободе.

Попытаюсь сформулировать несколько тезисов, или «ключей», к пониманию его философии.

Назначение человека состоит в том, чтобы стать свободным человеком, поскольку чаще всего мы живем чужой жизнью, а не своей, думаем чужие мысли, питаемся отходами чужих чувств.

Допустим, что мир был бы завершен, и к тому же существовала бы некая великая теория, объясняющая нам, что такое любовь, что такое мысль, что такое причина и т.д. Ведь ясно, что если бы это было так (говорил Мераб), то было бы совершенно лишним переживать, например, чувство любви, но мы же продолжаем любить, влюбляться, переживать. Значит, мир не устроен как законченная целостность. И я в своем чувстве свободы уникален, неповторим. Вопрос «как это возможно» и есть метод и одновременно способ существования живой мысли.

Мы философствуем в той мере, в какой пытаемся понять условия, при которых мысль может состояться как состояние живого сознания. Мир находится в постоянном становлении, и в нем всегда найдется место для меня, если я действительно мыслю.

Человеческое в человеке не имеет механизма естественного рождения. Философия, или мысль, существует только потому, что мы не рождаемся естественным путем; это и есть необходимый элемент того органа, посредством которого в нас рождается личность. Жизнь есть усилие во времени, и нужно совершать постоянное духовное усилие, чтобы оставаться живым.

Надо принимать жизнь такой, как она есть, но нельзя соглашаться с теми, кто призывает к ней приспосабливаться. Реальная культура и духовность человеческая не могут быть ограничены только этническим материалом, в котором они выполняются. Во-первых, потому, что тогда любая этническая (как и социальная) общность оставалась бы замкнутой в себе частностью, а между тем ее границы преодолеваются личностным началом. Именно проявление и действие в культуре и общественной жизни личностных начал, являющихся одновременно историческими началами человека как такового, независимо от его этнической принадлежности, способствуют формированию национального характера в его лучших качествах. И, во-вторых, сказанное позволяет понять, каким образом народ на определенном этапе своего развития становится вначале нацией, «забывая» о своем этническом происхождении, а затем – гражданской нацией. Государство (при этом МК имел в виду, в том числе, и Грузию) по определению должно защищать суверенитет страны, а граждане – отстаивать свои права и свободы, так как это и есть основа, фундамент становления и развития гражданской нации через гражданское просвещение.

Культура основывается на идее осуществления и придания формы не только духовной жизни, но и жизни политической, в любой сфере человеческой жизнедеятельности. Человек, по выражению МК, никогда не дан в полноте своего существа. Физически нельзя собрать все осколки зеркала, в которых мы существуем и отражаемся. Но можно организовать свое бытие через предоставляемые нам средства, каковыми являются произведения искусства, произведения мысли, культурные произведения, общественные институты. Только благодаря им и через их символы мы можем жить человечески. По словам МК, «философия претендует на то, чтобы быть одновременно мудростью и искусством жизни».

Назову изданные под моей редакцией работы Мамардашвили:

Как я понимаю философию. М.: Прогресс-Культура, 1992

Картезианские размышления. М.: Прогресс-Культура, 1993.

Лекции о Прусте. М.: Ad Marginem, 1995.

Стрела познания. М.: Языки русской культуры, 1996.

Кантианские вариации. М.: Аграф, 1997.

Лекции по античной философии. М.: Аграф, 1997.

Эстетика мышления. М.: Московская школа политических исследований, 2000.

Мой опыт нетипичен. М.: Азбука, 2000.

Даты и события жизни

15 сентября 1930: родился в г. Гори (Грузия), в семье кадрового военного.

1938: пошел в первый класс.

1949: окончил с золотой медалью среднюю школу в Тбилиси.

1949-1954: учится на философском факультете МГУ; на 4-м курсе проваливает экзамен по политической экономии социализма. В газете «Московский Университет» от 6 января 1953 г. напечатано: «Отличник Мамардашвили не смог правильно разобраться в вопросе о двойственной природе крестьянского хозяйства». Уже во время учебы в университете его интересует человеческое сознание; природа мышления – сквозная тема его философии.

1954-1957: аспирантура философского факультета МГУ; в эти же годы МК участвует в работе логико-методологического семинара под руководством А. Зиновьева.

1957-1961: редактор-консультант в журнале «Вопросы философии», где публикуется его первая статья «Процессы анализа и синтеза» (1958).

1959: рождение дочери.

1961: после защиты диссертации «К критике гегелевского учения о формах познания» получает ученую степень кандидата философских наук, вступает в члены КПСС.

1961-1966: редактор-консультант журнала «Проблемы мира и социализма» в Праге; служебные командировки в Италию, ФРГ, ГДР, Кипр; после возвращения в Москву становится «невыездным».

1966-1968: зав. отделом Института международного рабочего движения АН СССР; в 1968 г. выходит книга «Формы и содержание мышления».

1968-1974: зам. главного редактора журнала «Вопросы философии», читает лекции на психологическом факультете МГУ.

1970: в Тбилиси защищает докторскую диссертацию, через два года получает звание профессора.

1974-1980: старший научный сотрудник Института истории естествознания и техники АН СССР. В эти годы по приглашению друзей читает курсы лекций по истории современной и античной философии в Институте кинематографии, о философии искусства – на Высших курсах сценаристов и режиссеров, о проблемах анализа сознания – в Институте общей и педагогической психологии АПН СССР, а также в других городах (Ростов-на-Дону, Рига, позже Вильнюс).

1980: переезжает в Тбилиси; главный специалист Института философии АН Грузии. В 80-е гг. часто приезжает в Москву, выступает с докладами, читает курсы лекций о философии Декарта, Канта, Марселя Пруста. Фактически эти и предыдущие курсы лекций, или беседы, как он сам называл их (они записывались на магнитофон), и составляют творческое наследие Мамардашвили.

1982: в Иерусалиме выходит книга «Символ и сознание» (написанная совместно с А.М. Пятигорским).

1984: в Тбилиси издается книга «Классический и неклассический идеалы рациональности».

1989: посещает Францию.

1990: поездка в США.

25 ноября 1990 года: умер от разрыва сердца в аэропорту «Внуково» в Москве, возвращаясь на родину.

Ю.П. Сенокосов

Надежина Римма Григорьевна (1933-1998)

Родилась в г. Воскресенске Горьковской области. В 1956 г. окончила Горьковский (ныне Нижний Новгород) педагогический институт. Работала в педагогическом училище в г. Канаш (Чувашия).

В 1962-65 гг. – учеба в аспирантуре Института дошкольного воспитания в Москве, директор А.В. Запорожец), руководителем диссертации по теме «Развитие взаимоотношений дошкольников в игровой деятельности» была доктор педнаук Р.И. Жуковская.

Однажды придя на институтский семинар для педагогов, который вел Г.П. Щедровицкий, стала с того момента его активным участником, потом была приглашена Георгием Петровичем на «большой» методологический семинар в Институте психологии и стала членом узкой «группы Щедровицкого», а ГП фактически взял на себя руководство ее диссертационной работой (против чего, как говорят очевидцы, Жуковская не возражала).

В 1965 г. в сборнике «Проблемы исследования систем и структур» была опубликована ее (в соавторстве с Г.П. Щедровицким) статья «Анализ детских групп как малых неоднородных систем». Такой поворот темы исследования с акцентом на логический анализ педагогической ситуации был нов и с трудом принимался педагогическим коллективом Института дошкольного воспитания. Возникли проблемы с принятием того материала, который представляла Р.Г. Надежина на педагогическом совете. В итоге, хотя в 1964 году были опубликованы две статьи по теме (одна – в журнале «Вопросы психологии», а другая – в «Дошкольном воспитании»), диссертация за годы учебы оформлена не была.

После этого Римма Григорьевна пять лет работала методистом дошкольного воспитания в Подмосковье, а в 1970-90 гг. в той же должности – в Министерстве образования РСФСР, одновременно продолжая работать над диссертацией. До начала трагических лет болезни успела оформить две главы.

Тема, которой занималась Римма Григорьевна, очень важна как для теории педагогики, так и для практики воспитания и практически не разработана до сих пор. Нетривиальный подход в ее разработке, осуществленный ею в союзе с Г.П. Щедровицким, внес большой вклад в теорию и практику дошкольного воспитания.

Р.Г. Надежина была не только прямой ученицей Г.П. Щедровицкого, но и одной из тех, кто пытался в своем исследовании реализовать его замыслы по совершенствованию научного уровня педагогических исследований. Она была беспредельно восхищавшимся им, доверявшим и преданным ему человеком (несмотря на всю свою внешнюю колючесть). Общение с Г.П. перевернуло ее жизнь, беспредельно обогатило ее новым взглядом на мир, на людей, на человеческие ценности. Как и всех нас.

И.Б. Даунис

Пономарев Яков Александрович (1920-1997)

Почетный академик РАО, доктор психологических наук, профессор, автор оригинальной концепции об интуиции, книг по психологии и педагогике творчества, единственной отечественной монографии «Методологическое введение в психологию» (1983), основатель и председатель (1978-97) Всесоюзной секции «Психология творчества» Общества психологов СССР.

Увлекаясь, как и положено юноше, спортом, причем в равной мере – дважды перворазрядник – шахматами и боксом, Яков Пономарев со старших классов интересуется философскими вопросами человекознания, наукой, искусством и после окончания средней школы поступает (увлекая за собой одноклассника, будущего академика АН СССР, философа Павла Копнина) в легендарный ИФЛИ – Институт философии, литературы и истории.

Но грядет 41-й год!..

После демобилизации – отвоевав Отечественную от начала и до конца – Пономарев отправляется на философский факультет МГУ (куда был переведен расформированный в 42-м году ИФЛИ). Но быть в Советском Союзе философом человеку, попавшему в плен и, к счастью, выжившему, дозволено не было, хорошо хоть, что после всех «фильтраций» Якова Александровича приняли на отделении психологии.

Здесь он за годы учебы (1946-51) знакомится со многими будущими коллегами и друзьями. В их числе – основатели логического кружка А.А. Зиновьев, Г.П. Щедровицкий, Б.А. Грушин и М.К. Мамардашвили, их «воспреемники» – логики и философы Н.Г. Алексеев, В.А. Костеловский, И.С. Ладенко, В.Н. Садовский, В.И. Столяров, В.С. Швырев и психологи В.В. Давыдов, Н.И. Непомнящая, Н.С. Пантина, а также близкие в то время к кружку В.П. Зинченко и А.М. Матюшкин. Все они были участниками первой публичной трибуны кружка – Комиссии по психологии мышления и логике Общества психологов,– в создании которой непосредственное участие принимал и Пономарев, работавший тогда вместе с В.В. Давыдовым, В.А. Костеловским, А.М. Матюшкиным и Г.П. Щедровицким в Издательстве Академии педагогических наук РСФСР. Среди руководства Общества психологов и дирекции Института психологии (где проходили заседания ряда семинаров и выросшей из них Комиссии) Пономарев пользовался большим авторитетом.

После выхода из логического кружка А.А. Зиновьева его заседания проходили на дому у Г.П. Щедровицкого, который организовал дочерние семинары: один по методологии психологии – совместно с В.В. Давыдовым, другой – по теории психологии с Пономаревым (на его квартире) в целях разработки программы построения теории психологии. Эти три семинара и составили впоследствии базу для создания Г.П. Щедровицким при поддержке и под номинальным руководством члена-корреспондента АПН РСФСР П.А. Шеварева Комиссии по психологии мышления и логике, трансформировавшейся затем в ММК.

Специализируется Яков Александрович по психологии мышления (руководители П.Я. Гальперин и А.Н. Леонтьев) и начинает свои, ставшие хрестоматийными, эксперименты с решением творческих задач. Результаты исследований (с претензией, как вспоминает Г.П. Щедровицкий, на «программу построения теории психологии – такой, какой она тогда могла быть, а именно теории психического») обсуждаются на «домашнем» семинаре с участием многих упомянутых выше коллег, а также В.А. Дымерского, Ф.А. Сохина, М.C. Шехтера, Ю.Б. Гиппенрейтер и приезжавшего из Ленинграда Л.М. Веккера. Тогда же Пономарев участвует в заседаниях Комиссии по психологии мышления и логике, организованной благодаря поддержке и доброжелательной опеке П.А. Шеварева (Петр Алексеевич был знаменит тем, что логически завершил идущую от Аристотеля традицию ассоцианизма в психологии и философии, сформулировав один из четырех его фундаментальных законов). Впоследствии (1960) все это было обобщено Пономаревым в монографии «Психология творческого мышления».

Не получив распределения (вновь аукнулся плен), выпускник МГУ вынужден работать зоопсихологом и экскурсоводом в «Живом уголке имени Дурова», и лишь спустя некоторое время В.В. Давыдову удается устроить его в Издательство АПН РСФСР научным редактором Отдела педагогики и психологии. Здесь редактор Пономарев готовит фундаментальный юбилейный (1957) двухтомник «Психологическая наука в СССР». Затем выходит его, первая в отечественной науке, монография «Психология творческого мышления» (1960).

В 1961-66 гг. он работает в Институте психологии АПН РСФСР, в лаборатории психологии детей младшего школьного возраста (руководители Д.Б. Эльконин и В.В. Давыдов), где разрабатывает психодиагностику умственного развития школьников. Параллельно с этим изучает одну из «мировых загадок» науки – проблему интуиции, результаты философско-психологического решения которой представлены в его знаменитой, ставшей научным бестселлером монографии «Психика и интуиция» (1967).

В 1966-72 гг. – сотрудничество с выходцами из ММК Н.Г. Алексеевым, И.Н. Семеновым, В.Н. Садовским, Э.Г. Юдиным в руководимом Н.И. Родным секторе научных проблем ИИЕТ АН СССР, позже – в организованном по инициативе Б.М. Кедрова и руководимом М.Г. Ярошевским секторе психологии научного творчества. Здесь Пономарев разрабатывает проблемы философии, методологии, психологии и педагогики научного творчества в контексте инновационной проблематики системного подхода к науковедению, что отражено в коллективной (М.Г. Ярошевский, Я.А. Пономарев, Н.Г. Алексеев, Э.Г. Юдин и др.) монографии «Исследование проблем психологии творчества» (1971).

Затем Яков Александрович переходит в Институт психологии АН СССР (ныне РАН), где в докторской диссертации (1972) обобщает результаты фундаментальных теоретико-экспериментальных исследований умственного развития, формирования креативных способностей и психологического механизма продуктивного мышления, интуиции и творчества. Общепсихологический аспект этих результатов отражен в монографии «Психология творчества» (1976), прикладной психолого-педагогический аспект – в монографии «Психология и педагогика творчества» (1976) и в уже упомянутом «Методологическое введение в психологию» (1983).

Для координации фундаментальных и прикладных исследований творчества Пономарев организует (с Н.Г. Алексеевым и И.Н. Семеновым) секцию «Психология творчества» при Обществе психологов СССР (действовала с 1978 г. и до кончины Якова Александровича). На заседаниях секции систематически обсуждались актуальные проблемы научного изучения творчества в самых разных аспектах – от философских до физиологических. Результаты междисциплинарных исследований мышления, интуиции, рефлексии, творчества (с методологических позиций системного подхода) представлены в двух коллективных монографиях, изданных под его научной редакцией (см. библиографию).

В последний период своей научной деятельности он с коллегами и аспирантами (Л.Н. и Н.Г. Алексеевыми, И.Н. Семеновым, В.К. Зарецким, С.Ю. Степановым, Е.П. Варламовой, Ч.М. Гаджиевым, Т.В. Галкиной, Н.Н. Луковниковым, Е.М. Пастернак, Л.М. Поповым, Т.А. Ребеко, Д.В. Ушаковым и др.) исследует эффективность применения системного подхода в психологии, анализирует тенденции ее развития, изучает психологические закономерности взаимодействия интуиции и логики, а также рефлексии, мышления, понимания и творческой уникальности. В настоящее время теоретические идеи, методологические принципы и экспериментальный подход, разработанные в созданной Пономаревым научной школе, развиваются в возглавляемой Д.В. Ушаковым лаборатории психологии и психофизиологии творчества Института психологии РАН (где исследуются проблемы одаренности, креативности и социального интеллекта) и в руководимом И.Н. Семеновым Институте рефлексивной психологии творчества и гуманизации образования (при Международной академии гуманизации образования), где им совместно с Г.Н. Бершацким, В.Г. Аникиной и др. изучаются фундаментальные и прикладные аспекты взаимодействия интуиции и рефлексии как ведущих – согласно Пономареву – механизмов творчества.

Особое направление концептуально-методологической работы Пономарева в Институте психологии РАН – создание словника, подбор авторов и редактирование статей намечавшейся к изданию (увы, утерянной) «Большой психологической энциклопедии», где обобщались достижения современной психологической науки.

Созданная Пономаревым философско-психологическая концепция творчества – одно из крупнейших достижений отечественной психологической мысли ХХ столетия. Введенное им различение мыслительной задачи в отличие от познавательной, разработка структуры внутреннего плана действий и дифференциация их рационально-логических и интуитивно-рефлексивных уровней – существенный вклад в современную психологию мышления и творчества. Одним из методологических истоков этой концепции были идеи ММК, во взаимодействии с которыми на заседаниях Комиссии по психологии мышления и логике и в дискуссиях с коллегами – членами ММК осуществлялось становление и развитие системно-методологического подхода Пономарева к конкретно-психологическому изучению интуиции и творчества, мышления и рефлексии.

Он был не только создателем оригинальных общепсихологических концепций мышления, интуиции, творчества, но и философом – автором оригинальной онтологии психического, гносеологии психологического познания, методологии его воздействия на практику, а также теоретиком-педагогом, разработавшим (с Ч.М. Гаджиевым) психолого-педагогические технологии развития изобретательского творчества и психотехники принятия решений. Концептуально-методическая проработанность Пономаревым его оригинальной концепции интуитивности творчества позволяет квалифицировать ее как «интуитивистику», т.е. особую психотехнику развития интуитивных способностей, которая успешно реализована (с Ч.М. Гаджиевым) в оптимизации социальной практики изобретательского творчества и позднее (с Г.Н. Бершацким, И.Н. Семеновым, С.Ю. Степановым) – в игрорефлексике и рефлепрактике развития интуитивно-рефлексивных ресурсов принятия управленческих решений. Фундаментальная концепция психологии творчества, разработанная Пономаревым,– яркий пример плодотворности методологизации современной психологической теории и педагогической практики.

Публикации:

Пономарев Я.А. К вопросу о природе психического // Вопросы философии. 1960. № 34.

Пономарев Я.А. Проблема идеального // Вопросы философии. 1964. № 8.

Пономарев Я.А. Психика // Философская энциклопедия. Т.4. М.: СЭ, 1967.

Пономарев Я.А. Знания, мышление и умственное развитие. М., 1967.

Пономарев Я.А., Семенов И.Н., Алексеев Н.Г. и др. Исследование проблем психологии творчества. М.: Наука, 1983.

Пономарев Я.А., Семенов И.Н., Степанов С.Ю. и др. Психология творчества: общая, дифференциальная, прикладная. М.: Наука, 1990.

Пономарев Я.А. О предмете системного подхода и степени его развитости // Принцип системности в психологической науке и практике. М., 1996.

Пономарев Я.А. Психология творчества: перспективы развития // Психологический журнал, Т. 17. 1996. № 6.

Пономарев Я.А. Психология творения. М.-Воронеж, 1999.

Пономарев Я.А., Алексеев Н.Г., Семенов И.Н. Исследование проблем психологии творчества // Вопросы психологии. 1979. № 3.

Пономарев Я.А., Семенов И.Н., Алексеев Н.Г. Актуальные проблемы психологии творчества // Вопросы психологии. 1982. № 5.

Пономарев Я.А., Семенов И.Н., Степанов С.Ю. Итоги и перспективы развития психологии творчества // Психологический журнал. Т. 9. 1988. № 4.

Пономарев Я.А., Семенов И.Н., Степанов С.Ю. Рефлексия в развитии творческого мышления // Психологический журнал Т. 9. 1988. № 4.

Пономарев Я.А., Семенов И.Н., Степанов С.Ю. (ред.). Психолого-педагогические аспекты развития творчества и рефлексии. М., 1988.

Бершацкий Г.Н., Семенов И.Н. Концептуальные модели интуиции и рефлексии в структуре творческого мышления и их апробирование в управлении // Рефлексивно-организационные проблемы формирования мышления и личности в образовании и управлении. М.: ИРПТиГО, 2003.

Семенов И.Н. Философия креативизации образования и взаимодействие интуитивистики и рефлексики в психологии творчества Я.А. Пономарева // Духовность и рефлексивность в становлении профессионала. М.-Тамбов, 1997.

Семенов И.Н. Этапы и логика развития психологии творчества Я.А. Пономарева // Мир психологии. 2006. N 1.

Семенов И.Н. Психология научного творчества Я.А. Пономарева во взаимодействии с российскими учеными // Творчество: взгляд с разных сторон. Сборник памяти Я.А. Пономарева. М.: Наука, 2006.

И.Н. Семенов

Сычева Людмила Сергеевна (1939 г.р.)

Я окончила механико-математический факультет Уральского государственного университета (г. Свердловск) в 1961 г. и в 63-м поступила в аспирантуру по философии в Новосибирский университет. Когда моим научным руководителем стал М.А. Розов и когда я начала ходить в его семинар, я с неизбежностью узнала имя Г.П. Щедровицкого, ибо в те годы многие участники нашего семинара (см. Литература, 4) были под впечатлением его идей содержательно-генетической логики и вообще построения новой философии – в отличие от догм и цитат классиков, которыми был полон диамат. «Мы при этом вовсе не проповедовали узкий эмпиризм, мы просто хотели строить эпистемологию по образцу таких дисциплин, как физика, биология, геология» (см. Литература, 4, стр. 13). Тогда мы с большим энтузиазмом полагали, что построим новую теорию познания. Многие из нас написали тезисы на конференцию, которую так и не разрешили проводить, однако сборник тезисов «Проблемы исследования систем и структур» (см. Литература, 3) щедровитяне успели издать ротапринтом (где-то под Москвой), и моей первой печатной работой стали именно тезисы в этом сборнике («Некоторые черты формирования и развития предмета исследования на материале истории теории электричества»).

В 1964 г. вышла работа Георгия Петровича «Проблемы методологии системного исследования», которая долгое время была настольной книгой многих: во-первых, она была доступна (издана довольно большим тиражом), во-вторых, там вводилось различение объекта и предмета знания (именно проблема предмета науки была темой моей диссертации), в-третьих, там была опубликована «пятичленка» – изображение деятельности через задание пяти ее элементов (задачи, объекты, средства, процедуры, формы знания) и многое другое.

Правда, проблема предмета уже в этих первых публикациях имела разное «звучание»: Щедровицкий говорил об объекте и предмете знания, а в нашем семинаре рассматривали предмет науки. ГП задавал предмет знания через плоскости замещения: первую образует оперирование с объектом посредством тех или иных процедур, результаты оперирования выражаются в знаках, которые, в свою очередь, могут быть включены в другую деятельность и образовать следующую плоскость замещений и т.д.

В нашем семинаре предмет науки трактовался как результат рефлексии ученых при формировании той или иной науки; один и тот же объект мог изучаться разными науками, и именно для различения подходов разных наук к одному и тому же объекту сами ученые в своей рефлексии говорили о предмете науки как о чем-то отличном от объекта, принадлежащего самой действительности.

Я в кандидатской диссертации развивала мысль о том, что дискуссии о предмете науки – это замаскированная форма осознания структуры науки. Впоследствии мы отказались рассматривать рефлексию как «ухудшенную» позицию гносеолога: рефлексия стала пониматься как описание внешних параметров деятельности – в отличие от описания ее внутренних механизмов, которыми занимается философ. Наука стала рассматриваться как система с рефлексией.

В сборнике «Проблемы исследования систем и структур» были опубликованы и тезисы М.А. Розова о предмете («Предмет исследования и некоторые закономерности его формирования и развития») и И.С. Алексеева («Об элементарной клеточке системно-структурного исследования»). Игорь Серафимович чаще всех нас ездил в Москву и ходил на семинары ММК, привозя новые идеи и веяния. Он же был основным оппонентом Розова, обычно выступая с критическим докладом после какого-либо доклада Михаила Александровича. Деятельностный подход к познанию и реальности, который развивал Игорь, – прямое влияние щедровитянских семинаров (см. Литература, 1).

Георгий Петрович довольно часто приезжал в Новосибирск, всегда выступал на наших семинарах, где, кроме содержательных научных вопросов, обсуждались и организационные. Так, в 1967 г. Новосибирский и Томский университеты решили провести конференцию о структуре науки. Были сформулированы вопросы (что такое наука; какова структура науки; каковы средства и методы логико-методологического анализа структуры науки и т.п.). Был опубликован сборник статей («Проблемы исследования структуры науки», Новосибирск). Тема заинтересовала и ученых Академгородка – тезисы написал А.А. Ляпунов (они открывают сборник), Г.С. Мигиренко, Т.И. Заславская и Р.В. Рывкина. Из Москвы прислали тезисы В.С. Швырев, Б.С. Грязнов, Г.С. Батищев, Б.В. Бирюков и другие философы. Но нашей гордостью были статьи щедровитян, их было достаточно много, и каждая представляла собой не просто тезисы, а именно статьи. Все их материалы были опубликованы.

В нашем семинаре работал также И.С. Ладенко, который переехал в Новосибирск примерно в 1968 г. В 50-60-е гг. он был активным участником ММК, у него есть печатные работы того времени и воспоминания о семинарах ГП (см. Литература, 2). Между Москвой и Новосибирском Иосиф Семенович работал в Томске и Омске, где также вел семинары и сложился как самостоятельный исследователь, называвший себя впоследствии основателем интеллектики.

Какое-то время у нас работал и «докторский» семинар, где участвовали только те, кто был на «пороге» докторских защит,– Р.В. Рывкина, И.С. Ладенко, С.С. Розова.

На больших конференциях, где доминировали традиционные философы, ГП ставил задачу перед участниками своего семинара – выступать сплоченной группой. Привозили магнитофон, записывали выступления, каждый вечер собирались и обсуждали, как идет конференция, что и как надо сказать, чтобы донести свою точку зрения. Сейчас, возможно, покажется странным, что непринимаемым понятием было «деятельность» – понятие, используемое Кантом, Гегелем и, главное, Марксом. Первый тезис Маркса о Фейербахе был для нас определенным программным текстом, его идеи мы рассказывали студентам и аспирантам, идеи деятельностного подхода излагали в докладах. На Всесоюзной (точно не помню) конференции в Одессе щедровитянам даже выделили отдельную секцию и отдельное помещение – чтобы не смущали «народ» и говорили только для своих. И сегодня идея активности познания, необходимости преодоления натуралистического подхода к познанию, изложенная ГП в статье «Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов», знакома всем аспирантам Новосибирского университета, которым преподает философию С.С. Розова.

Если наш новосибирский семинар ориентировался на разработку средств научного исследования науки, то Георгий Петрович и ММК главную цель видели в разработке методологии, что впоследствии естественным образом трансформировалось в организационно-деятельностные игры, объектом внимания которых были многочисленные проблемы социальной жизни, а не только наука. Результатом работы нашего семинара, и прежде всего, М.А. Розова (уже когда он переехал в Москву и не вел «семинарский» образ жизни), стала теория социальных эстафет как теория социальной памяти, т.е. теория механизмов, обеспечивающих постоянное воспроизводство социума, теория социальных норм, с которыми сталкиваются лингвисты, историки, правоведы и вообще любые гуманитарии. В этом плане теория социальных эстафет напоминает генетику или молекулярную биологию, претендуя на аналогичную роль и в составе социогуманитарного знания (см. Литература, 5).

Литература

1. Алексеев И.С. Деятельностная концепция познания и реальности. Избранные труды по методологии и истории физики. М., 1995.

2. Социализация идей генетической логики и становление интеллектики. В сб. 3. Методологические концепции и школы в СССР (1951-1991). Новосибирск, 1992.

Проблемы исследования систем и структур (сборник тезисов). М., 1965.

4. Розов М.А. Идеи и проблемы новосибирского семинара по философии науки // На теневой стороне. Новосибирск, 2004.

5. Розов М.А. Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии. Смоленск, 2006.

Черевко Кирилл Евгеньевич (1933 г.р.)

Ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, доктор исторических и филологических наук, академик Международной академии информатизации при ООН, профессор философского факультета Университета г. Любляны (Словения, 1998 г.).

С Г.П. Щедровицким (он, как и я, заканчивал школу № 150 Ленинградского района, он – в 46-м, я в 51-м) нас познакомил мой одноклассник Никита Алексеев в конце 50-х, когда я учился в аспирантуре Института востоковедения АН СССР, где изучал звуко- и образоподражательные слова (в том числе в японском языке) и их роль в происхождении языка, а также становление японского классического письменно-литературного языка (VIII в.) в результате взаимодействия китайского письменного и японского устного языков (под руководством академика Н. Конрада).

Именно в те годы я стал посещать лингвистическую секцию системно-структурного семинара, которым по решению Георгия Петровича руководили Юрий Рождественский и Борис Сазонов. Тогда я еще только «вживался» в деятельностный подход, поэтому анализ происхождения языка с точки зрения материала – будь то «жизненные шумы» приматов или их звукоподражания и междометия – был мне более понятен. Но и акцент на функциональной точке зрения без игнорирования проблемы материала происхождения языкового мышления виделся весьма плодотворным, что привело к сотрудничеству с Борисом. Мы организовали «семинар на двоих», написали первый вариант статьи («К проблеме происхождения и развития языка»), показали ГП, к нашему подходу он отнесся отрицательно, а основания такого своего отношения к нему высказал в статье «Методологические замечания к проблеме происхождения языка» (опубликована в 1963 г.), в заключительной части которой резюмировал: «Итак, язык как особый предмет исследования не имеет происхождения в точном смысле слова. Исследовать тот объективный процесс, который мы имеем в виду обычно, когда говорим о происхождении языка, – это значит исследовать происхождение иного структурного предмета, например, “языкового мышления” или мыслительных процессов».

(Замечу в скобках, что, когда много позднее мы встретились и вернулись к вопросу происхождения уже ставшего японского письменно-литературного языка VII-VIII веков («китайского стиля японского языка»), ГП под влиянием конкретного языкового материала вынужден был пойти на «уступку» – признать, что субъекты в схеме происхождения языка необходимы, по меньшей мере, в ряде случаев).

Разумеется, критика им нашей статьи меня не оттолкнула, я продолжал участвовать в работе лингвистической секции, неоднократно встречался с Георгием Петровичем отдельно, получая от него ценные советы по методологии исследования взаимоотношения языка и мышления – темы, по которой он, начиная с 1957 г., опубликовал цикл своих известных статей. У меня сохранились конспекты весьма продолжительных бесед с ним; например, 10 октября 1966 г. с продолжением на следующий день он ставил предо мной такие задачи:

- определить минимум языковых единиц в тексте, записанном китайскими иероглифами, позволяющий считать его ставшим японским письменным языком;

- определить семиотический, теоретико-познавательный механизм текста;

- изучить, что есть соответствие для всех уровней текста, как оно выражается в их взаимодействии.

Реализуя эти конкретные рекомендации и исходя из его общетеоретических взглядов, я подчеркнул параллелизм формы и содержания мышления в своей статье «Специфика литературного двуязычия в древней Японии» (Георгий Петрович высоко оценил ее во время одной из наших встреч уже в 90-е гг.), а затем и в докторской диссертации. Кстати, в ней я учитывал и его концепцию «языкового мышления» в контексте рече-мыслительной деятельности на практике изучения становления конкретного языка (в частности, столь сложного, как японский письменно-литературный язык, который я изучал на протяжении многих лет).

И если эта концепция, на мой взгляд, чрезвычайно важна для лингвистов, то другие теоретические работы ГП могут и должны быть востребованы другими предметниками. Сошлюсь, опять же, на свой опыт. Скажем, недавно я завершил работу над очередной монографией, в начале которой обсуждаю методологию «разведения» когда-то единой исторической географии на собственно историю и географию, в чем Георгий Петрович, того уже не зная, также мне очень помог. В статье «Проблема исторического развития мышления» (на которую меня «навел» Борис Сазонов) он, в частности, пишет о том, что «первые формы идеи “истории” формировались совершенно независимо от каких-либо предметных представлений», и далее: «Такого рода история была в прямом смысле этого слова ”историей с географией”» и т.д. (см. Избранные труды, М., 1995).

А раскритикованную Георгием Петровичем статью, которая и через сорок лет после ее написания сохранила актуальность, мы все же опубликовали, причем дважды – в приложении к моей монографии «Звуко- и образоподражательные слова в японском языке и их роль в происхождении языка» (Изд-во «Научная книга» Дипакадемии МИД РФ, 2003) и в журнале «Кентавр» (№ 32, 2003) с комментариями соавторов.

Шеварев Петр Алексеевич (1892–1972)

Крупный российский ученый, психолог и педагог, доктор психологических наук, профессор, член-корреспондент Академии педагогических наук РСФСР (позднее –

СССР), видный деятель Общества советских психологов, в рамках которого в конце 1950 гг. он организовал (совместно с Г.П. Щедровицким) Комиссию по психологии мышления и логике – первую социализированную научно-общественную структуру, где публично обсуждались междисциплинарные (в философских, логических, психологических, педагогических аспектах) и собственно методологические доклады по содержательно-генетической логике, развитие которой привело в 1960-е гг. к возникновению ММК и ряда теоретических направлений в социальных и гуманитарных науках, а также в дизайне и проектировании.

В научной деятельности Петра Алексеевича можно выделить четыре основных этапа.

На первом – в дореволюционные годы, в период серебряного века русской культуры –

происходит формирование Шеварева как всесторонне образованного и высококультурного ученого-интеллигента. С 1915 г., после окончания историко-филологического факультета МГУ, он становится научным сотрудником Института психологии (при МГУ), где проработает практически всю жизнь.

На втором этапе – в послереволюционные и военные годы – он работает сотрудником, а затем заведующим отделом общей психологии Института психологии (при МГУ), где специализируется на изучении общепсихологической проблематики, в основном, в области психологии восприятия. Результаты его экспериментальных исследований константности цветов при изменении освещения имели не только фундаментальное, но и прикладное значение, в т.ч. в сфере архитектуры и дизайна, а также индустриальной и военной психологии.

На третьем этапе – в послевоенные годы – Шеварев становится соавтором фундаментального учебника «Психология» (М.,1946) и в 1947-55 гг. заместителем директора Института психологии (перешедшего в систему АПН РСФСР), где продолжает начатые ранее исследования восприятия и мышления, сосредоточившись, в основном, на психолого-педагогическом изучении математических ошибок школьников и формировании у них алгебраических навыков, что имело важное практическое значение в период подготовки реформы общеобразовательной школы на основе научных достижений.

На четвертом этапе – с хрущевской «оттепели» – Шеварев, заведуя с 1955 г. лабораторией психологии восприятия, обращается, в основном, к разработке фундаментальной проблематики онтологического статуса психического, а также синтезирует результаты экспериментов с мышлением в целях теоретико-экспериментального изучения открытых им обобщенных ассоциаций и формирования с их учетом понятий и интеллектуальных навыков на основе достижений психологии, педагогики, математики и логики. Именно в этот период к нему приходит широкое научное признание – переизбрание членом-корреспондентом АПН СССР и в руководство Общества психологов, а также назначение заместителем директора (1958-1961 гг.) Института психологии АПН СССР.

Это позволяет ему откликнуться на предложение молодых творчески мыслящих ученых, психолога В.В. Давыдова и философа Г.П. Щедровицкого, возглавить фактически созданную ими Комиссию по психологии мышления и логике при Президиуме Общества психологов. Петр Алексеевич (руководя ее работой номинально) тактично сглаживал неизбежно возникавшие в дискуссиях противоречия между энергичными в своем энтузиазме разностратовыми участниками Комиссии, а главное – был дипломатическим буфером между зачастую строптивыми докладчиками и осмотрительным руководством Общества психологов и Института психологии, где происходили заседания Комиссии, инновационное ядро которой вышло из руководимого Г.П. Щедровицким логического кружка, трансформировавшегося позднее в ММК.

Комиссия создавалась в сложных социально-общественных условиях «оттепели» и внутри методологических дискуссий в философской и психологической стратах. Переговоры Щедровицкого и Давыдова с Шеваревым велись осенью 1957 г., а затем состоялись переговоры Шеварева с директором Института психологии академиком АПН А.А. Смирновым, после чего в марте 1958 г. прошло первое заседание созданной Комиссии. Сначала ее заседания проходили в Институте психологии два раза в месяц, потом раз в неделю; Петр Алексеевич участвовал в них сначала постоянно, а затем (из-за возраста) эпизодически вплоть до 1968 г. Помню, как в середине 60-х он, всегда с большой ответственностью относившийся к взятым на себя обязательствам, задавал содержательные вопросы докладчикам, хотя в дискуссию обычно не вступал, подчеркивая свою сугубо психологическую позицию, в отличие от логико-методологической – членов ММК.

Научное наследство Шеварева – фундаментальные исследования в области изучения такой исходной и базовой для психологии феноменологической реальности, как ассоциативные процессы души. Открытие им механизмы обобщенных и правилосообразных ассоциаций логически завершили двухтысячелетнюю ассоцианистскую традицию в философии и психологии, восходящую к Аристотелю. Его труды (как и других классиков философии и психологии) энциклопедически образованный Шеварев читал в подлинниках, ориентируясь как в классических, так и в современных исследованиях мышления. Его проявлявшаяся на заседаниях эрудиция способствовала развитию гуманитарной культуры членов Комиссии по психологии мышления и логике.

Непосредственный предмет исследований Петра Алексеевича в классических трудах – выделенные им вариативные, или обобщенные связи на фоне и в отличие от традиционно изучавшихся в эмпирической психологии простых – единичных или константных – ассоциаций. Эти обобщенные связи соответствуют обычно какому-либо правилу, т.е. являются по своей сути правилосообразными ассоциациями и обусловливают возможность практического применения соответствующего им правила к самым различным конкретным случаям, подходящим под данное правило. В результате экспериментального исследования различных видов обобщенных связей Шеварев предложил детальную классификацию ассоциаций и выявил условия возникновения правильных (и отклоняющихся от них ошибочных) ассоциаций.

Подчеркну, что в последнем случае особенно выделяются ассоциации, возникающие независимо от субъекта. На основе выявления условий образования ассоциативных связей Шеварев разработал пути и способы обучения, предохраняющие от формирования у учащихся ошибочных ассоциаций, что существенно содействует повышению эффективности обучения. Тем самым он модернизировал ассоцианизм в психолого-педагогическом контексте с позиций, корреспондирующих с логико-нормативным подходом, методологические основы которого параллельно разрабатывали в содержательно-генетической логике применительно к научному мышлению Н.Г. Алексеев, И.С. Ладенко, В.С. Швырев, Г.П. Щедровицкий и др. По своему конструктивному масштабу значение для становления ММК психолого-педагогических исследований П.А. Шеварева в области обобщенных ассоциаций мышления сопоставимо с изучением его ориентировки в процессе управляемого формирования умственных действий и понятий в научной школе П.Я. Гальперина (Н.Ф. Талызина, З.А. Решетова, И.П. Калошина, И.Н. Семенов, В.Л. Данилова, И.И. Ильясов и др.) и теоретического мышления в научной школе Д.Б. Эльконина – В.В. Давыдова (Л.А. Венгер, А.З. Зак, А.В. Захарова, А.К. Маркова, Н.И. Непомнящая, В.В. Рубцов и др.).

Важно отметить, что позднее в ММК социально-нормативный подход к логико-психологическому и методолого-педагогическому изучению и формированию мышления был конструктивно реализован c иных – системодеятельностных – позиций на материале теоретико-экспериментальных исследований решения различных видов задач: арифметических – Г.П. Щедровицким и С.Г. Якобсон, алгебраических – Н.Г. Алексеевым и А.С. Москаевой, физических – В.М. Розиным и творческих – Н.Г. Алексеевым, И.Н. Семеновым, Э.Г. Юдиным и др. Таким образом, творческое сотрудничество П.А. Шеварева с Г.П. Щедровицким и другими членами Комиссии (Н.Г. Алексеев, А.В. Брушлинский, О.И. Генисаретский, В.В. Давыдов, В.П. Зинченко, В.А. Костеловский, И.С. Ладенко, А.А. Леонтьев, В.А. Лефевр, А.М. Матюшкин, А.С. Москаева, Н.И. Непомнящая, Н.С. Пантина, Я.А. Пономарев, В.М. Розин, В.Н. Садовский, Б.В. Сазонов, В.С. Швырев, Э.Г. Юдин, С.Г. Якобсон и др.) носило не только формально-организационный характер (что само по себе было чрезвычайно важным в плане социализации новаторских идей содержательно-генетической логики), но имело и содержательное взаимодействие по линии критического соотнесения с научно-психологическими традициями (в особенности, с ассоцианизмом и бихевиоризмом), конструктивное преодоление достижений которых послужило необходимым фоном для разработки будущими участниками ММК социально-нормативного подхода к изучению мыслительной деятельности.

Основные публикации:

1. Шеварев П.А. К вопросу о природе алгебраических навыков // Ученые записки Государственного института психологии. Т. 2. М., 1941.

2. Шеварев П.А. Опыт психологического анализа алгебраических ошибок // Известия АПН РСФСР. Вып. 3. М.-Л., 1946.

3. Шеварев П.А. Обобщенные ассоциации в учебной работе школьника. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1959.

4. Шеварев П.А. К вопросу о структуре восприятия // Восприятие и понимание. Известия АПН РСФСР. Вып. 120. М., 1962.

5. Шеварев П.А. Обобщенные ассоциации в процессах мышления // Исследования мышления в советской психологии. М.: Наука,1966.

И.Н. Семенов

1970-е годы

Базаров Тахир Юсупович (1955 г.р.)

Мое первое знакомство с идеями Г.П. Щедровицкого началось со знакомства с П.В. Малиновским в 1976 г., когда я учился на психфаке МГУ. Тогда я был жаден до знакомства с различными философскими системами, слушал лекции М.К. Мамардашвили (в Институте психологии) и Э.В. Ильенкова (у нас на факультете вне формального расписания). Именно в Коммунистической аудитории Института психологии (на Моховой) по четвергам проходили методологические дискуссии под руководством Георгия Петровича, которые я время от времени посещал вольным слушателем. Честно говоря, происходившее напоминало удивительный спектакль с элементами психодрамы. Это было представление, которое тщательно готовилось заранее, но каждый раз происходило по сценарию, возможному именно в данный момент. Причем важным казалось именно то, что рождалось на глазах у всех. Главным Режиссером и «Главным Акушером» был, конечно, ГП. С тех пор для меня очень важны три вещи: надо чувствовать слово и уметь его «вкусно кушать», надо действовать «здесь и сейчас», понимая при этом, что за бездействие придется нести ответственность «там и потом», и, наконец, надо понимать, что знание берется из анализа того, что было реально сделано, и чем более этот анализ критичен, тем более глубокое знание ты можешь получить.

Затем (1986-90 гг.) я участвовал в постоянно действующем семинаре А.А. Веселова и П.В. Малиновского, тему которого затруднительно назвать не только «за давностью лет», но и по причине постмодернистской сути разворачивавшихся событий. Впрочем, иногда семинар почти логично прерывался ОД играми, материал которых затем становился предметом последующих совместных обсуждений. Участие в семинаре и играх впоследствии (в 1991 г.) помогло мне довольно легко адаптировать зарубежную технологию ассесмент-центра к реалиям поздне-советской и пост-советской российской действительности, а также в значительной степени способствовало моим инициативам по когнитивной и социальной институционализации менеджмента персонала как новой профессии (1994–98 гг.).

С 1994 г. мое знакомство с Петром Щедровицким перерастает в сотрудничество и партнерство. Нам удались весьма непростые проекты с бизнес-структурами и политическими объединениями. Благодаря Петру, мне удалось проблематизировать и переосмыслить значительную часть методов и технологий, которые я разрабатывал и использовал как социальный психолог. Пожалуй, в определенной степени мои размышления об инструментарии практического социального психолога («Вестник МГУ. Серия психология», № 4, 1998 г.) «прогревались» рефлексией и переосмыслением замыслов, хода реализации и итогов консультационных проектов того времени. В 99-м мы вместе с Петром учредили консультационно-обучающую компанию «Центр кадровых технологий – XXI век», которая была осевой структурой в организации и проведении Всероссийского конкурса «Государственная служба – кадры нового поколения». Он по инициативе С.В. Кириенко проводился с того самого момента, когда в рамках административной реформы возникли федеральные округа (2000-02 гг.) Основное внимание уделялось разработке концепции программного управления округом, освоению матричных форм организации, отработке технологий формирования горизонтальной сетевой управленческой команды, созданию инфраструктуры взаимодействия государства с гражданским обществом. Думаю, что в рамках этого проекта нам удалось понять, что сначала можно сформировать систему компетенций, а затем, в процессе реального решения задач, определить их компетентностное и квалификационное наполнение.

Я профессор факультета психологии МГУ, доктор психологических наук.

Богин Василий Георгиевич (1955 г.р.)

Про наличие на свете Г.П. Щедровицкого я узнал – не скажу, что с рождения, но где-то, как мне сейчас кажется, близко к тому – от отца. Причем знал я про него только то, что это очень хороший человек и очень гениальный мыслитель. Отец по-настоящему хорошо относился к Георгию Петровичу, и его отношение передалось мне априори. Тут, естественно, хочется сослаться на самого ГП, который раза три на моей памяти произносил примерно такой текст: «А что такое хорошие книги? И что такое хорошие картины? Это те книги, которые у тебя дома с детства стояли на полке, и те картины, которые с детства висели на стенке». Со мной и был как раз тот самый случай.

Впервые «в натуре», как сейчас принято говорить, Георгия Петровича я увидел в 1975 году в квартире своих родителей в славном городе Твери: забрав документы из Института иностранных языков им. Мориса Тореза, где отучился два курса на переводческом факультете, я заехал домой перед тем, как пойти в армию (что мне тогда казалось более приемлемой перспективой, нежели продолжение учебы в вышеозначенном учебном заведении). Мэтр сидел на кухне и ел что-то типа супа, что несколько шокировало меня. Не то чтобы я был настолько наивен, чтобы считать, что такие великие люди не питаются земной пищей, но все же это было для меня как-то не вполне нормально: Мыслитель уровня Канта и Гегеля – и суп!..

Отец сказал: «Вот, ГП, посмотрите на моего дурака: бросил институт и как идиот идет в армию». Георгий Петрович подумал и произнес что-то в том роде, что ничего в этом страшного нет и в жизни стоит и это попробовать. Не скрою, его ответ мне понравился куда больше, чем тезис моего папы. А потом ГП совершенно нелогично закончил: «И вообще, самое интересное в жизни – преодолевать самого себя». Эта совершенно не к месту прозвучавшая мысль мне тогда была столь непонятна, что осталась в памяти навсегда. Хуже того, я, видимо, так долго пытался разгадать и ее «сокровенный» смысл, и смысл в контексте той встречи (ведь не мог же великий ГП сказать что-то «просто так»), что эта мысль, как я сейчас понимаю, во многом стала руководством к моему дальнейшему способу жизни…

Следующие 11 лет я занимался разнообразными делами, не связанными с ММК: работал поваром на Селигере, проводил культмассовые мероприятия в Тверском университете, занимался виноградарством и виноделием, выращивал огурцы, кроликов и нутрий, а также обучал школьников сначала английскому языку в Тьмутаракани (Темрюк), а затем русскому языку и литературе в Солнечногорском районе. Поскольку некоторые мои представления сильно расходились с общепринятыми, кончилось это тем, что из школы меня выперли «за методическую безграмотность», и я пошел в аспирантуру в АПН, положил туда трудовую книжку, доучив своих десятиклассников под эгидой «экспериментальной научной работы». Появилось свободное время, и я забрел на улицу Герцена, где тогда проходили семинары ГП.

Ощущение от того, что я там увидел и услышал, отчетливо помню до сих пор, хотя прошло уже лет двадцать. Ощущение какой-то мистической нереальности: смесь Булгакова и братьев Стругацких, приправленная отвратительным осознанием собственного полного кретинизма и твердым априорным знанием, что все происходящее гениально. Для полноты картины следует отметить, что до того я нагло считал себя (и даже имел на то, как мне тогда казалось, достаточно оснований) полноценной личностью с хорошо развитым интеллектом. Поэтому ощущение полного непонимания того, что говорят безусловно и очевидно осмысленные люди в течение трех часов, было совершенно непереносимо.

Смириться с таким положением дел я, конечно, не мог. И начал действовать.

Для начала я сделал микрофильмы или ксероксы всего, что было на тот момент доступно в Ленинке. Это сожрало кучу времени при тогдашних сложностях и довольно много денег, но, к сожалению, не очень помогло. Понял я только статьи Лефевра о рефлексивном управлении и о разных типах цивилизаций и частично диссертацию Зиновьева о восхождении от абстрактного к мысленно конкретному, которую почему-то (видимо, по недосмотру) не убрали в спецхран. Крупицы понятого только оттеняли жуткий мрак массива непонятого, и жить стало совсем противно.

Тогда я пошел в магазин и купил печатную машинку и магнитофон «Легенда».

Поскольку я не только ничего не понимал, но и не умел печатать, над первыми семинарами, которые я брал расшифровывать, я сидел неделями, пропитываясь ими, как губка. Постепенно бессвязный набор непонятных слов стал для меня структурироваться: сначала появились осмысленные словосочетания, потом целые предложения, даже абзацы… Я стал улавливать некоторые смыслы произносимого уже не после десятого прослушивания на пленке, а после пятого, третьего, второго…

Вообще должен заметить, что расшифровка кассет – это выдающийся способ обучения пониманию. Особенно хороши моменты, когда говорящего плохо слышно: приходится проворачивать в голове баснословное количество вариантов интерпретаций сказанного и выбирать наиболее правдоподобный вариант, руководствуясь общей рамкой разговора, которую тоже надо каким-то образом понять. В буквальном смысле слова приходится прорываться через герменевтический круг.

Видимо, Лев Семенович Выготский был действительно прав, намекая, что развитие происходит только тогда, когда человек живет на пределе собственных интеллектуальных возможностей, и, как я сейчас понимаю, все годы моего участия в кружке я получал свое самое главное и самое высшее образование. Считаю, что мне здорово повезло…

Сюда добавлю: я понял, что границы «зоны ближайшего развития» человек может для себя определять сам. Если поднапрячься, можно «зону ближайшего развития» «раздвинуть», захватив зону отдаленного или даже недостижимого развития.

Сначала первые экземпляры расшифровок я сдуру отдавал ГП, который вежливо благодарил и куда-то их клал. Очень хочется надеяться, что они где-то лежат… Затем я понял, что это – бесценная валюта, и начал обмениваться вторыми и третьими экземплярами с Обнинском и Загорском, а затем и с другими городами, что изрядно пополнило мою коллекцию. В конце концов она так разрослась, что Льву Петровичу Щедровицкому, который попросил меня отдать мой архив для общей работы, пришлось вывозить его за две (или три?) ездки на легковой машине.

Параллельно (я бы даже сказал – попутно) я вел другую жизнь – писал диссертацию «Обучение рефлексии как условие формирования творческой личности» в аспирантуре АПН. Там я как-то очень быстро ощутил действенность, эффективность, «работоспособность» тех средств и способов, которые я (в весьма, как сейчас понимаю, поверхностном плане) черпал на семинарах ГП: к моему беспомощному барахтанью с интересом прислушивались признанные столпы педагогики, которым не повезло, ибо они не попали в орбиту Кружка.

Понимание мощности этих средств и способов изрядно усилилось, когда я стал участвовать в ОД играх. От них у меня осталось смешанное чувство восторга, потрясения и ужаса. Восторг – от силы и действенности Человеческого Разума, Человеческой Мысли; потрясение – от головокружительного «переворачивания» собственного восприятия мира и себя в этом мире; ужаса – от «ползущей» и нарастающей люмпенизации игр. Некоторых «игротехнических работников», вплоть до самого «высокого ранга», я до сих пор вспоминаю с ужасом и до сих пор не перестаю удивляться, почему ГП, который был и остается для меня образцом Человека, с ними вообще имел дело и как с людьми, и как с членами своей команды…

Позволю себе лирическое отступление по существу. В нашей стране так активно боролись за победу «материализьма» над человеческим духом, что даже пословицы переворачивали ногами вперед. Известное изречение «Если гора не идет к Магомеду, Магомед идет к горе» на самом деле изначально звучало так: «Если Магомед не идет к горе, гора идет к Магомеду», а затверженное с пеленок «В здоровом теле здоровый дух» (заметьте, не имеющее вообще ничего общего с реалиями жизни) на самом деле выглядело так: «Надо очень много молиться, чтобы в здоровом теле был здоровый дух». А мысль моя заключается в том, что давать средства и методы СМД методологии в руки люмпену – это то же самое, что дать автомат Калашникова в лапы обезьяне. Сначала обезьяне надо очень много работать над собой, над собственной душой, собственными ценностями, осваивая человеческую культуру… Иначе обезьяна может нанести большой вред людям.

Я эту, казалось бы, банальную мысль понял не сразу. Долгое время жил, свято веруя в тезис ГП: «Методология может все», и детей в школе учил, исходя из этого постулата. А потом обнаружил, что подлец с отличной рефлексией, прекрасным целеполаганием, непревзойденным самоопределением и т.д. и т.п. значительно страшнее, чем подлец без всей этой мыследеятельностной атрибутики. И я понял, что значительно правильнее другой тезис ГП, который он произносил на моей памяти не раз, но я не особенно в него вслушивался, пропуская мимо ушей по принципу «это и так понятно»: «Человеком сначала надо быть»!

Я очень рад, что хотя бы частично застал поколение людей, которые пришли в СМД методологию не тогда, когда это стало престижно и социально выгодно, а когда это было социально бессмысленно или даже опасно.

Сейчас (последние пятнадцать лет) я работаю директором Новой гуманитарной школы ( ), где изо всех сил пытаюсь реализовать все то, чему научился в ММК.

Зарецкий Виктор Кириллович (1953 г.р.)

Влияние ММК на развитие российской науки, культуры, практики во второй половине ХХ в. неоспоримо. ММК оказывал влияние на людей, которые сталкивались с необычной практикой коллективной мыслительной работы, присущей кружку, даже если они не были в нее непосредственно вовлечены. К таким людям я отношу и себя.

Я никогда не был членом ММК, на его семинарах бывал (с начала 70-х) крайне эпизодически, с докладами никогда не выступал, не участвовал ни в дискуссиях, ни в ОД играх Г.П. Шедровицкого (в подготовке одной участвовал, но и на ней побывать не удалось). Свой первый и единственный доклад в сообществе я сделал на Х Чтениях памяти ГП в 2005 г.

Влияние же ММК на меня происходило через ближайшего друга и соратника ГП почти со дня основания кружка Н.Г. Алексеева, с которым мы сотрудничали 27 лет, начиная с 1975 г., после того как НГ прочитал и высоко оценил мой диплом «Сравнительный анализ индивидуального и коллективного решения творческих задач».

Мне разрабатываемые в кружке идеи были или непонятны, или неблизки. Интересно, что за годы плотного общения и сотрудничества с НГ мы почти не касались темы ММК и работ ГП, за исключением тех моментов, когда вместе участвовали в каком-либо его мероприятии,– я имею в виду доклады Никиты Глебовича по коллективной деятельности на семинаре (1977), конференции в Горьком (1979), съезде в Киеве (1989) и др.

Наше сотрудничество с Алексеевым строилось вокруг проблем, которые не были связаны с ММК (по крайней мере, мне так казалось): исследование механизмов мышления при решении творческих задач и их нарушений при патологии, исследование мышления на материале шахмат, разработка представлений о концептуальных схемах деятельности и единицах знания в эргономике как неклассической научной дисциплине. Позднее – в 90-е – мы сотрудничали в области педагогических инноваций, их анализа, инициации и поддержки развития инновационного опыта, где существенную роль играл подход, основанный первоначально на ОДИ, а затем трансформировавшийся в самостоятельное направление – рефлексивно-проектные семинары.

Думаю, столь длительное и тесное сотрудничество обусловлено тем, что Никите Глебовичу (как и мне) была близка позиция практика. Он никогда не был «просто» методологом, никогда не использовал предметное поле как материал для «паразитирования» на нем и «оттачивания» методологических средств. Он двигался в нем одновременно и как практик, и как предметник, и как методолог. Свои методологические схемы он называл «прожитыми», т.е. не умозрительными, не построенными только по нормам методологической работы, но органически выросшими из той предметно-практической работы, которую он вел в той или иной области. Для меня это было образцом методологической работы, которому я пытался следовать, работая в различных областях.

Так в чем же выразилось влияние ММК на мою деятельность?

Я, психолог, занимался изучением индивидуального мышления при решении творческих задач, и уже из одного этого понятно, почему обращение к представлениям ММК было для меня невозможным. Такие тезисы, как, например, «мышление только коллективно», «творчества нет», «наука умерла», «человек – это материал, на котором паразитирует мышление» (и проч.) для меня были представлениями совершенно из другого мира. Меня интересовал человек-творец, то, как он мыслит, как решает проблемы. И, самое главное, моя установка на исследование не была установкой ученого: меня не интересовало, что такое мышление, я не ставил себе этот вопрос и не пытался на него ответить, мне важно было совершенствовать, развивать, понимать и осваивать позицию человека, помогающего другому решать проблемы и творческие задачи. Поэтому я, обозначая свою позицию, называю себя практиком. Хотя для решения этих задач приходилось обращаться к научным средствам и строить какие-то представления, но эти конструкции приходилось делать по необходимости – просто из-за того, что в науке их не хватало.

В этом движении, направляемом ценностью практической работы с мышлением, обращением в поисках средств ее построения к науке и методологии, я несколько раз «пересекся» и с линией движения ММК.

Первая точка пересечения – 75-й год. До этого, в поисках объяснения механизма инсайта, я пришел на кафедру П.Я. Гальперина, который в первой же беседе зарядил меня интересом к проблеме творческого мышления на всю жизнь. В 1975 г. я обратился – с подачи И.Н. Семенова (руководителя моей дипломной работы и также ученика Гальперина) – к понятию рефлексии, при помощи которого удалось объяснить механизм решения творческой задачи. Правда, комиссия по защите дипломов на факультете психологии этого тогда не оценила: было сказано, что я использую никому не известные непсихологические понятия (имелась в виду «рефлексия»), и мне поставили «четверку». Из пяти членов комиссии только одному было известно это слово по философским работам. Сейчас этот случай кажется столь курьезным, что Н.Г. Алексеев включил его описание в свою докторскую диссертацию (2002 г.). Не исключено, что оценка была снижена по невербализованным идеологическим соображениям, т.к. рефлексия определялась как процесс «осознания и изменения оснований собственного движения». Стране, прочно стоявшей на марксистско-ленинских основаниях, осознавать, а уж тем более что-то в них менять было не нужно.

Я понимал, что слово «рефлексия» пришло ко мне через Алексеева и Семенова из ММК, а не из психологии и философии. Но всякий раз, когда писал статьи по теме мышления и рефлексии, я испытывал трудности со ссылками на ГП. Потому что рефлексия в контексте разработки средств помощи в решении творческих задач и исследования механизмов творческого мышления означала совершенно не то, что в контексте рефлексивной практики коллективной мыследеятельности ММК. Я стал трактовать рефлексию как механизм осознания и перестройки оснований мыслительного движения, что являлось процессом, определяющим успешность решения творческих задач. Кстати, работая с шахматистами, а затем организуя рефлексию в ходе ОДИ, Никита Глебович разработал схему рефлексивного акта, которая отличалась и от представлений ММК, и от понимания рефлексии в решении творческих задач.

Обращение к методологии было, с одной стороны, продиктовано необходимостью создавать свои собственные научные средства (неизбежно возникал вопрос, как это делать), т.е. методология для меня была, прежде всего, рефлексией моей собственной работы. С другой стороны, этому чрезвычайно способствовал мой переход в группу методологических проблем эргономики отдела эргономики ВНИИТЭ, которую создавал Э.Г. Юдин, затем возглавлял Алексеев (после смерти Юдина), а затем (после ухода Алексеева из ВНИИТЭ) – Семенов.

Второй точкой пересечения с ММК была проблема взаимоотношения методологии и науки. В 1975 г. я периодически участвовал то в семинаре Щедровицкого, то в семинаре Юдина по деятельности (на психфаке МГУ). Меня удивляло то, что Никита Глебович одновременно был другом обоих – мне их методологические позиции казались совершенно несовместимыми, при этом позиция Юдина была мне несомненно ближе. На одном семинаре (речь шла о разработках ММК по деятельности) Эрик Григорьевич бросил фразу, врезавшуюся в мою память: «Мы можем до блеска шлифовать наши методологические средства и никогда ничего не сделать». Для меня это означало, что движение в предмете (научное, практическое), хотя и осуществляется при помощи методологических средств, но не может быть полностью ими описано. Оно имеет свою собственную логику, которая в дальнейшем может быть методологически осмыслена, но, как точно выразилась Н.И. Кузнецова, «методология дает возможность построить «леса», а строительство самого здания – дело предметника».

Третьей точкой пересечения стало мое участие в ОД играх (1989-92 гг.), в которые я пришел в надежде вновь заняться практической работой по организации решения проблем в различных областях. (До прихода в 1978 г. во ВНИИТЭ я три года работал в Центре управления полетами, где провел первые деловые игры и занимался проблемами повышения эффективности деятельности операторов, т.е. снижения количества их ошибок в различных проблемных ситуациях, возникающих в ходе отображения информации о полете космического корабля). Однако практика ОДИ как метода организации решения проблем быстро разочаровала. Я увидел в игре мощные средства проблематизации и методологизации предметного движения, однако конструктивный выход именно для решения тех проблем, на которые вроде бы была направлена игра, меня не устраивал. Второй неприемлемый момент (по крайней мере, в тех образцах ОДИ, с которыми я столкнулся) – манипулятивный характер методологических вмешательств в процесс предметного движения, которое происходило на игре. Я стал убежденным противником манипуляции и даже пересмотрел некоторые собственные представления в области педагогики и психологического консультирования, которые сложились к тому времени.

Постепенно на основе идей сделать ОДИ более конструктивным средством коллективного решения проблем и ввести определенные психологические ограничения на игру начал складываться оригинальный подход оказания методологической и психологической помощи в решении проблем, осуществляемый в форме ОДИ. В этот период (1991-96 гг.) мы с С.И. Красновым и Р.Г. Каменским провели десятки игр, в основном в Пермской области (хотя и не только). Результатом этой работы стали сотни инновационных проектов в системе образования Пермской области, объединенных в дальнейшем в 5-летнюю программу развития образования в регионе. Центральными процессами, с которыми мы работали в ходе ОДИ, стали самоопределение участников игры, их рефлексия собственной профессиональной деятельности, а также консультативная помощь в конструктивной работе по выработке средств решения тех проблем, которые они сами перед собой ставили. Когда в 1995 г. мы написали для «Кентавра» статью о пермском опыте, Г.Г. Копылов выразил своеобразие нашего подхода так: «Я не знаю другой команды, которая бы так работала». Его удивило, что за пять лет нашей работы в регионе при расширяющейся сети заказов на игры все их участники остаются на своих профессиональных позициях. Характерный для успешных ОДИ «шлейф» из игроков, которые «уходили в методологи» под влиянием игры, у нас отсутствовал.

В это же время начало более четко оформляться предметное поле деятельности, в котором оказались востребованными мои разработки в области психологии мышления и рефлексии, а также психологического и методологического консультирования, в том числе, в форме организации коллективной работы по решению проблем. Таким полем деятельности стали педагогические инновации в работе с детьми с особенностями развития (дети-сироты, дети с инвалидностью, с трудностями в обучении, с девиантным поведением, группы риска по асоциальному поведению и сиротству). Начала складываться новая команда (уже без Краснова и Каменского), силами которой я стал проводить мероприятия, внешне похожие на ОДИ, но построенные уже на других принципах и процессах. Учитывая существенные отличия новой формы организации коллективного решения проблем, я решил закрепить их и в названии: свои мероприятия мы стали называть проектными, а затем – рефлексивно-проектными семинарами.

В них используются известные методологические средства организации коллективной деятельности: схема шага развития (возникшая на семинарах ГП); схема деятельности, предложенная Алексеевым («замысел – реализация – рефлексия»); четырехуровневая схема мышления (Н.Г. Алексеев, И.Н. Семенов, В.К. Зарецкий). Также используются схемы, которые оказались побочным (рефлексивным) продуктом нашей практической работы: схема смысловых пространств самоопределения и схема проектных шагов (В.К. Зарецкий).

В настоящее время мы работаем с организацией трех практик, которые можно назвать рефлексивными: инициация и поддержка проектной деятельности, понимаемой именно как деятельность, в которой воплощаются ценности, культурные замыслы и идеалы авторов постановки проблем; рефлексивно-деятельностный подход в педагогике, принципы и технологии которого разрабатываются в контексте проблем организации учебного процесса для детей, имеющих трудности в обучении; консультирование по процессу решения проблем – как вид профессиональной деятельности психолога, помогающего человеку реализовать его творческий потенциал.

Мое основное место работы – Московский психолого-педагогический университет; руководитель лаборатории психолого-педагогических проблем непрерывного образования детей с особенностями развития; профессор кафедры индивидуальной и групповой психотерапии факультета психологического консультирования.

Кордон Станислав Иосифович (1934 г.р.)

Впервые я встретился с методологами и самим Г.П. Щедровицким в апреле 1967 г. в Сухуми на совещании по количественным методам в социальных исследованиях. Приходилось сталкиваться с ними и на других конференциях, в частности, спустя год в Одессе. Но более тесное общение возникло в 1970-71 гг., когда я был аспирантом Института социологии АН СССР. В секторе Ю.А. Левады был знаменитый семинар, на котором выступали все лучшие представители отечественной общественной науки, в том числе и Георгий Петрович. Я помню выступление, в котором он рассматривал значение социологического подхода («социологизма») в методологии. Интерес ко всем «продвинутым» направлениям в науке приводил меня на выступления О.И. Генисаретского, Б.В. Сазонова и даже в лабораторию В.А. Лефевра, у которого я однажды играл на дриблинге (или в дриблинг). Поскольку многие члены нашего сектора одновременно участвовали в семинарах ММК, мне доводилось общаться с членами Кружка и в неформальной обстановке. По-человечески мне они были симпатичны, но то, чем они занимались, я не понимал и, главное, не одобрял. Я придерживался позиции, которую ГП потом определил как «гонка за лидером»: я полагал, что их деятельность неполезна, поскольку они выступали против тех ученых, которые в Советском Союзе пропагандировали теории и концепции западной философии и социологии.

После окончания аспирантуры я уехал в Пермь, где стал работать в лаборатории социологических исследований. Вскоре я обнаружил, что очень многие коллеги либо прошли школу ММК, как Б. Сазонов, либо, как И. Жешко и В. Дудченко, активно контактировали с Кружком, и в своей социологической деятельности постоянно, в той или иной степени, использовали знания и навыки работы в методологии в своей социологической деятельности, что, несомненно, способствовало повышению их профессионального уровня как социологов.

Разочаровавшись в социологии и в ее методах, я с 1987 г. начал заниматься управленческим консультированием, пройдя предварительно стажировку у А.И. Пригожина. Войдя в сообщество консультантов, я обнаружил, что и новые коллеги раньше также участвовали (а некоторые продолжали участвовать) в методологическом движении. Причем методология, её идеи и подходы весьма активно, но по разному использовались разными консультантами. Кстати, в этой своей практике работы я постоянно натыкался на людей, которые участвовали в ОДИ, освоили навыки и методы коллективной мыследеятельности и очень активно и даже агрессивно стремились их применять. Такие люди встречались в самых неожиданных местах, например среди молодых рабочих промышленного города Березники.

В конце 80-х гг. я участвовал в двух ОД играх, которые проводили Н.Г. Алексеев и его команда. И пришел к выводу, что в основу ОДИ заложена очень мощная и развитая теоретическая база, а сами игры есть не только мощная и эффективная интеллектуальная технология, но и обеспечивающая её психотехническая технология. В последнем я мог убедиться, участвуя в игре по педагогической тематике в Перми, проводили ее С. Краснов и Р. Каменский, которые привезли с собой, помимо методологов и игротехников, еще и группу психологов. Было интересно наблюдать, как на одном и том же коммуникационном поле разворачиваются две полярно направленные технологии. Естественно, все закончилось грандиозным скандалом.

В 1992 г., в очень тяжелое в материальном отношении время, Фонд Сороса и Институт «Открытое общество» объявили конкурс на лучшие учебники по общественным наукам для высшей школы, и я решил участвовать в нем. Мягко говоря, это было довольно смело: я собрался написать учебник по предмету, о котором имел довольно смутное представление. В своей преподавательской деятельности мне часто приходилось читать курсы, по которым учебников не было, по крайней мере, на русском языке. Я решил использовать этот свой опыт, чтобы систематически изложить идеи ММК, причем использовать в качестве исходного материала не только труды ГП, но и его соратников. Все методологи, с кем я делился своими планами, включая Н. Алексеева и О. Генисаретского, отнеслись к этому замыслу с интересом.

Понимая, что одному мне такой объем работы не осилить, я пригласил в качестве соавтора молодого преподавателя философии С.В. Комарова. Это положило начало нашему многолетнему сотрудничеству. Мы подготовили заявку, написали первую, вводную, главу. К нашему удивлению, заявка была принята. Для начала оказалось очень сложно собрать все тексты, многие из которых публиковались в малотиражных и редких изданиях. Это сейчас появились многочисленные издания трудов ГП, CD-диски с методологическими архивами и т.п., тогда же ничего подобного не было. Еще сложнее оказалось научиться эти тексты понимать. Так или иначе, к 1995 г. мы подготовили текст учебника в 400 машинописных страниц с большим количеством схем. Однако возглавлявший соответствующую секцию в конкурсной комиссии В.А. Лекторский заявил на обсуждении, что «есть и другие мнения о том, чем является методология»…

Мы решили не испытывать судьбу, не вышли со своим учебником на финишный этап конкурса, но продолжили работу с целью наилучшего изложения системы методологических знаний, в частности, в рамках работ по гранту РГНФ «Методологический анализ инженерной деятельности» (я даже написал и издал брошюру «Методологический анализ конструкторской деятельности», Пермь, 1997). В конце концов мы решили использовать накопленный нами опыт по освоению всего корпуса методологических знаний и разработанные нами схемы связи между отдельными их предметными областями и написать «Основы методологии», но включить в него не всё содержание методологии, а только основные категории – деятельность, воспроизводство, коммуникация, мышление и рефлексия. Работали мы почти 10 лет, поскольку время для этого находилось в основном только в период отпусков. К 2005 г. мы свою книгу закончили и с помощью нашего начальства издали.

Нельзя сказать, чтобы ее встретили с восторгом, но в целом благожелательней, чем мы предполагали. В 38-м выпуске «Кентавра», вышедшем еще при жизни Г.Г. Копылова, он опубликовал мою статью по методологии деятельности потребления. Летом 2006 г. Фонд «Институт развития имени Г.П. Щедровицкого» выделил мне грант для работой над книгой по содержательно-генетической логике. Таким образом, я могу себя считать примкнувшим к методологическому движению, может быть, в не самые лучшие для него времена.

Малиновская Камилла Васильевна (1934 г.р.)

Для начала – о несостоявшемся личном знакомстве с Георгием Петровичем в 1953 – 1954 гг. на философском факультете МГУ, где в то время происходили бурные события (обсуждение «тезисов гносеологизма» Э.В. Ильенкова, защита кандидатской диссертации А.А. Зиновьевым), активным действующим лицом которых был Г.П. Щедровицкий. Стоя вместе с другими первокурсниками на столе в коридоре, заглядывая в дверной проем до отказа заполненной знаменитой 51-й аудитории философского факультета на Моховой, я мало что понимала по содержанию. Но эстетическое впечатление было огромным! Первый год моей учебы на факультете совпал с организацией МЛК и началом работы семинара по содержательно-генетической логике. Но это историческое событие в то время – увы! – прошло мимо меня.

А личное знакомство с ГП случилось в 77-м году в Свердловске, на Всесоюзном симпозиуме «Логика научного поиска». Я приехала туда с мужем, Борисом Сергеевичем Грязновым, он и познакомил меня с Георгием Петровичем. По докладам Грязнова и Щедровицкого развернулась дискуссия, продолжавшаяся два дня. По-моему, все остальные участники конференции, наскоро выступив с докладами в своих секциях, отправлялись туда, где происходило «все основное»… (1)

Следующий фрагмент связан с Обнинском. Мне представляется, что этот город можно рассматривать как территорию, однажды «захваченную» СМД движением. При этом, разумеется, я не претендую на воспроизведение истинной картины происходившего, это всего лишь мои субъективные заметки.

Как я теперь понимаю, начало было положено в 1974 г., когда Георгий Петрович выступил с докладом «Системное движение и перспективы развития системно-структурной методологии» (2) на межинститутской методологической конференции молодых ученых и специалистов АМН в обнинском НИИ медицинской радиологии (по приглашению, насколько мне известно, Б.С. Грязнова, инициированному Н.И. Кузнецовой). Стараниями руководителя молодежного методологического семинара (он входил в систему партийно-комсомольской политучебы) В.А. Соколова текст доклада был отпечатан отдельной брошюрой ротапринтным способом в количестве 30 экземпляров – по специальному разрешению Калужского ОблЛИТО. У Виктора Алексеевича до сих пор хранится этот уникальный текст – машинописная рукопись с соответствующим разрешающим штампом. О существовании этого доклада я случайно узнала только в конце 80-х, когда уже вошла в игровое движение. На мое счастье, в библиотеке парткома НИИ Медицинской радиологии сохранился один экземпляр брошюры. Мне его выдали, я сделала несколько ксерокопий, и они очень быстро разошлись среди игротехников.

К концу 70-х Обнинск стал местом проведения ежегодных конференций и симпозиумов по философским проблемам естествознания. Конференции эти формально были завершением учебного года в сети партийного образования для «высшего звена» этой самой сети – философских (методологических) семинаров, действующих в НИИ города. Содержание же, или точнее, интенция на определенное содержание задавались непосредственными организаторами этих конференций. В контексте того, о чем я здесь рассказываю, назову лишь два имени: Б.С. Грязнов, в то время преподаватель Обнинского филиала МИФИ и председатель бюро методологических семинаров при Обнинском ГК КПСС, и Татьяна Алексеевна Семененко, зав. кабинетом политпросвещения и завуч Университета марксизма-ленинизма. Человек очень принципиальный в своей партийной позиции, она свято верила в истинность марксизма и в возможность его творческого развития, а потому приглашала на конференции и для постоянной работы в УМЛ людей неординарных, способных обеспечить действительно высокий уровень образования городской интеллигенции. При этом брала на свою ответственность некоторые «неудобные» факты биографий приглашаемых ею людей, вроде «подписантов» И.С. Алексеева и Г.П. Щедровицкого. Подробности эти, на мой взгляд, важны для понимания ситуации в Обнинске в 70-е и последующие годы.

Одно из самых ярких выступлений ГП в Обнинске тех лет – доклад «Методологический подход как средство объединения знаний из разных предметов» (3) на Всесоюзной конференции «Методологические аспекты взаимодействия общественных, естественных и технических наук в свете решений XXV съезда КПСС». Оно задавало довольно жесткие и, на первый взгляд, непреодолимые идеологические рамки. Но многие участники этой (и подобных ей) конференции, и прежде всего Георгий Петрович, умели строить поверх внешне-заданных свои рамки, куда втягивалось содержание, свободное от идеологических «брэндов». Это создавало возможность живых предметных дискуссий, которыми так славились обнинские конференции. Отмечу, что на конференции 1979 г. было представлено и методологическое сообщество тех лет – Н.Г. Алексеев, И.С. Алексеев, А.С. Огурцов, Н.И. Кузнецова, М.А. Розов, В.Н. Садовский, В.М. Розин, О.Д. Симоненко (возможно, кого-то я не назвала).

Начиная с того декабря в Обнинске ежегодно проходили Методологические Чтения памяти Б.С. Грязнова. На них ГП несколько раз выступал с докладами: «Что такое методологическая культура научных исследований и разработок» (1983), «Логические схемы и смыслы в научных рассуждениях» (1987), «Понимание в системах мыследеятельности» (1988), «Рационализм и понятие рационализма» (1990), причем тему последних Чтений предложил сам – «Рационализм XXI века» (4).

Еще один культурно-исторический факт, значимый для Обнинска, – лекции ГП в УМЛ (1980-90 гг.). Вначале это был курс «Методология и философия оргуправленческой деятельности» на факультете «Управление научными коллективами». Спустя несколько лет этот курс был передан С.В. Наумову; с 88-го Георгий Петрович начал читать курс «Философия, методология, наука» (1). На лекции приходили не только слушатели Университета, но и (особенно в последние 3 года) значительное количество «вольных» из числа побывавших на ОДИ.

Предыстория первой игры в Обнинске проста и похожа, видимо, на все остальные. В 84-м году на одной из лекций в УМЛ Георгий Петрович, рассказывая об игре на Белоярской АЭС, как бы между прочим сообщил, что очередная игра (И-34) пройдет в Горьком по проблемам образования. На предложение ГП принять участие в этой игре откликнулся Ю.А. Коровин, бывший в то время деканом факультета в Обнинском филиале МИФИ, и предложил мне поехать вместе с ним. На эту первую в своей жизни игру я отправилась, преследуя «шкурный» интерес: надеялась узнать что-нибудь интересное о новых методах обучения, поскольку считала себя «творчески работающим педагогом». (Так спустя 30 лет после событий в МГУ и состоялась моя встреча с методологией.) Получила «по полной программе» проблематизацию своего профессионального самосознания. Но – и желание сделать непременно нечто подобное в родном институте. Поэтому стала всем рассказывать, какая это замечательная штука ОДИ, и на следующие игры в Харьков, Сваляву, Ростов и Калининград отправлялась уже не одна.

Преподаватели института И.А. Воробьева, О.В. Савченко, Л.И. Никонова, Т.И. Селина, побывав на этих играх, стали активно готовить игры в ИАТЭ. В подготовке, а затем и в проведении игры также принимали участие преподаватели ИАТЭ Ю.И. Устинов, Д.А. Камаев, А.М. Борисов, студенты К. Горынин и С. Виноградов, вошедшие затем в игровое движение. Идею проведения ОД игры горячо поддержал ректор Юрий Алексеевич Казанский, и она была проведена в июне 88-го по теме «Содержание и методы вузовской подготовки и повышения квалификации инженеров-энергетиков». К этому времени институт уже третий год существовал в статусе самостоятельного вуза. На игре проблематизировалась установка части руководства института на создание узкопрофильного «ведомственного» вуза, а в оппозицию к ней обсуждалась тема Университета. Но эта идея воспринималась скорее как утопическая, хотя намерение сделать ИАТЭ лучшим вузом страны было вполне реалистичным.

Идея Университета была еще раз развернута на игре «Перспективы и программы развития города Обнинска» (апрель-90), но теперь уже в контексте построения понятия о городе и ответа на вопрос «Что может стать для Обнинска градообразующим началом?».

– Я вижу программу развития города, – сказал на заключительном заседании Георгий Петрович, – прежде всего в создании Инженерно-технического университета…

Тогда же в докладах групп была озвучена идея Обнинска как Наукограда (вместо предлагавшихся ранее Информграда, Технополиса, Свободной экономической зоны).

Между этими двумя играми в Обнинске произошло еще одно важное событие – Всесоюзная научно-практическая конференция «Методология инженерной деятельности» (июнь 89-го). В числе наиболее интересных сюжетов конференции – представление о «закультурной» ситуации, введенное в докладе И.В. Злотникова, и дискуссия о природе инженерной деятельности, инициированная Н.Г. Корниенко и В.М. Розиным. По материалам конференции был выпущен сборник «Проблемы организации и развития инженерной деятельности» (5) с предисловием ректора ИАТЭ Ю.А. Казанского. Благодаря своему уникальному содержанию сборник жив до сих пор – в библиотеке ИАТЭ он основательно «зачитан» студентами.

Интенсивный период обнинской ОДИ-истории завершился игрой по теме «Новые виды двигателей и нетрадиционные виды энергии» (июнь 90-го) по заказу Госкомитета по изобретениям и открытиям при ГКНТ СССР (обсуждалась фантастическая идея «гравилета» изобретателя Б.П. Грошавеня).

Осенью 1990 г. заработал городской методологический семинар (рук. К.В. Малиновская), проводились «малые» игры в городе, главным образом по проблемам образования, а также на Калининской АЭС и в Липецке на заводе «Стинол» по проблемам профориентации и подготовки кадров (рук. В.С. Сенкевич).

В 1992 г. наша группа (А.М. Борисов, Ю.Б. Грязнова, А.Д. Камаев, К.В. Малиновская) включилась в работу Сети методологических лабораторий (рук. А.П. Зинченко), взяв для разработки тему «Исследования по СМД эпистемологии для организации и проектирования систем образования».

Хотя городской семинар к 1995 г. по ряду причин прекратил свое существование, в городе сохранилось некоторое клубное пространство – сообщество людей, причастных к СМД методологии по профессиональным, культурным и ценностным основаниям. Время от времени они собираются, и тогда что-то происходит. Так, в декабре 2004 г. состоялись XVI философско-методологические Чтения «Философия в Обнинске. Страницы истории и современные проекты», на которых обсуждалось понятие традиции. Одна из «страниц истории» была представлена на стенде «ОДИ в Обнинске». На проекты, правда, не вышли, но интерес к теме «История и историческое» не пропал. Тем более, что в городе действует «Музейный клуб» (рук. М.М. Гайдин) как новое культурное образование с методологической составляющей.

Поэтому на вопрос, можно ли Обнинск как «город-лицо» («ММК в лицах»…) считать участником СМД движения, я отвечала бы скорее «да», чем «нет». При этом имею в виду не только прошлое, но и сегодняшнюю городскую жизнь. Для «галочки» можно было бы даже обратить внимание на то, что в Обнинске теперь есть все: титул Первого Наукограда России, технический университет (ИАТЭ) с рядом гуманитарных специальностей, общественное движение «Город Обнинск – территория инновационного развития». И тут возникает вопрос: как и когда форма начинает «прорастать» содержанием?

Еще об одном, как мне представляется, культурно значимом для СМД движения обстоятельстве. Виктор Андреевич Канке, профессор ИАТЭ, первым из российских авторов включил в свои учебники «Философия» (6) и «История философии» (7) раздел об СМД методологии и Г.П. Щедровицком, назвав его в числе ста наиболее видных представителей мировой философии. В его же книге «Этика ответственности» (8) есть специальная глава «Системо-мыследеятельностная методология и этика».

В заключение – маленькая байка. Георгий Петрович, произнося название нашего города, делал ударение на втором слоге – Обнинск. А обнинские жители его все время поправляли: «Не Обнинск, а Обнинск». И вот однажды на лекции в УМЛ он обратился ко мне: «Камилла Васильевна, скажите, пожалуйста, как же все-таки правильно говорить, Обнинск или Обнинск?». Для меня, конечно же, было привычнее говорить «Обнинск», но в «Обнинске» был какой-то неуловимый шарм. И я ответила, ничуть не кривя душою, имея в виду, что город своим названием обязан В.П. Обнинскому: «Если по жизни, то Обнинск, а если по культуре, то Обнинск». «Ладно, – сказал ГП, – буду говорить по жизни». И тут же произнес, улыбнувшись: «Но у вас в Обнинске…». И больше его никто не поправлял.

Я – кандидат философских наук, доцент кафедры философии и социальных наук Обнинского технического университета; участвовала в ОД играх Г.П. Щедровицкого с 1984 г. (с 87-го как игротехник), в ряде конференций и совещаний по СМД методологии, в организации и проведении ОДИ и др. мероприятий в Обнинске (1988-90 гг.).

Библиография

  1. Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

  2. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995.

  3. Всесоюзная конференция «Методологические аспекты взаимодействия общественных, естественных и технических наук в свете решений XXV съезда КПСС». Тезисы докладов и выступлений. Ч. I-II. Москва – Обнинск, 1978.

  4. Рационализм XXI века. Материалы XII Методологических Чтений памяти Б.С. Грязнова. Обнинск, 1991.

  5. Проблемы организации и развития инженерной деятельности. Материалы Всесоюзной научно-практической конференции «Методология инженерной деятельности». Выпуск I. Обнинск, 1990.

  6. Канке В.А. Философия. Исторический и систематический курс. М.: Логос, 2005. С. 167, 168, 319, 321, 338.

  7. Канке В.А. История философии. Мыслители, концепции, открытия. М.: Логос, 2003. С. 338, 339, 344, 347-350, 356.

  8. Канке В.А. Этика ответственности. Теория морали будущего. М.: Логос, 2003. С. 115-129.

Назарова Ирина Геннадьевна (1955 г.р.)

Я никогда не была членом ММК, посетила всего лишь один семинар, но считаю себя участником методологического движения. Горжусь тем, что, случайно встретив моего папу, Г.П. Щедровицкий сказал ему: «Имел удовольствие учить Вашу дочь». Горжусь записью в трудовой книжке – «методолог–консультант», хотя пишу об этом лишь потому, что ныне многие открещиваются от причастности к методологии, а былое увлечение СМД подходом и участие в ОД играх считают ошибками молодости. Я же, работая в Центре образования № 1811 в службе социально-педагогического проектирования, созданной А.А. Рывкиным, пытаюсь применить этот подход к управлению школой (сейчас официально в должности психолога), при этом ученики, учителя и даже охранники называют нас с коллегами – методологами!...

С ГП я познакомилась в 1974 г. в Московском областном институте физической культуры (подмосковная Малаховка), куда его на кафедру педагогики привел Д.А. Аросьев (в то время я и Дмитрия Александровича не знала, позже он стал моим мужем), тогда ученый секретарь Комитета по физкультуре и спорту СССР.

В курсе по введению в специальность он прочитал две лекции, я очень жалею, что конспекты этих лекций не сохранились, но помню их до сих пор: очень доходчиво излагая процессы трансляции культуры и воспроизводства деятельности, ГП рисовал схему и разъяснял ее смысл на примере ремонта корабля.

В те годы он разрабатывал идею создания практико-ориентированной науки, то есть такой, которая будет продвигать практику, и считал, что спорт – очень удачная для этого сфера. Проблема заключалась в том, что есть, например, конкретная практическая задача: человек должен установить мировой рекорд или победить в каких-то ответственных соревнованиях, но нет ни одной науки, которая бы поставляла знания для ее решения. Есть физиология, биохимия, педагогика и еще много разных отдельных наук, но непонятно, как эти предметные знания соединять и применять. Всей сложности того, что говорил Георгий Петрович, я тогда не понимала, но многое совпадало с тем, о чем я думала.

Кстати, я родилась в маленьком Александрове в ста километрах от Москвы, учение давалось мне легко, я много читала, но самым интересным в моей жизни были спортивные тренировки (легкая атлетика). При этом была плохо координированной, физически слабой, с больным сердцем, поэтому мне приходилось очень исхитряться, чтобы побеждать, а я была рекордсменкой области. И вместе с тренером мы делали это за счет не тупого тренинга, а мышления. Поэтому изначально я поставила перед собой задачу стать тренером, но о том, что для этого нужно создавать особую практико-ориентированную науку, впервые услышала от Георгия Петровича.

Решая эту задачу в годы работы в Малаховке, он вел очень интересный семинар, приглашая студентов; я на эти семинары стала ходить с первого курса. Кто-то докладывал о своей практической работе или о научных изысканиях, доклад обсуждали несколько месяцев, все это мы записывали на магнитофон, а потом расшифровывали. Как и многие, я тоже участвовала в расшифровке магнитофонных записей, очень интересный был опыт.

Из участников тех семинаров хочу вспомнить К.Л. Чернова (с кафедры лыж; его рассказы о том, как он, физиолог по образованию, использует представления о работоспособности и работе при подготовке лыжников), С.В. Брянкина (разработчик «теорию отбора»), Л.Н. Жданова (он, проректор института по науке, выступал с докладами на тему «Представления о физических качествах»), а также С.И. Котельникова (опекая студентов, проявлявших интерес к методологической работе, ГП «приставлял» к ним своих соратников, и Сергей Иванович немало вложил в мое образование). Используя доклады специалистов, Щедровицкий пытался использовать предъявляемый ими материал для выработки совершенно нового знания.

В 1978 г. он собрал отдельную группу студентов, где их готовили не к тренерской, а к научной работе (я тогда училась на 4-м курсе), договорившись, что мы будем посещать лекции и практические занятия по свободному графику; таскал нас по семинарам и сборам, приглашал интересных докладчиков. В том числе и Аросьева, который тогда работал психологом с командами гребцов и создал свою систему подготовки спортсменов. В том же году Дмитрий Александрович и ГП провели, как сейчас сказали бы, «знаковый» семинар для тренеров по гребле.

Они собрались, ГП открыл семинар, как говорят теперь, установочным докладом, после чего тренеры разошлись по группам, в каждую из них был направлен кто-либо из нас (из той самой студенческой группы) с заданием наблюдать за тем, как они работают, а потом обсудить на рефлексии. Как я понимаю, такая форма работы была для Георгия Петровича шагом в разработке формы ОД игры, а мы заняли позицию будущих игротехников. В группах же происходили очень интересные вещи: тренеры обсуждали, как их командам победить на олимпийских играх, но, поскольку спортсмены конкурировали между собой, наладить между тренерами серьезные взаимоотношения по обмену опытом было весьма сложно. Затем руководитель семинара собирал всех вместе и проводил подобие пленума. Позднее Р.И. Спектор описал эти семинары как этап организационно-психологических игр.

После окончания института я поступила в аспирантуру НИИ ОПП, и Аросьев привел меня уже на домашние семинары Щедровицкого. Этот период оказался для меня очень значимым: если сейчас спросить, где, когда и какое я получила образование, то ответ однозначен – в контактах с ГП и его соратниками: В.М. Розиным, О.И. Генисаретским, Б.В. Сазоновым, В.Я. Дубровским.

Тогда едва ли не каждый доклад был посвящен СМД подходу. Впрочем, доклад – это сказано слишком громко: человек едва успевал сказать пару предложений, как остальные участники семинара начинали не только задавать вопросы, но и высказывать свои версии, после чего «докладчику» удавалось произнести разве что еще два-три предложения. Затем, как правило, варилась картошка, все скидывались деньгами, кто-то шел в магазин за сыром и колбасой, мы обедали, после чего обсуждение возобновлялось.

Именно в тех семинарах я и получила представления, которыми пользуюсь до сих пор. Сталкиваясь ныне с идеями и представлениями, в которых абсолютно убеждена, не могу не вспомнить первоисточники и понимаю, что все это сформировалось именно в те годы, начиная с лекций ГП в Малаховке.

Следующий шаг к ОД играм, на мой взгляд, был сделан на семинарах в горьковском (ныне Нижний Новгород) педагогическом институте по типу тех, в которых участвовали тренеры. Мне удалось участвовать только в одном из них (в 1980 г. я родила сына и на продолжительное время выпала из методологического движения; по той же причине мне не удалось застать ни одной из ОД игр ГП, но удалось участвовать в играх его учеников – Ю.В. Громыко и В.А. Жегалина).

В 1986 г. – в те годы методология не была институционализирована, все занимались ею в «свободное от работы» время (например, я после окончания аспирантуры работала в НИИ общей и педагогической психологии, где А.И. Прохорову удалось создать лабораторию развития образования с рабочими местами для методологов (именно здесь я познакомилась с Громыко, Жегалиным и другими интересными людьми). В лаборатории была сформулирована программа разработки мыследеятельностного содержания образования и проведения ОД игр в этой сфере. Юрий Вячеславович выдвинул тезис: для развития образования нужно менять не оргформы, а содержание, а им должны быть техники и способы мышления и деятельности.

Какое-то время я занималась этим в составе его команды на базе колледжа № 1314. Потом в силу разных причин я перешла работать в Центр образования № 1811 «Измайлово» к А.А. Рывкину, где вместе с коллегами и коллективом педагогов разрабатываем и проводим образовательные сессии (построенные по прототипу ОДИ) для решения все той же задачи: развития у школьников мышления (в понимании Георгия Петровича) и передачи им основ СМД подхода.

Наумов Сергей Валентинович (1954 г.р.) *

* От составителя. В сообществе не нашлось автора, который согласился бы написать статью о Наумове от начала и до конца, поэтому я решил дать подборку текстов разных авторов: Г.Г. Копылова (фрагмент статьи «Портрет художника в юности» – «Кентавр», № 1, 1991), С.И. Котельникова (написано для данного сборника) и Н.А. Цветкова (фрагмент ранее написанной статьи). А из последнего во всей публикации абзаца станет ясно, почему указан только год рождения Сергея Валентиновича, который в 1977 г. после окончания МФТИ поступил в аспирантуру и спустя три года защитил кандидатскую диссертацию. Итак:

Сергей Наумов – «один из четырех московских “первых учеников” ГП героического периода эры ОДИ (79-86 гг.). Именно он стал инициатором приглашения ГП для чтения лекций на аспирантских курсах МФТИ и, стало быть, косвенным виновником появления в методологии целой когорты физтехов (С. Попов, В. Головняк, А. Павлов, Т. Сергейцев…). Попав на игры, я смотрел разинув рот на то, как виртуозно ГП и Сережа работают на пару. Специально “под Наумова” была с огромными усилиями создана лаборатория в головном НИИ Морфлота СССР. <…>

Когда в конце 87 г. после некоторого перерыва я снова начал контактировать с методологами, Наумова среди них уже не было. На вопрос, что с ним случилось, ГП ответил: “Сережа, к сожалению, оказался иррационалистом. Он рьяно работал, подготовил две диссертации – себе и жене – и подсел”.

Что еще? В связи с Наумовым произносились слова “игры на жизнедеятельность” и “семейные игры”. Странным был факт отказа всех, кто побывал на этих играх, что бы то ни было о них рассказывать. <…> Доносились слухи о странном образе жизни, который он ведет. Словом, мой изначальный интерес был подогрет, и в конце концов встреча состоялась. Но встретился я уже не с Сережей, а с Сергеем Валентиновичем Наумовым. Того, с кем я мечтал поговорить о героических временах, уже не было. <…> Говоря с ним, я невольно – ассоциации разыгрались – вспоминал Сережу Наумова, который в 82-83 гг. сделал из себя точную копию – на слух, на вид, на ощущение – Георгия Петровича с его резкой жесткостью.

Конечно, было бы лучше привести здесь магнитофонную запись нашей беседы, но, к сожалению, в присутствии С.В. Наумова магнитофоны не работают, в чем я убедился дома, слушая не записавшуюся кассету (ему я, конечно, не поверил и магнитофон включил).

Г.Г. Копылов

Наумов вошел в ММК первым из новой группы физтехов – до Сергея Попова, Геннадия Копылова, Владимира Головняка – и во «вторничном» семинаре Георгия Петровича сходу занял в коммуникации одно из ведущих мест. После «закрытия вторника» ГП пригласил его, Петра Щедровицкого и Юрия Громыко на семинар к себе домой. Скорее, это был уже не семинар, а подготовка к их персональным «полетам», которые вскоре и начались. В 84-м г., после известной игры по проблеме проектирования в Киеве, где ГП организовал «стрелку» поколений методологов, Попов, Петр Щедровицкий и Громыко составили команду. Наумов пошел своим путем.

На Сергея, по слухам, повлияла его жена, экстрасенс. Случилось так, что в НИИ общей и прикладной психологии в соседней с лабораторией А.И. Прохорова комнате обосновались экстрасенсы во главе Игорем Чарковским, изобретателем родов в воду. Как мне рассказывали, время от времени они пытались совершить «экспансию» на семинар, который в лаборатории вел Георгий Петрович. Ему это надоело, и он командировал Наумова разбираться. По-видимому, консультантом в «командировке» была жена Сергея. Эта версия вполне правдоподобна – именно во время тех событий Наумов как-то посоветовал мне пройти сеанс лечения у жены, добавив, что я, возможно, обнаружу другую реальность…

На игре Сазонова по стратегии развития Москвы Сергей выставил на пленарный доклад гитариста с задушевной песней. Потрясенные градостроители спросили, зачем им это, на что Наумов невозмутимо ответил: «Чтобы вы увидели человека, для которого проектируете город». Некоторые не сразу его поняли и засомневались: обернитесь, уважаемый Сергей Валентинович, на плакат, у нас там человек нарисован. «Я специально заслоняю его собой», – ответил Наумов.

В 1985 г. я попал на его игру с коллективом МЖК «Атом», где оказался натуральным «придурком в тарелке» и до сих пор помню шок от одной из сцен. С докладом вышла приглашенная Сергеем группа под названием «Семья» (или что-то в этом роде) и показала любительский фильм о родах в Черное море на восходе солнца. Когда физики спросили Наумова, зачем они это смотрели, он ответил что-то вроде: «Чтобы вы увидели то, чего вы никогда не сделаете»…

Насколько я знаю, Наумов не держал учеников. Он очень торопился (по-видимому, был болен) и потому не мог ими заниматься. Казалось, он все время ищет главное, словно у него нет времени на детали. Как Таль в шахматах, Наумов был непредсказуем на играх и семинарах, он был, как однажды сказал о нем ГП, «теоретик от Бога». С одной стороны, он был по-дружески открыт, с другой – категоричен в оценках и поступках, затмевая в этом самого ГП и разыскивая способ оппонировать учителю.

Для меня он остался воплощением типа гениальности с запредельной непонятностью и непредсказуемостью. Я бы даже сказал, что ряд интеллектуальных функций, которые культивировались в семинаре, при встрече с Наумовым необходимо было для профилактики отключать или чем-то дополнять, чтобы не «перегорели пробки». Нужно было быть «больше» собственного понимания. Почти как у Кастанеды с доном Хуаном.

Казалось бы, таким субъективным впечатлениям о Наумове противоречит предельно рациональная статья в «Кентавре» о программировании, которым он занимался в начале 80-х. И действительно противоречит: впечатления «говорят», что текст о программировании был (возможно) попыткой обуздать себя.

Георгий Петрович создавал вокруг себя ситуацию инопланетного гостя. У Наумова это получалось как бы естественно – не потому ли со временем стало чуть не основным проявлением его личности (см. комментарий Копылова «Портрет художника в юности», предваряющий публикацию наумовской статьи в «Кентавре»)? Не могу исключить, что в этом комментарии сохранились следы шока редактора альманаха от его последней встречи с Сергеем.

Почему составитель сборника «ММК в лицах» не нашел никого, кто бы взялся за статью о Наумове? Не потому ли, что он был не до конца понятен? Ничего не поделаешь, Наумов уже легенда, а не человек.

Римляне оставили Европе право, военную организацию и дороги. А Возрождение почему-то наследовало легенды Греции.

С.И. Котельников

На ОД играх, проводимых Г.П. Щедровицким, работать приходилось с раннего утра до позднего вечера, кто не выдерживал многочасового напряжения, из игры выключался, а с некоторыми и вовсе случались странные истории (мне приходилось слышать байку про одного из них: в какой-то момент он выбежал на улицу, а дело было зимой, и с криком «караул – развивают!» бросился с головой в сугроб). Георгий Петрович в помощь таким игрокам стал приглашать психологов и врачей, они с поставленной задачей не справлялись, и на знаменитой И-50 в Красноярске она была перепоручена Наумову, который организовал «школу жизнедеятельности» – или «скорую психологическую помощь» выпадающим из игры игрокам (с тех пор он, если я не ошибаюсь, в играх ГП не участвовал).

Для начала Наумову надо было ответить на вопросы, к каким видам деятельности и мышления люди приспособлены и как приспосабливаются, а к каким не приспособлены в принципе, как устроены ограничения и как с этими ограничениями бороться? А затем построить практическую дисциплину, позволяющую готовить людей к пограничным областям жизнедеятельности.

То, чем он стал заниматься, Сергей Валентинович называл антропотехникой (потом функциональной медициной); он начал проводить антропотехнические игры, участники которых домой возвращались совсем другими. Изменения не имели никакого отношения к делам и проблемам, ради которых проводились игры, – у прошедших их людей менялись представления о ценностях и смысле жизни, другими становились эмоции и мотивы поведения, а сами люди – самостоятельными и ответственными…

Мне много раз приходилось слышать рассказы о том, чем «на самом деле» занимался С.В. Наумов. И как-то удивительно получалось, что занимался, оказывается, Сергей Валентинович именно тем, в чем преуспевает рассказчик.

Поняв это, я перестал даже ссылаться на Наумова, хотя по-прежнему думаю, что вся моя работа – лишь частичная рефлексия того, чему я успел у него научиться и что сумел подглядеть. Поэтому предупреждаю: это текст не о Наумове, а о том, что я про него понял и что сумел отрефлектировать.

Пройдя через ОД игры, мы привыкли, что рефлексия – это разновидность трепа. В такой манере началась в свое время рефлексия работ Наумова. Затем в качестве ее средств и материала была выбрана педагогика. Здесь уже кое-что начало получаться. Благо проведение игровых занятий со школьниками – это почти ОДИ.

Когда и здесь пришлось признать поражение, были придуманы письменные игры «антропотехнической» направленности (материалы одной из них опубликованы в «Кентавре»). В 94 г. вышла монография страниц на пятьсот, где приводились тексты письменных игр, которые были первой, еще слабой и беспомощной попыткой рефлексии и воспроизводства «антропотехники». Средства и материал были слабоватыми: всего лишь письменность.

Но в результате всех этих метаний материалом рефлексии стала медицина. А где еще, если подходить к вопросу серьезно, может быть воспроизведена «антропотехника»?! С тех пор мы создали инструменты и приборы, позволяющие не только фиксировать наумовские онтологии, но воздействовать ими (онтологиями) на людей. Провели кучу экспериментов, получили «антропотехнические» результаты медикаментозными средствами. Об этом можно почитать на сайте www.medfdv.ru. Там же приведены номера газеты, в которых очень умные и симпатичные люди пишут о своих исследованиях, не называя их словом «антропотехника» и почти не цитируя Наумова. Среди этих газет есть и 30-страничный чисто медицинский отчет об экспедиции 2000 г. «По следам С.В. Наумова» в Индию.

Но это все можно прочитать на сайте, а я лишь процитирую (с сокращениями) начало одной из статей Т.Е. Сафоновой (2001 г.) об «антропотехнических» разработках

Адаптация к заболеванию как способ терапии

В 1990 г. были опубликованы первые описания видов деятельности, необходимых для выживания <человека>. К 1996 г. это направление теории деятельности накопило большой экспериментальный материал. Эксперименты проводились в трех направлениях:

– Активно велись т.н. «антропотехнические игры», созданные С.В. Наумовым в 1988-89 гг. В них отрабатывался ряд приемов и методов организации поведения и деятельности людей. Организуемая деятельность и поведение, согласно С.В. Наумову, должны были быть ориентированы на самостоятельное выживание и развитие каждого участника игры. Результаты игр носят весьма спорный характер, несмотря на огромную активность последователей. Но именно эти игры дали начало интересному научному аппарату анализа поведения людей.

– Стало развиваться медицинское направление экспериментирования. Ряд авторов стал интерпретировать ранее описанные разновидности поведения как гомеопатические препараты, после чего виды поведения стали конструироваться (из препаратов), конструкции – испытываться на пациентах и животных, результаты – анализироваться медицинскими (амбулаторными и клиническими) средствами, а затем использоваться для терапии различных заболеваний.

– Начало развиваться направление исследований, в которых изучались изменения поведения людей под воздействием гомеопатически сконструированных видов поведения, а методы организации и анализа поведения, заимствованные из «антропотехнических игр», совмещались с медицинскими приемами терапии и диагностики.

К 1996 г. практически сформировалось направление, впоследствии названное «физиологией поведения». Ее предметом была терапия и профилактика различных заболеваний (в Москве). Именно государственный (а не коммерческий) заказ на терапию и профилактику привел к сегодняшнему уровню «физиологии поведения». Пациентами были дети из неблагополучных семей, инвалиды и другие социально незащищенные группы населения, а результаты работы однозначны:

– терапия и профилактика методами «физиологии поведения» оказывалась более удачной и эффективной, чем другие методы лечения;

– при этом длительное наблюдение за пациентами показало, что болезни полностью проходили лишь в том случае, если пациент менял свои поведенческие стереотипы и социальный статус, не только перестав отождествлять себя с той или иной социально неблагополучной группой, но и реально приобретая успешный социальный статус;

– среди сменивших свой социальный статус на успешный более 90 % пациентов приобретали именно тот, который был им предписан гомеопатически сконструированным видом деятельности, примененным для терапии или профилактики.

Это привело к необходимости учитывать в постановке диагноза и терапии не только заболевание, но и способ адаптации (деятельности и поведения) пациента, что нашло выражение в афористической формулировке: «Все люди заражены примерно одинаково, а болеют лишь те, кто не сумел адаптироваться к болезням».

Поскольку деятельность и поведение пациента (как способ адаптации) были рассмотрены, описаны и учтены отдельно, то аналогичную акцию пришлось предпринять и по отношению к заболеваниям (как к предмету адаптации). К концу 2000 г. были описаны герпес, остеохондроз, артрит, артроз и другие заболевания, причем описаны не как круг симптомов и поражений, а как наборы гомеопатических препаратов, пригодные для конструирования поведения людей.

Именно это сформировало основную идею терапии, которой посвящена статья: предполагается, что если пациент освоит необходимые для выживания виды деятельности в рамках набора препаратов, характерных, например, для артрита, то артрит у него исчезнет. Исчезнет не потому, что проведена терапия, а потому, что будут выполнены необходимые условия выживания «человека с артритом». Выполнены не только в смысле отсутствия болевых ощущений, но и в смысле социальной успешности, настроения и всего того, что принято называть словом «здоровье»…

Далее идет специфический текст, интересный только специалистам. Но все, о чем пишет автор, реализовано и Минздравом сертифицировано – небольшая часть «антропотехники», но хоть что-то. (Любопытный критерий качества проведенной рефлексии – свидетельство Минздрава! Смешно?)

Хотя сделано немало, нам осталось понять и воспроизвести высшие достижения Сергея Валентиновича. И хорошо бы выяснить, отчего он (Наумов) умер. Если он умер, конечно. Ведь распустить слухи о собственной смерти и «срубить наглецов с хвоста» – это шутка вполне в духе Сергея Валентиновича.

Н.А. Цветков

Носов Николай Александрович (1952-2002)*

Родился в Калининграде (ныне – Королев) Московской области. Там же в 1969 г., после средней школы, начал трудовую деятельность слесарем на машиностроительном заводе. Определившись с будущим поприщем, окончил в 1976 г. факультет психологии МГУ, затем очную аспирантуру того же факультета. В 1981 г. защитил кандидатскую диссертацию, ставшую впоследствии основой для разработки им теории психологических виртуальных реальностей, построению которой он посвятил всю свою творческую жизнь.

После аспирантуры Н.А. Носов работал в разных научно-исследовательских институтах Москвы. Следует отдельно отметить Институт авиационной и космической медицины Минобороны СССР, где в 1984-88 гг. Николай Александрович начал первым в России разрабатывать виртуальный подход на материале деятельности летчиков и космонавтов.

На протяжении ряда лет был активным участником семинаров ММК. «Крестный отец» Николая в методологии – О.И. Генисаретский, читавший на психфаке МГУ, где Носов учился, лекции по методологии.

Определенное влияние на него оказал и В.М. Розин, все книги которого Николай покупал и читал. Возможно, именно у него Носов взял идею о реальностях (учение о психических реальностях Вадим Маркович разрабатывал начиная с середины 70-х), но, конечно, осмыслил это понятие Николай совершенно по-своему. Поддержал его Розин и при защите докторской диссертации во ВНИИТЭ.

И позднее Николай ходил на семинары к Генисаретскому. Именно тогда, в 84-м, как вспоминал Носов, в обсуждении с Олегом Игоревичем проблемы духовного восхождения и нисхождения человека в процессе контакта с высшей реальностью, были теоретически выявлены особые психические состояния, не имеющие смысловой нагрузки и лишь обеспечивающие сам процесс перехода – со ступени на ступень, как вверх, так и вниз – по духовной лестнице. Этот тип психических состояний тогда не был описан в психологии, и по предложению Генисаретского они были названы виртуальными, поскольку латинское слово virtus имеет два смысла, удачно выражающих особенность обсуждаемых состояний. Первое – особое состояние духа, доблесть, второе – добродетель. Поскольку виртуальные состояния не несут смысловой нагрузки, а являются формальной характеристикой деятельности, то Носовым и Генисаретским было предположено, что виртуальные состояния есть в любом роде деятельности.

В 1985 г. Николай Александрович провел специальное исследование летчиков-испытателей на предмет существования виртуальных состояний в их деятельности. Такие состояния оказались весьма распространенным явлением: 28 из 30 летчиков описали то, что Носов и Генисаретский подразумевали под виртуальными состояниями. Результаты этой работы описаны в их совместной статье 1986 г., которую можно считать родоначальницей виртуалистики.

Тогда в России ни о каких виртуальных реальностях еще не было слышно, да и само словосочетание «виртуальная реальность» Жарон Ланье придумал не ранее 1984 г. Но, видимо, идея и выражающее ее слово носились в воздухе. В нашей стране термин «виртуальный» в его специфическом смысле стали использовать, помимо Носова и Генисаретского, еще по крайней мере два авторских коллектива (см. Литература, 3, 6).

В 1986 г. совместно с Л.П. Щедровицким и О.Ю. Мартемьяновым на факультете психологии МГУ и в 1987 г. совместно с Т.В. Носовой (супругой Николая Александровича) в Институте авиационной и космической медицины МО СССР им были проведены широкомасштабные экспериментальные исследования виртуальных состояний. Результаты изложены в статьях 1990 г., где описана схема эксперимента и обобщена феноменология виртуальных состояний.

В 1989 г. Носов с Генисаретским опубликовали четыре статьи, в которых использовалась виртуальность при решении некоторых частных задач технической эстетики и эргономики.

После этого, как вспоминал Носов, их научные пути относительно виртуалистики разошлись: для Олега Игоревича виртуалистика стала факультативным интересом, для Николая Александровича – основным. Он очень хотел создать самостоятельное направление исследования и стать во главе его. Отчасти именно благодаря Генисаретскому были разработаны философские основы виртуалистики. Как писал Носов:

«Дело в том, что однажды [Генисаретский] мне предложил провести научный психологический анализ какого-нибудь святоотеческого текста и дал почитать работу Исаака Сирина. В результате для ситуаций, описываемых Исааком Сириным, была разработана идея событийности, рассматривающая виртуальные феномены как случающиеся события, модель разворачивания события в реальность и сворачивания реальности в отдельное событие, а также идеи перехода существования из одной реальности в другую. С нашей точки зрения, авторитетнейший в христианстве как богослов Исаак Сирин до сих пор считается темным автором именно благодаря тому, что лишь виртуальные модели адекватны его идеям. Впервые работа о Исааке Сирине опубликована в 1992 г. Полная, замкнутая модель соотношения реальностей была описана на основе анализа работы Василия Великого “Шестоднев” (описана в монографиях 1994 и 1995 гг.). В результате оказалось, что византийская религиозная культура разработала специфическую философию, адекватную для анализа виртуальных реальностей. Эта философия отличается и от античной, и от новоевропейской, и от восточной (в частности, буддийской), характеризующихся жесткостью онтологических схем анализа частных явлений. Интерес к возможности анализа виртуальных реальностей обратил мое внимание на таких маргинальных философов в европейской культуре, как Э. Сведенборг (1994; 1995) и Я. Беме (1994), а также к классику европейской философии – Фоме Аквинскому, у которого, как оказалось, категория виртуальности была одной из центральных в его философии, к сожалению, совершенно не воспринятой новоевропейской философией (1997). По Э. Сведенборгу мы даже провели международную конференцию в 1994 г. (1995). На основе этих исследований была разработана виртуальная философия (1998) с соответствующей парадигматикой (1998)».

Уже в 1990 г. в издательстве «Транспорт» вышла первая в России монография, написанная Н.А. Носовым по проблеме виртуальной реальности – «Ошибки пилота: психологические причины», в которой были изложены основы виртуального подхода и продемонстрирована его эффективность на материале ошибок летчика.

С того же года Н.А. Носов работал в Центре наук о человеке при Президиуме АН СССР, курируя гуманитарное направление госпрограммы «Человек. Наука. Общество», выполняемой Центром, а с момента создания Института человека РАН (1992) создал лабораторию виртуалистики. Спустя пять лет лаборатория была преобразована в Центр виртуалистики, который Носов возглавлял до момента своей безвременной кончины.

В 1994 г. он защитил первую в России докторскую диссертацию по проблеме виртуальной реальности: «Психология виртуальных реальностей и анализ ошибок оператора».

Основные научные усилия Николая Александровича с начала 80-х гг. были направлены на разработку теории и практики психологических виртуальных реальностей. По этой теме он опубликовал более 60 статей, в том числе 6 на английском языке в зарубежных изданиях, а также издал 7 монографий и выступил редактором-составителем 7 монографий по тем же проблемам. Наиболее важные публикации см. Литература, 1, 2, 5.

В 1995 г. Н.А. Носов основал серию «Труды лаборатории виртуалистики» (к настоящему времени вышло 27 выпусков), а также организовал 6 конференций и круглых столов. Наиболее важные из них: «Технологии виртуальной реальности. Состояние и тенденции развития» (С.-Петербург, 1995), «Виртуальная реальность: философские и психологические проблемы» (Москва), «Виртуальные реальности и гуманитарные науки» (Москва, 1998), «Виртуальная психология» (Москва, 2000).

В разные годы он читал курсы лекций по общей и виртуальной психологии на факультетах психологии и философии МГУ, в педагогических вузах.

Человеком Николай Александрович был активным, коммуникабельным, не без избирательности, конечно. Он вел большую общественную работу, в различные годы был членом руководящих органов разных психологических организаций: правления Московского отделения общества психологов СССР, Президиума Общества психологов РАН и др.

Его уход из жизни был внезапен: в тот день все его ждали на 10-летие Института человека РАН к торжественному столу… Поминальные 40 дней пришлись на день его пятидесятилетия.

Уже после его смерти Центр виртуалистики Института человека РАН выпустил его последнюю книгу (см. Литература, 4) В книге выражена авторская позиция: Носов ввел понятие «виртуальный конфликт» и рассматривал его в социальной сфере – в медицине. Он показал, что некоторые болезни, в частности, бронхиальная астма – это следствие социального виртуального конфликта в сфере медицины. Он рассмотрел истоки конфликта, описал философию современной медицины, предложил новые философские основания для построения медицины, сочетающие классические (константные) и виртуальные модели. На основании виртуального подхода его коллегами предложены немедикаментозные методы лечения (аретеи) бронхиальной астмы как демонстрация эффективности виртуальной медицины. Медицины нового поколения.

Литература

1. Виртуальная психология. М.: Аграф, 2000.

2. Виртуальный человек: очерки по виртуальной психологии детства. М.: Магистр.

3. Зараковский Г.М., Павлов В.В. Закономерности функционирования эргатических систем. М.: Радио и связь, 1987.

4. Носов Н.А. Виртуальный конфликт: виртуальная социология медицины. М.: Путь, 2002. (Труды Центра виртуалистики. Вып. 18).

5. Психологические виртуальные реаль­ности. М.: Институт человека, 1994

6. Сакач Р.В. (ред.) Безопасность полетов М.: Транспорт, 1989.

* При подготовке статьи использован автобиографический материал из личного архива Н.А. Носова.

М.А. Пронин

Пахомов Юрий Вильевич (1953 г.р.)

Первое прикосновение к методологии случилось в 1973 г., когда меня, тогда еще слушателя подготовительного отделения психфака МГУ, приятели затащили в Институт психологии, где Г.П. Щедровицкий выступал с докладами по исследованию мышления. Затем, уже студентом, я заходил иногда в тот же институт «на» Георгия Петровича – было интересно и зрелищно: этакий интеллектуальный театр. Среди старшекурсников были члены его кружка, с ними я общался на одной из летних психологических школ. Восхищал полет идей, слегка настораживала эзотеричность языка, но желания примкнуть у меня не было. Яркие воспоминания остались от семинаров Виталия Дубровского на психфаке. На них многие, в том числе и я, приходили не по «долгу учебы», а потому что интересно. Под влиянием этих ярких, но непонятных «методологов» я что-то читал. Больше всего запомнились книги Владимира Лефевра – «Конфликтующие структуры», «Алгебра конфликта». До сих пор считаю, что в смысле интеллектуальной поэзии это – настоящие шедевры. Читал работы самого ГП – чтобы понять, что он делает. Но его действия в аудитории производили на меня гораздо большее впечатление, чем научные труды: игр тогда еще не было, но привкус событий такого рода уже отчетливо присутствовал на затеваемых им дискуссиях.

Через несколько лет, когда у меня возникла чувствительность ко всякого рода чудесам, интерес к методологии обострился. Обострилась готовность откликнуться на чудо, готовность тянуться к тому, кто был к нему причастен. Природа не терпит пустоты. И такой человек – выходец из страны чудес – появился. Им оказался Петр Щедровицкий.

И была цепочка ситуаций, которые привели меня на первую игру. Когда я работал в пединституте, меня всегда поражали различия между университетским факультетом психологии и нашим психфаком. Наш был блатной: на нем учились дети больших педагогов и психологов, чье поведение отличала принятая среди начальников или чиновников дипломатия. Особенно это бросалось в глаза на защите дипломов или курсовых работ: выходит студент, говорит бессмысленные вещи, но хорошо поставленным голосом, даже с некоторым артистизмом. И все гладко движется к своему счастливому завершению.

Я не мог понять: в чем тут дело и как такое возможно. Меня заинтересовала сила слова, основанная не на его смысле, а на его событийности. Хотелось овладеть силой слова как силой, творящей событие. И вот в связи с этим моим интересом знакомые посоветовали мне съездить на игру, потому что там, якобы, такие моменты специально высвечиваются.

С такой установкой я поехал на игру в Вильнюс в 1985 г., посвященную созданию факультета психологии в Вильнюсском университете. Ее вел ГП, Петр был в нашей группе игротехником. Если говорить о впечатлении «изнутри», то мне с поразительной остротой удалось вдруг почувствовать не то что силу слова – власть над ситуацией. Власть над событиями, которыми можно управлять и вести их в нужную тебе сторону. После одного такого момента, переломного, меня потянуло к методологии. Ну, и от ГП был такой хоть и скрытый, но мощный месседж: «Ты мне нравишься, ты должен быть с нами».

Я вернулся с игры, пошел на следующей день на работу. И мой шеф начал на меня наезжать: «Мы тебе командировку оплатили, давай рассказывай, где ты был и что вы там делали, чему ты там научился». Ну, я и организовал нападение на него сотрудников, и его благополучно затоптали. «Вот это да! – думаю, – никогда раньше этого не умел!»

Довольно быстро эта способность сдулась как воздушный шарик, но ностальгия осталась. Я старался сблизиться с Петром, чтобы понять: что со мной произошло и как мне вернуть и удержать свои достижения. Он говорит: «Мышление надо развивать». Я понял это буквально, прочитал все книжки про мышление, которые написали психологи, и… ничего мне это не дало. Но с тех пор стал теснее общаться с Петром, по возможности участвовал в том, что он делал. Петр давал мне задания, в основном организационные, по факультету, при котором я работал. У меня это не очень получалось. И еще я, естественно, активно интересовался играми. Он начал меня приглашать. Параллельно посещал семинары Сергея Попова, Олега Анисимова. Познакомился с Юрой Громыко и устроил сына в созданный им колледж – кстати, для сына до сих пор считаю это большой образовательной удачей.

Тогда же Петр создавал ШКП. Я в нее поступил вне конкурса, «по блату» (давно с Петром тусовался), и заодно стал стажером. А потом из института перешел туда на работу: шел 89-й год, начинали рушиться многие государственные структуры, и вопрос, как зарабатывать деньги, стоял очень остро. А тут представилась возможность не решать его: я перехожу в Школу, получаю зарплату – и у меня опять нет никаких проблем. Сейчас я думаю, что это спасительное тогда обстоятельство не пошло мне на пользу.

В Школе для меня на первом месте были не культурная политика и не стремление обрести новую профессию. Я считаю, что ШКП, как и факультет психологии, стажеров не профессионализировала. Но я находился под сильнейшим очарованием чудес, творимых Петром на играх и в аудиториях. С большинством стажеров происходило то же самое. Меня интересовала практика игр. С одной стороны, как мир ярких и необычных событий, а с другой – как возможность чему-то научиться. Когда глядишь на то, что может делать в аудиториях ГП или Петр, это, конечно, впечатляет. И очень хочется самому сделать нечто подобное. Некоторые стажеры пытались делать «то же самое», подражали внешне, выглядело это нелепо: похожие фигуры речи, фигуры поведения, но по содержанию – совершенно пустые слова. А Петр всегда вытягивал из разных областей глубокие и проработанные вещи, извлекал самую сердцевину. Конечно, очень хотелось этому научиться. Что-то получалось, и это подталкивало дальше…

Не знаю, можно ли научиться этому в обычных ситуациях. А вот в экстремальных условиях, в ОДИ, научиться чему-то проще. Крайне интересно, когда ты можешь трех человек одновременно слышать и понимать. Да еще понимать, куда все это можно собрать и как тут же выдать им обратно. А когда за такую работу еще и деньги получаешь, то тебя не волнует вопрос, как эти диковинные способности можно употреблять во «внешнем мире».

В ШКП создавалась интенсивная среда для интеллектуального развития, своего рода «питательный бульон», насыщенный способностями, темами, идеями. Специально никто ничему не учил, но были возможности учиться: на сколько напряжешься в своем ученическом усилии, столько и возьмешь. На 90 процентов эту среду создавал Петр. И как организатор, и как образец, и как источник идей, с которыми потом приходилось бороться – с их обилием, пестротой и необходимостью все это быстро проглотить. Потому что если не пытаться понять и освоить то, что услышал на лекции или семинаре, это может плохо кончиться. С другой стороны, в Школе была простроена довольно действенная система мотиваций – через конкуренцию с другими, через публичность самопредъявления. Одним из факторов притяжения была и просто жизнь молодежной тусовки ШКП: как очень точно заметил однажды Петр, «ни в каком другом методологизированном сообществе вы не увидите столько красивых девушек».

В кругу стажеров обсуждались всякие волнующие или непонятные детали методологии и игротехники. У нас возникали самые противоречивые версии относительно того, что произошло на игре, что сказано на лекции и почему так, а не иначе. И все это активно переваривалось в разговорах друг с другом.

Ставились перед стажерами и задачи менеджерского типа. Я организовал за время стажерства две игры. Получилось не очень здорово, да и тем, что чему-то научился на этом опыте, похвастать не могу. Была также учеба «по книжкам». Я штудировал работы Аристотеля о силлогизмах – «Аналитику» и «Топику». Работа с литературой считалась важной составляющей, но от нее мало что осталось в памяти. Были у нас и попытки самостоятельно что-то делать. Стажеры собирались небольшими «кружками по интересам», устраивали обсуждения и семинары. Например, брали видеозаписи игр и устраивали разные игрища по поводу этих записей. Останавливаем пленку и генерим предположения по поводу того, что через пять минут произойдет, какой будет сделан вывод, какое действие предпримет руководитель игры.

У меня до какого-то момента были иллюзии, что я, соприкасаясь с методологией, учусь и становлюсь методологом. Потом иллюзии ушли. Пытаясь разобраться в методологии, я много читал. Проштудировал кандидатскую диссертацию Георгия Петровича. Понял. Классно! Но, медитируя над более поздними текстами, в какой-то момент я понял и другое: бесполезно. Сколько ни пишут методологи, понятности не прибывает и не возникает ничего нового, что я мог бы вытащить из этих писаний. Сломался я на работе Георгия Петровича о теории деятельности в «кирпиче», где описывалось, чтó есть традиционное представление о системах, которым пользуются биологи и инженеры, – и ему противопоставлялось альтернативное представление, методологическое, «другое». Но что это за «другое», я ни из текстов не мог вытащить, ни из людей, оно так и осталось для меня тайной. Тогда я вернулся к своим давним мыслям: мол, здесь слово является не тем, что надо понимать, а тем, что действует и создает событие. Бессмысленно пытаться понимать тексты. Практика игр является, видимо, концентрацией того, что сложилось как форма жизни в семинарах, когда это культивировалось в маленьких группах. Эта форма жизни и есть то содержание методологии, которое бесполезно пытаться вычитать и понять. Оно вообще никогда не войдет через уши и через мозги, без живого и личного участия в событиях. Поэтому читать и слушать бесполезно, нужно просто включаться и участвовать!

Как бы то ни было, я понял, что я не методолог и что неправильно воспринимать то, что происходит в ШКП, как учебу. Никогда не считал себя частью методологического сообщества. Когда-то хотел этого и стремился к эпицентру, но понял, что теми путями, которыми двигаюсь, я туда не приду. Я и сейчас не очень ясно понимаю, что такое методологическое сообщество: все просто, пока ты внутри этого методологического мира. Вокруг рыбы – вода, и она не задается вопросом, что это такое.

Я упоминал уже, что мой переход на работу в ШКП был не самым удачным решением: довольно долго я мог себе позволять не думать о том, как, собственно, жить дальше и чем зарабатывать на жизнь, а когда пришлось думать об этом, то было некогда. Так я ушел из Школы, а куда – непонятно, и кто я по профессии – тоже непонятно. Нахальства, конечно, я набрался предостаточно: устроился в коммерческую фирму и сразу вскружил голову и себе, и своим работодателям; с моим приходом все зашевелилось, началась какая-то революция в стакане воды. Прошло два-три месяца – и фейерверк погас…

Года, наверное, с 93-го я мало с кем из Школы общался, а в 96-м приехал на «семейную» игру, может, она неудачно сложилась, но прошла не как игра. И это меня окончательно расхолодило.

Плодом моих отношений с методологией стали две книжки. Первая – «Логика естествознания». На мой взгляд, это была интересная, но абсолютно провальная попытка написать школьный учебник по метапредмету для «упаковки» в него знаний по естественнонаучным дисциплинам. Вторая – «Игротехнический букварь» – написана не так давно по заказу Петра. В ней я честно написал обо всем, что понял про работу игротехника; огромное удовольствие доставила работа с художником-иллюстратором, который, как мне кажется, сделал невозможное...

С 2000 г., после нескольких лет пестрых и беспорядочных заработков, я поступил на работу в компанию, которая занимается бизнес-консалтингом. Компания замечательная, профессионально и по-человечески я в ней вполне счастлив. Игротехнический опыт в работе очень пригодился, хотя его пришлось несколько трансформировать. У меня всегда были «скоростные» проблемы в групповой интеллектуальной работе. В ШКП, поскольку практиковаться приходилось постоянно, удавалось поддерживать себя в форме. Теперь же в «игротехнические» ситуации попадаю реже, поэтому часто не догоняю. Выливается это в то, что проводимые под моим началом интеллектуальные штурмы идут довольно хаотично, и сам процесс выглядит непрозрачным для участников. Но результат работы я выдаю примерно такой же, просто собираю его не на глазах изумленной публики, а немного погодя, задним числом.

Довольно непросто отделить опыт, полученный от погружения в методологическую жизнь, от опыта, полученного до или после. Во всяком случае, сегодня я могу быстро учиться многим вещам и быстро вхожу в любую «интеллектоемкую» область. Могу с любой сложной вещью работать: выдергивать ее из гущи жизни, описывать, проектировать. Пожалуй, основное убеждение, которое я вынес из методологии: нет пределов возможностям человека расти, обретать новые способности, становиться другим. Неважно, в какой семье ты родился, где учился и сколько тебе лет, – все зависит от воли и желания. И еще: каждый может сам создавать ту реальность, в которой работает и живет, даже навязывать ее окружающим, как бы распространять вокруг себя. Вот это я вынес из методологии, раньше во мне этого не было.

Сейчас до меня доходят лишь слабые отзвуки каких-то событий в жизни методологов. Очевидно, что после смерти Георгия Петровича сообщество утратило центр притяжения и каркас. Раньше для любого, кто так или иначе причислял себя к методологам, ГП был абсолютным и непререкаемым авторитетом. И его учеников в народе чаще называли «щедровитянами», чем «методологами». Теперь все иначе. Где сегодня границы методологии, куда все это движется – я не понимаю. Но, во всяком случае, для меня это наше российское явление: в первую очередь, интеллектуальный подвиг одной конкретной личности, и уже во вторую – событие в истории мировой мысли или в истории страны.

Суханов Евгений Павлович (1937 г.р.)

После окончания Института физкультуры в 1969 г. я был зачислен старшим инженером в теоретико-методическое отделение проблемной лаборатории ГЦОЛИФК (впоследствии одно время заведовал лабораторией кафедры биомеханики этого института, затем завучем Школы Высшего спортивного мастерства). Возглавлял проблемную лабораторию автор монографии «Проблемы периодизации спортивной тренировки» профессор Л.П. Матвеев, а одним из научных сотрудников был Дима Аросьев, который и привел меня (тогда или годом позже) в семинар Г.П. Щедровицкого.

Это было время, когда власть придавала большое значение победам советских спортсменов на международной арене и потому поощряла поиски средств повышения спортивных результатов. Укреплялись существующие институты в Москве и Ленинграде, открывались новые, большое внимание уделялось научным исследованиям, в спорткомитетах создавались подразделения по управлению этой деятельностью.

Туда пришло много бывших членов разных сборных команд, закончивших спортивную карьеру, среди них много знакомых и даже друзей Д.А. Аросьева. Многие были людьми «девственными» в науке, поэтому нуждались в помощи людей, оснащенных знаниями. Дима старался затащить своих высокопоставленных знакомых на семинар Георгия Петровича, а его или подобных ему специалистов приобщить к сфере спорта. В частности, ему удалось включить в созданный при спорткомитете методический (научный) совет В.В. Давыдова.

Основной проблемой, которая тогда волновала всех позиционеров сферы спорта, была такая: как организовать подготовку спортсмена, чтобы в нужный момент он показал максимальный результат. И было три носителя артикулированного подхода к ней.

Лев Павлович Матвеев, профессор ГЦОЛИФК, автор идеи управления спортивной формой с помощью нагрузки (хотя спортивная форма и нагрузка на тот момент были скорее смыслами, чем понятиями, не были отработанными).

Дмитрий Александрович Аросьев с принципом «маятника»: ритмической регламентации всей жизни спортсмена перед конкретным соревнованием.

И Константин Львович Чернов, доцент кафедры лыжного спорта в малаховском филиале Смоленского института физкультуры, предложивший понятие работоспособности, определяемой через физиологические функции, или режимы функционирования спортсмена.

Наиболее внедренной в практику была идея Матвеева, который фактически обобщил передовой тренерский опыт, описав тренировочный процесс в привычных показателях (вес штанги, скорость бега, сложность упражнения) и простых правилах, например, чем ближе соревнования, тем меньше должен быть объем и выше интенсивность тренировочной работы. На этом делалась куча диссертаций в разных видах спорта, и это давало чиновникам средство контроля за тренером, который должен был так писать планы тренировок, чтобы они соответствовали научным разработкам.

Инженерный подход Аросьева срабатывал в разных спортивных видах, но освоить его было сложнее: надо было «сжиться» с понятием специализации, применять его к любой стороне жизни и тренировки спортсмена, все разложить по этапам подготовки; чтобы так могли работать тренеры, требовалась методическая разработка, чем Дима, реализуя свой подход, не занимался.

Наиболее «теоретическими» были воззрения К.Л. Чернова, а так как для их применения на практике требовалось описание разных состояний спортсмена, то обсуждали это, в основном, физиологи.

Мне была ближе концепция Чернова: я считал, что тренирующий эффект возможен, если функции организма приближаются к границам его возможностей и спортсмену не остается ничего другого, как либо «перескочить» на более высокий уровень, либо «выпасть в осадок». Это предположение вызывало кучу вопросов: где эти границы, у всех ли они одни и те же, как близко и как часто надо к ним приближаться, чтобы организм мог перестраиваться, какова длительность перерывов, чем они должны заполняться и т.д. Своими соображениями я поделился с Аросьевым, по понятию нагрузки подготовил возражения Матвееву, но хотя даже перешел работать к Чернову, никакого продвижения в предлагаемом направлении не произошло.

Так или иначе, благодаря этим трем личностям Георгий Петрович, для которого начало 70-х было временем «прессования» со стороны власти, оказался принятым в сферу спорта. С помощью Аросьева ему удалось провести несколько семинаров в ГЦОЛИФК и даже в спорткомитете, а по рекомендации Чернова его приняли на кафедру педагогики Смоленского филиала инфизкульта (который стремился обрести статус самостоятельного учебного вуза). Я думаю, что Константин Львович – не имевший амбиций и лидерских качеств Димы, уважавший умных людей и прежде всего заинтересованный в развитии своих идей – считал свою помощь Щедровицкому скорее наградой, а не тяжкой нагрузкой.

В Малаховке ГП сразу же занялся организацией нормальной (с его точки зрения) жизни, то есть семинара, посещать который стали студенты, некоторые сотрудники – иногда даже проректор по науке! – и люди, которые имели то или иное отношение к спорту и которых, в основном, интересовали те или иные понятия.

Например, кандидатская диссертация С.В. Брянкина была связана с такими понятиями, как потенциал, запас, резерв, возможности. Е.Г. Кобякова, по спортивной специализации хоккеиста, интересовало различение техники и тактики, что значимо в играх, где технический прием может быть элементом тактики, а элемент тактики может стать техническим приемом. На примере борьбы как одного из видов единоборств А.М. Юркевич и С.В. Брянкин обсуждали различия между спортом, дракой и военным сражением, в частности, как правила ограничивают действия противников, как достигается победа, где и как в поединке проявляются технические приемы, тактика и стратегия. Например, Люба Битехтина, член сборной страны по фехтованию (впоследствии она работала в НИИ ОПП и защитила кандидатскую диссертацию), утверждала, как вспоминает Виталий Дубровский, что выигрывала соревнования в том числе и потому, что имела… понятие фехтования!

Кроме них, участвовали в работе семинара ученики ГП – Роман Спектор, Анатолий Тюков; попытался сделать доклад по технике спортивных действий и я, но провалился.

Долго удержаться в Малаховке Юре не удалось: существенная разница в уровне знаний и профессионализма между ним и остальными преподавателями заставила коллектив кафедры выдавить его из института. Но благодаря заработанной к тому времени репутации и с учетом очередного олимпийского цикла – приближалась Московская Олимпиада! – был привлечен спорткомитетом к подготовке тренеров, для занятий с которыми методологи получали в свое распоряжение базу спорткомитета в Подольске.

С первого же посещения семинара ГП я испытывал огромное к нему уважение и симпатию, поначалу за ясность и четкость мысли, в дальнейшем и за бескорыстное служение истине. Я старался не пропускать ни одного занятия с его участием. Но достаточно быстро уровень обсуждения на них заставил меня задуматься о своей образовательной ущербности и обоснованности претензий на вхождение в методологическое сообщество, а окончательно свою мыслительную несостоятельность я осознал на игре (она проходила в Московском институте нефти и газа), на которой обсуждались проблемы высшей школы. После этой игры я все реже посещал семинары и уже не вылезал с вопросами…

Сухих Олег Владимирович (1939 г.р.)

Я родился в поселке Ягодное Магаданской области, в 1964 г. закончил Пятигорский институт иностранных языков, в котором и начал профессиональную деятельность. Там же познакомился с В.П. Литвиновым, который спустя несколько лет организовал мне командировку в МГУ, где Г.П. Щедровицкий проводил одну из своих игр, тогда еще ИМИ (интеллектуальные методологические). С первой же встречи Георгий Петрович произвел на меня огромное впечатление своей энергетикой и высоким уровнем методолога.

Следующей игрой, в которой я участвовал, была уже ОДИ по теме «Проектирование вуза нового типа» (Пущино, 1984 г.). Включился в работу группы «Молодой специалист», где мы обсуждали методологические основания проектирования молодого специалиста – выпускника вуза, и от нее выступил с докладом на пленарном заседании. Георгий Петрович поддержал наши предложения, в которых мы рефлексивно рассматривали модель подготовки и модель деятельности, отмечали их противоречия и несовпадения, предлагали включить рефлексивный анализ в структуру профессиональной подготовки специалиста и перейти от «знаниевой» модели к деятельностной. В дальнейшем эти наработки использовались в подготовке преподавателей иностранных языков в ПГЛУ (кстати, на 3 года раньше, чем в Гарварде: см. Zeichner K.M / Liston D.P., Teaching student teachers to reflect. Harvard Educational Review. 1987. Vol. 57. Iss.1, pp. 23-48).

Многие годы я участвовал в деятельности пятигорского семинара по герменевтике, которым руководил Виктор Петрович Литвинов. Несколько раз в нашем семинаре участвовал и ГП, привнося в наши дискуссии необходимую остроту. Мне его методологические разработки дали очень много в плане понимания оргдеятельностных структур, в том числе в методологии науки.

Будучи профессором кафедры теории и методики обучения межкультурной коммуникации Пятигорского лингвистического университета, я часто рассказываю нашим старшекурсникам о Георгии Петровиче, цитирую, ссылаюсь на его работы в своих научных статьях. Его несомненная заслуга – разработка теории и практики оргдеятельностных игр. Я убежден, что ОДИ как форма коллективной мыследеятельности должна намного шире практиковаться в разработке образовательных и дорогостоящих технологических проектов.

Чудновский Юрий Владимирович (1957 г.р.)

Родился в Харькове. В последнее время живу и работаю в Киеве.

О существовании методологического движения узнал от Александра Буряка, который преподавал на моем курсе архитектурного факультета в Харьковском инженерно-строительном институте. Систематически участвовал в его семинарах. С его же подачи познакомился с Олегом Анисимовым и Вячеславом Глазычевым.

Г.П. Щедровицкого впервые увидел и услышал в харьковском Доме Ученых на его открытой лекции о смысле методологии. Потом участвовал в нескольких «больших» играх, которыми руководил Георгий Петрович. Их было немного, около десяти. В частности (те, которые больше запомнились), в Харькове – по образованию, в московском Институте нефти и газа им. Губкина, в Одессе – по проблемам развития города, в Киеве – в методологическом съезде, на «Собачьих ребрах» под Свердловском в методологическом семинаре.

С ГП лично общался всего несколько раз.

В середине 80-х я провел цикл собственных образовательных игр в Харьковском институте коммунального хозяйства, принимал участие в образовательных играх Ю.Л. Воробьева, А.П. Буряка, Ю.М. Михеева.

Следующий важный жизненный этап – совместная работа с Александром Буряком по выработке региональной политики атомного ведомства сначала СССР и позднее России. В рамках этой программы был проведен цикл игр по всей территории СССР (первая прошла во Владивостоке). В этой программе был сформирован каркас специализированного типа игр – общественно-профессиональной экспертизы социально значимых решений с учетом интересов всех вовлеченных сторон.

В партнерстве с Буряком была также проведена серия разработок по проблемам развития отдельных городов и регионов, по новым экологическим подходам и основам национальной экологической политики для Украины (1992-93 гг.), интеллектуальному обеспечению управления местным и региональным развитием.

В 1995 г., опять же вместе с Буряком, запустили инициативную программу «Управление развитием малых и средних городов Украины», отдельные элементы которой работают до сегодняшнего дня.

В последнее время занимаюсь консультативной деятельностью и разработками по вопросам национальной региональной политики и политики отдельных регионов, местного самоуправления, отраслевого реформирования, а также политконсультированием.

И все это – на базе той мыслительной культуры, которую я получил, соприкоснувшись с методологическим движением. Методологом себя никогда не считал. Скорее – пользователем.

Мои формальные позиции: директор Ассоциации «Медиаполис» – Международного института урбанистки и регионального развития; член правления Фонда содействия местному самоуправлению Украины при Президенте Украины; академик-основатель Украинской муниципальной академии; член Совета старейшин Украинского муниципального клуба; эксперт проектов Евросоюза в Украине.

Щедровицкий Петр Георгиевич (1958 г.р.)

Как я уже писал в своих заметках к первому этапу своего участия в работе ММК (1974-84 гг.), в ОД играх я начал участвовать с момента формирования их замысла. Впоследствии Г.П. Щедровицкий в качестве одного из важных факторов становления ОДИ назовет свою работу в сфере спорта. Я застал ряд важных обсуждений в период 1977-79 г.г., в том числе несколько дискуссий по подготовке первой игры в Новой Утке.

В дальнейшем я участвовал в играх, проводимых Георгием Петровичем фактически до 1989 г. и прекратил участвовать в них одновременно с распадом нашего организационно-методологического тандема с С.В. Поповым.

Концептуальное осмысление игровая практика получила в моих статьях «К анализу топики ОДИ» и «Игровое движение и организационно-деятельностные игры», а также в двух незавершенных материалах, посвященных соответственно методам проектирования ОДИ и связи игровой практики с индивидуально-личностным развитием. Все они были написаны в 1984-1986 гг. и с тех пор я к этим вопросам не возвращался.

В этом плане второй этап моего участия в ММК был, несомненно, игровой. Хронологически его можно размещать либо в диапазоне с 79-го по 89-й гг., т.е. до начала реализации моего собственного проекта, получившего название Школа культурной политики, либо с 85-го по 95-й – от момента формирования нашего альянса с Поповым и до завершения проекта ШКП-1, в котором игры, без сомнения, занимали важнейшее место.

При любом варианте период нашей совместной работы с Поповым – с весны 85-го по осень 89-го – является основополагающим для моего личностного и профессионального самоопределения. Описанию и анализу некоторых событий этого периода и будет посвящен данный текст.

Первоначально многие участники ММК выступили категорически против проведения игр и этим предопределенных (с их точки зрения) искажений и редукций методологии. Однако чем больше возражений такого рода высказывали одни члены ММК, тем больше другие и новое поколение учеников ГП вовлекались в игропрактику. Уже в ходе первых игр (с И-1 до И-12 – последняя состоялась в Харькове осенью 1982 г.) появилась группа людей, постоянно обсуждавших возможность проведения собственных игр. Одними из первых стали проводить собственные игры В. Дудченко и В. Заргаров (работавший в то время на базе ИПК Минэнерго), затем Б. Сазонов (впоследствии к нему присоединился П. Баранов), А. Тюков, П. Малиновский и А. Веселов, С. Наумов, И. Жежко, Н. Алексеев и его многочисленные ученики, затем О. Анисимов, А. Левинтов, Н. Цветков (в Москве), В. Чистов, П. Ковалев и Н. Тарасов (в Екатеринбурге), Б. Хасан, В. Болотов, И. Фрумин и А. Горбань (в Красноярске), К. Вазина (в Нижнем Новгороде), А. Зинченко (в Киеве), А. Буряк, В. Воробьев, Ю. Михеев и его группа (в Харькове), В. Руттас (в Тарту).

Список можно продолжать, потому что совершенно неизвестные люди, посетив игры, проводимые – воспользуемся «балетной» аналогией— третьим составом, с воодушевлением начинали «делать» собственные ОДИ. Доходило до смешного: на одной из игр Б. Сазонова, когда он заболел, общее заседание вынужден был вести Н. Алексеев, после чего и он стал... проводить собственные игры. Обычно все это начиналось с того, что новоиспеченный игропрактик объявлял свои игры в корне отличными от игр ГП, часто присваивал им новое название (организационно-мыслительных, имитационных, коммуникационных, организационно-ролевых и т.д.), после чего полностью заимствовалась opганизационная и игровая форма, а также целые «блоки» тематического содержания (многие программы игр являлись «точными копиями» неких прототипических игр, проведенных ГП или другими игропрактиками).

Многократно описанный в воспоминаниях участников и пересказанный в байках молодых игротехников «сговор» или «заговор» между Юрием Громыко, Сергеем Поповым и Петром Щедровицким, сложившийся в поезде Киев-Москва весной 1985 г. касательно проведения собственных игр, не был чем-то из ряда вон выходящим. Это было типичное проявление обычного синдрома «автономизации». Как я уже писал ранее, этот синдром не был специфичным для нашей генерации, но в отличие от семинарской практики игропрактика давала идее «автономии» возможность реализоваться.

Участие Громыко в нашем альянсе было скоротечным: он выпал из нашей работы уже при подготовке первой игры – по экологической тематике в Пущино в мае 1985 г. с участием детей и подростков.

Там же развернулся и первый в нашем тандеме содержательный конфликт – по вопросу управления игрой, поводом для которого стала подготовленная мною тематическая программа и комментарии к сценарию игры. В ходе обсуждения возник традиционный для любой системы управления вопрос единоначалия. Проще говоря, Попов, выслушав мои предложения, со стройотрядовской простотой предложил мне либо самому стать ведущим игры, либо «не выпендриваться» со своими якобы содержательными изысками. Подумав несколько минут, я дал согласие на предстоящей игре и впредь быть «вторым», беря на себя часть функций методологического и коммуникационного обеспечения подготовки и проведения игры.

Сегодня за эту ситуацию я чрезвычайно благодарен судьбе и лично С.В. Попову: думаю, что в моей последующей биографии умение быть при необходимости «вторым» сыграло и продолжает играть существенную роль.

Подчеркну: игровая практика безусловно носит очень индивидуализированный характер – очень важным является стиль управления коммуникацией, характер отношений в команде организаторов и игротехников, используемый метод проблематизации. И с моей сегодняшней точки зрения тот факт, что наш тандем просуществовал четыре года, является удивительным феноменом и следствием доброй воли со стороны обоих участников.

Мы провели совместно около 23 мероприятий – как игр, так и школ, конкурсов и экспертиз. Почему-то в список, опубликованный несколько лет назад С.В.Поповым, вообще не попала вся серия т.н. школ управления, первая из которых прошла в Латвии осенью 1987 г., но зато попали игры ГП, в которых мы с СВ принимали посильное участие.

Все эти игры должны найти свое отражение, прежде всего, в «послужном списке» С.В. Попова.

Свои авторские игры я начал проводить лишь с марта 1989 г., хотя до того с 1984 г. провел около 20 ОДИ-образных мероприятий.

Первый период нашей совместной с С.В. Поповым, приблизительно до конца 1986 г., носил, носил «героический» характер. Мы одновременно осваивали саму технологию ОДИ, строили и поддерживали наше содержательное взаимодействие и выращивали собственную команду «игротехников», в которую вошли Т. Сергейцев, Р. Шайхутдинов, Д. Иванов, Г. Харитонова, А. Павлов, С. Андреев, а также С. Табачникова и О. Алексеев.

Также следует отметить возникновение в 1985 г. специализированной группы «экологов» и экспертов, которые участвовали в подготовке экологического форума международного фестиваля молодежи и студентов (мы провели две игры в рамках программы подготовки в июне и июле того же года): В. Бабич, Т. Бочкарева, Т. Власова, С. Горлов, Т. Калиниченко, В. Калуцков, Л. Литовченко, М. Ткаченко и А. Чепарухин.

Чуть позже – после проведения первой школы по проблемам права в Юрмале в марте 1987 года – сложилась группа юристов, сориентировавшаяся на СМД представления: С. Гейцев, А. Матюхин, Е. Мизулина, С. Мирзоев, С. Пашин, А. Семитко, С. Танцоров и В. Якушин.

Программа восстановления полной структуры ОДИ, провозглашенная нами в конце 1985 г., привела к ряду любопытных последствий – в том числе к знаменитому эпизоду «перехвата» управления игрой у Б. Хасана в Красноярске в январе 1986 г.

Несмотря на очень плотный график нашей совместной работы, уже с середины 1986 г. начали возникать внешние для каждого из нас ситуации, участие в которых естественно приводило к появлению новых обязательств, новых планов и новых смыслов, которые не становились в нужной степени интегрированными. Для меня такой самостоятельной линией была, прежде всего, работа с Союзом Кинематографистов (которую начал еще ГП в 1986 г.). Плюс игровая отработка технологии программирования – проведение специализированных сессий ситуационного анализа, целеопределения, тематизации, что затем привело к переосмыслению понятия «рамки» и рамочных техник мышления. Для С.В. Попова, вероятно, линия взаимодействия с ИПК министерства автомобильной промышленности и ЦК ВЛКСМ, завершившаяся проведением конкурса на заводе РАФ в январе 1987 г. (хотя об этом было бы правильнее спросить у него).

Хочу подчеркнуть: несмотря на то, что книга о конкурсе написана нами совместно, я не участвовал в самом конкурсе в Елгаве. Включение в подготовку и проведение конкурса в пионерлагере «Артек» (весна-87) [ок?], проекта выборов в Экибастузе (не был реализован), конкурса и выборов штаба ЦК ВЛКСМ зоны освоения БАМ (осень-87) уже не смогло восстановить уровень содержательной, а главное – организационной и политической интегрированности нашего взаимодействия. Фактически уже в тот период между нами возникла некая трещина в понимании – не столько новых технологий, складывающихся на базе ОДИ, сколько целевых и ценностных рамок нашего общего действия.

Большая часть переговоров о проведении новых игр, а затем конкурсов и экспертиз – с середины 1987 года проходила фактически без моего участия. Участники конкурсов – действующие руководители предприятий и организаций разваливавшейся советской системы ориентировались прежде всего на Попова как организационного лидера нашей команды. Ряд участников и победителей конкурсов – такие как В. Боссарт, С. Горбунов, И. Другов, П. Зайдфудим, С. Писарев, Г. Шахназарян, В. Шевченко и др., были заинтересованы в развертывании совместных проектов – в том числе как мы бы сейчас сказали «коммерческих». После создания на базе РАФа и Артека специализированных методолого-игротехнических коллективов (возглавить лабораторию методологии на заводе РАФ был направлен Сергейцев) перед ними масштабно и, как выяснилось, совершенно неожиданно возник новый спектр заказов, которые сегодня следовало бы отнести к области управленческого консультирования. Однако имевшийся тогда методологический аппарат к решению таких задач оказался совершенно неприспособлен.

Развертывание этих процессов приводило к тому, что я объективно оказался как бы вытесненным на их периферию. Не думаю, что со стороны Попова это происходило специально и сознательно, хотя и не исключаю такой возможности. Полагаю, что в тот период он достаточно низко оценивал возможности моего участия в подобных проектах. К сожалению, это не становилось и не стало предметом специального обсуждения.

Считая себя специалистами в аналитике и проектировании, мы практически не уделяли времени анализу и проектированию структуры и формата нашего партнерства, в том числе таких казавшихся мне прозаическими вопросов, как заработок и определение доли каждого, политические цели, организационное развитие.

Считая себя специалистами в аналитике и проектировании, мы практически не уделяли времени для анализа и проектирования структуры и формата нашего партнерства, в том числе таких, казавшихся мне прозаических вопросов, как заработок и определение доли каждого, политические цели, организационное развитие.

Мои попытки, начиная с 1987 г., строить т.н. онтологии «среднего» уровня – философию хозяйства, философию рынка и методологию управления – в тот момент носили исключительно постановочный характер. Попытка ассимилировать названную проблематику через институционализацию т.н. школ управления (тогда проводимых в основном на базе Мособлпассажиравтотранса, в котором была создана лаборатория проблем управления) в дальнейшем показала свою неэффективность.

С середины 1987 года С. Попов по мере роста фронта работ сориентировался на подготовку команды т.н. «профессиональных игротехников».

Проведение открытых конкурсов в Москве (на базе МОПАТ – декабрь-87), Елгаве-Риге и Артеке-Гурзуфе (март-89) сформировали совершенно новый коллектив, не имевший опыта участия ни в играх ГП, ни, тем более, в методологических семинарах и, рискну утверждать, не имевший также установки на воспроизводство методологического мышления. Столкнувшись с задачей масштабной подготовки новых сотрудников – для участия как в играх, так и в организационной работе – Попов, видимо, вновь вынужден был вернуться к проблеме единоначалия. Участившиеся между нами стычки и столкновения по содержательным основаниям для нового коллектива были совершенно непонятны и трактовались исключительно в социально-психологической или, как любил говорить ГП, «коммунальной» действительности.

Естественно, что меня эти ситуации также раздражали все больше и больше, поскольку я продолжал считать себя содержательным и идеологическим лидером, носителем парадигматического методологического содержания.

Подготовка и проведение экологической экспертизы на озере Байкал в октябре 1988 г. стало фактически нашим последним крупным совместным проектом.

С конца 1988 и, особенно, в начале 1989 г. наши отношения стали все более и более охлаждаться.

Поводом для окончательного развода стала дискуссия на внутреннем семинаре, посвященном рефлексии игры в Иркутске (она прошла в феврале того же года). Как сейчас помню, предметом дискуссии стали вопросы природы рефлексии и возможности ее осуществления из игротехнической позиции. Слово за слово, дошло до личных выпадов – Попов предложил мне либо замолчать, либо покинуть зал…

Так завершилась четырехлетняя эпопея нашей совместной работы.

Должен сказать, что с ноября 1989 г. (в ходе игры по развитию Оренбургской области) и до лета 2000 г. (когда мы с СВ запланировали и вместе провели в Крыму Школу по методологии, посвященную проблематике «управления общественными изменениями») я предпринял ряд попыток восстановить тот или иной (предлагал и новый) формат совместной работы.

Два года назад один из участников наших проектов 1985-88 гг. сказал мне, что, с его точки зрения, в тот период – на фоне распада СССР и становления новой системы политических и экономических отношений в стране – перед нашим тандемом открывались фактически безграничные перспективы. Могли бы, сказал он, «стать олигархами или, во всяком случае, поделить большую часть рынка политического и управленческого консультирования». Эти перспективы рухнули «из-за личных отношений». Может быть, мой коллега и прав. Однако всего этого не случилось, и в мае 1989 г. я создал Школу культурной политики. Но это уже совсем другая история.

Эльконин Борис Даниилович (1950 г.р.)

В 1967 г. я поступил на психфак МГУ, где двумя курсами старше учился активный щедровитянин Анатолий Тюков, заодно с ним там же я познакомился с Виталием Дубровским и Львом Щедровицким – именно познакомился, то есть узнал, что они есть.

Но еще до того от Д.Б. Эльконина, П.Я. Гальперина и других профессоров-психологов я слышал о Г.П. Щедровицком и о методологическом движении. У коллег моего отца было разное, но в целом осторожное отношение к Георгию Петровичу и к тому, что он делал. Думаю, что в этом проявлялась их реакция на его напористый характер, а не принципиальные возражения против содержания, то есть субъективная и скорее личная оценка; при этом Даниил Борисович относился к ГП мягче, чем остальные коллеги, читал его работы, даже с пометками, хотя подозреваю, не глубоко разбирался в тонкостях и схемах.

В то время отец и В.В. Давыдов уже разрабатывали концепцию развивающего обучения. Василий Васильевич очень ценил ГП, расходясь с ним по каким-то для него принципиальным соображениям. По каким именно, я не очень понимал, но ключевые слова запомнил – «кантианство» и «гегельянство» (ВВ относил ГП к кантианцам, а себя и Э.В. Ильенкова – к левым гегельянцам).

А увидел я Георгия Петровича впервые в Тбилиси году в 71-м на съезде психологов. Избытком светскости не страдая, он, едва поздоровавшись с Даниилом Борисовичем, сходу начал возмущаться бессодержательностью того, что происходило на пленарном заседании. Не помню, о каком докладе шла речь, но помню ярко проявившийся в манере говорения напор, особенно не фоне остальных участников, куда более «профессористых».

Спустя год я стал не очень регулярно ходить на семинары ММК в аудитории нашего института. Первый услышанный доклад ГП показался интересным, но чем именно, я тогда не понял. Потом был другой его доклад (с него, если не ошибаюсь, началось игровое движение), в котором Георгий Петрович как бы переонтологизировал всю предыдущую работу и говорил о том, что как мы жили, такой тип коммуникации и надо передавать, делая его особым предметом.

Затем начались игры, в обсуждении которых я (в меньшей степени, чем Виталий Рубцов, и не столь систематически) тоже как-то соучаствовал. Было интересно, трепетно, разно, но всегда любопытно. Меня занимали и содержание, и, как теперь думаю, атмосфера, тип работы с ныне хорошо описанными ритуалами типа «свободного ринга» (Толя Тюков это до сих пор любит). Тогда я понял, что это есть некие «опоры», чтобы войти в суть дела.

Мое непосредственное общение с ГП (и то, за что я по сей день ему благодарен) началось в трудный для меня момент подготовки кандидатской диссертации у Давыдова. Я не был примерным аспирантом, нарушал все сроки, просто писать «как надо» не хотелось, Василия Васильевича уже сердила моя медлительность, а я никак не мог самоопределиться, т.е. сделать так, чтобы то, что делаю, меня устраивало (используя свое особое, как сына профессора, положение, мог себе позволить не делать карьеру любым способом, а немножко подумать).

Как это зачалось, не помню, но часа четыре я в узкой компании рассказывал о сути своей работы Тюкову и ГП, который работал со мной в режиме критики, стремясь, как сейчас понимаю, инициировать мою рефлексию. Таких встреч было четыре или пять, очень длинных, они меня существенно поддержали, причем не в плане каких-то непосредственных и быстрых открытий, но через год я диссертацию сделал.

Между прочим, я тогда очень нуждался в собеседнике, но хотя Даниил Борисович в этом мне никогда не отказывал, а я его нещадно эксплуатировал, бесед с ним мне не хватало. И он знал о моих контактах с ГП, но не помню ни одной его отрицательной на это реакции: мол, надо – так надо.

Чем все это мне помогло, я сейчас сказать не могу, но что польза была, причем существенная, – это несомненно. Кстати, тогда моим дипломником был Саша Веселов, очень увлекавшийся методологическими идеями. У нас даже вышел конфликт из-за того, что в его дипломе было очень много про рефлексивный выход и тому подобное. Я счел, что это все не очень хорошо – непосредственно к теме и материалу работы не относится, а потому как бы лишнее. Может быть, я был не прав; тем не менее, обсуждение диплома Веселова, вхождение в тот тип мыслительной работы – с пониманием, но без мышления, на материале самой методологии – было мне очень важно.

Году в 82-м я на семинаре у ГП делал доклад по итогам своих исследований. Волновался как мальчишка, во время вопросов не мог удержаться на трибуне, все время подбегал к двери курить. Помню, что у меня тогда было внутреннее несогласие с ГП: некоторые аспекты моей работы он связывал с пониманием, а я – с мышлением, правда, совершенно не понимая, какая в этом для меня разница. Теперь я его спросил бы о рамке, о контексте, в котором это все существенно…

В дальнейшем мы встречались шапочно и мало, и не только в связи с тем, что из-за конфликта в институте сначала вынудили уйти Давыдова, директора, а за ним должен был уйти и ГП, но и потому, что разворачивалось игровое движение (к слову, я успел побывать на двух играх).

Тогда же я познакомился с Петром Щедровицким, он писал у Давыдова работу по Выготскому и показался мне не по годам умным. А сошлись мы с ним на «почве образования»: он пригласил меня на свои мероприятия, я его – на Эльконинские чтения. Несколько раз мы начинали систематические семинары или беседы, вели их записи, но в силу жизненных обстоятельств более плотного взаимодействия пока не получалось.

На мой взгляд, у методологии и психологии есть взаимное искрение, контакт и искра. И потому, в частности, для меня беседы с Петром всегда были полезны, после них я какие-то свои работы онтологически перестраивал, а его, помимо прочего, задевает в проблематике развития моя концепция. Для современного состояния представлений о мышлении (и в методологии, и в деятельностной психологии) это – больное место: с моей точки зрения, надо не формировать и не проектировать, а оформлять созревание процессов развития, их подхватывать, а не выстраивать. Я полагаю, что «чистое» формирование, как и проектирование, – это одна из модернистских иллюзий. Школа не умеет работать с детской инициативой, не умеет сохранять энергию человека и оформлять ее, то есть, по Выготскому, преобразовывать натуральное в культурное, не теряя энергии натурального. Отсюда и мои, и Петра обращения к психологии искусства в частности и к Выготскому – в целом.

Надо формировать или оформлять энергетику естественного движения – ее надо уметь удержать и придать ей вид, тогда получится стиль. Это трудно, надо строить особые онтологии и особые методы, чтобы, не теряя позиций, вернуться к действительному выготскианству в его основаниях. В методологии это присутствует в схеме шага развития.

Я (профессор, доктор психологических наук, президент международной ассоциации развивающего обучения) не могу считать себя участником методологического движения, это было бы неправдой в моем самоопределении: я лишь соучастник некоторых моментов этого движения, при этом их удельный вес, скорее всего, невелик. А если говорить об «этносе», то я преобразовываю, но не его, не методологию, а деятельностную теорию. К слову, на мой взгляд, Георгий Петрович был больше выготскианцем, чем сам Выготский: «щедровизм» – это одна из самых сильных выготскианских линий, где знаково и опосредованно все доведено до своей кульминации. Не только в статьях ГП о знаках и предметах, но и в игре, и в отношении к схемам.

1980-е годы

Аветисян Ашот Гагикович (1949 г.р.)

Впервые я участвовал в игре Г.П. Щедровицкого в Цахкадзоре в 1989 году, затем осенью того же года – в Паланге. Обе игры были посвящены теме «Свободная экономическая зона».

В это время я руководил сектором системного анализа в Ереванском НИИ математических машин. Однако, в немалой степени игра, а также последовавшие в тот период масштабные события в стране и в моей личной жизни (женитьба) вывели меня в деятельностную позицию – в процессы государственного строительства и экономической реформы. Мои планы претерпели кардинальное изменение, и с осени 1990 года я стал заниматься совершенно новой для меня деятельностью, выйдя из НИИ и бросив т.н. научную работу.

Весной 91-го мне удалось участвовать в игре Петра Георгиевича Щедровицкого в городе Сысерть (под Свердловском), посвященной социальной политике. Игра захватывала меня полностью и давала возможность реализации нового понимания стоящих передо мной проблем и задач, а потому в то время мне казалось, что удастся и в последующем активно участвовать в играх. Однако из-за напряженной практической работы и полного отсутствия свободного времени жизнь распорядилась иначе, надолго лишив меня этой возможности.

Основным результатом последующего периода стало не только самоопределение, но и совместная деятельность и дружба с наиболее близкими мне по мироощущению участниками упомянутых игр, в частности, с Тиграном Саркисяном. Именно благодаря его настойчивости и целеустремленности нам удалось возобновить наше участие в игровом движении, наладить временно утерянные контакты и провести ряд игр в Армении.

Вначале в качестве «разминки» мы в 2000 году провели игру силами армянских игротехников и методологов, в дальнейшем последовали игра 2001 года с Сергеем Валентиновичем Поповым и цикл игр 2002-2004 гг. под руководством П.Г. Щедровицкого. В 2005 году с целью подготовки резерва и вовлечения молодежи в игровое движение был проведен цикл семинаров-лекций под общим руководством Петра Георгиевича, посвященный геопроблематике и развитию.

В то же время, начиная с 1998 года в Центральном банке Армении постоянно действует семинар под руководством Т.С. Саркисяна, посвященный выработке стратегии экономического и социокультурного развития страны в глобализирующемся мире. В плане личного развития мне много дали игры, организованные Школой культурной политики в 2000 г. (Алушта, Крым) и в 2003 г. в семейной игре (Сенеж, Подмосковье) в группе «Армения».

Считаю саму игру непреходящей ценностью, а себя как ее участника – безусловным членом игрового сообщества.

В настоящее время: кандидат экономических наук, член-корреспондент Инженерной академии Армении, работаю в ЦБ Армении, советник председателя банка.

Андреев Сергей Вольфович (1966 г.р.)

Мой первый контакт с методологическим движением произошел в 1984 г., когда я учился на первом курсе Института нефти и газа в Москве. Закончив 2-ю физмат школу, я отличался заносчивостью, юношеским максимализмом и гипертрофированным самомнением: «воинствующего интеллектуала» просто несло по дороге конфликтов с системой, с органами и с отдельными группами людей.

Одним из моих любимых предметов были лекции по матлогике, читаемые на кафедре прикладной математики Ю.В. Буркиным. Однако к окончанию очередного курса в его изложении стали прослеживаться отступления от жесткой математической системы рассуждений. Он стал указывать на существование других типов логик, маркируя их словами «генетические», «деятельностные» и т.п. Когда чаша терпения была переполнена, я отвел его в сторону и спросил, что все это означает. Он указал мне на группу С.В. Попова, имевшую лабораторию в Институте, и на Г.П. Щедровицкого, ведущего семинар по системным исследованиям в геологии. Через пару недель я сбежал с занятий в город Горький на ОДИ-39, организованную Георгием Петровичем.

Основной вопрос, который я пытался решить на первых этапах своего участия в методологических мероприятиях, носил скорее личный оттенок: как получилось так, что многие участники движения могут строить свои рассуждения убедительнее и точнее, нежели я сам? Именно это было для меня самым удивительным. Темы, формы организации, байки и притчи, социальные действия, даже персоны были вторичными атрибутами, хотя и отличались некоторой экзотикой. Так в чем же секрет такой интеллектуальной способности? Можно сказать, что я ищу ответ на этот вопрос до сих пор.

Мое пребывание в методологическом сообществе в 1984-94 гг. было достаточно обычным для моей генерации. Я активно участвовал в семинарах, ездил на игры и школы по методологии сначала в качестве игротехника, потом методолога и зама руководителя. Основным кругом сообщества, в рамках которого я находился, были посетители регулярных семинаров ГП, физтеховская группа Попова и совместная группа Попова – Петра Щедровицкого.

Мне сложно проанализировать перипетии методологического движения на этапе моего вхождения. Внешне это выглядело как раскол и размежевание когда-то единого движения. Чтобы передать впечатление, отмечу хотя бы два семинара, имевших, на мой взгляд, серьезные последствия для моего дальнейшего восприятия методологического движения и ориентации в нем (да и для движения в целом).

Первый – методологический семинар в Институте нефти и газа то ли в 85-м, то ли в 86-м году. Он до сих пор остался для меня загадкой. Не возьму ответственность за точность изложения происходящего, а передам только сухой остаток. Это была дискуссия С.В. Наумова и ГП о построении антропотехники (антропоники). Сергей Наумов излагал возможные основания ее построения, ГП критиковал и разрушал все, связанное с попытками выхода на проблематику «человека» и его организации. Попытки Петра Щедровицкого поддержать позицию Наумова были изничтожены. После той дискуссии Наумов навсегда покинул движение (по крайней мере, я его больше никогда не видел). Тема антропоники стала табу на долгое время. Я понимал неоднозначность вопроса и собственную некомпетентность в предмете, но решение мне показалось странным. На долгое время методология отгородила себя от целой зоны вопросов, которые стали набирать обороты в тогдашнем менталитете постсоветского общества. Не знаю, как обстоит с этим дело сейчас – ни про методологию, ни про менталитет.

Второй семинар, по-видимому, гораздо полнее» нашедший свое отражение в текстах, – это один из вторничных семинаров на квартире С.Б. Поливановой (опять же не точно – то ли в 86-м, то ли в 87-м году), посвященный коммерциализации и социализации игр. Если убрать все тонкости, то обсуждали простой вопрос: советский строй ликвидирован – как жить дальше? Если выходить из подполья, то как? Накал страстей в дискуссии между ГП, Поповым, Петром Щедровицким и Громыко создал необходимую критическую массу и взорвался Комитетами ОДИ, Школой игротехников, ШКП, Лицеем и прочими формами организации отдельных участников. С этого времени началась другая история.

Когда Попов создал ММАСС и набрал игротехников (1987 г.), я попросил его, учитывая мой юный возраст, разрешить мне выполнить формальные условия прохождения программы по подготовке игротехников – то есть диплом, двухдневный диспут и всю связанную с этим работу. Я готовился к самостоятельному движению и судорожно искал свой звук.

Первую самостоятельную игру я провел в Новосибирске с энергетической системой. Я попросил Сергея Валентиновича не присутствовать на игре, поскольку до этого наблюдал печальные исходы игр А. Ожигина и П. Мрдуляша, проводивших свои игры в его присутствии (к чему я не был готов). Он согласился, но я понимал, что это временный компромисс, отложенная расплата. Перед отъездом он научил меня двум вещам. Первое: участники игры могут устать. (Вы будете смеяться, но мне это никогда не приходило в голову). Второе: ответ на вопрос, как мне сдержать определенного деятеля на игре, – а ты пойми, где он ворует. Поймешь, и все – ты готов с ним сладить.

Нельзя сказать, чтобы я последовал этим советам, но это открыло для меня совсем другой взгляд на реальность, которой я до того не видел. Юношеская наивность стала уходить вместе с приходом рынка, хотя имела рецидивы.

Моя игропрактика завершилась в 1993 г. Уже договорившись провести игру с Всероссийским симпозиумом комитетов по управлению имуществом, я от нее отказался: посмотрел на оргкомитет, на заказчиков и будущих участников и решил, что если я соглашусь, то среди этих людей мне придется жить всегда…

После десяти лет пребывания вне России, не имея никаких контактов с методологией, игротехникой, культурой и политикой России, я бы задал вопрос: а что же остается вне прежнего контекста?

Пожалуй, пока этот вопрос я подвешу...

Бабич Ростислав Борисович (1955 г.р.)

После окончания аспирантуры в МГУ я был направлен представителем в экологическую секцию Международного молодежного форума, проводившегося в Москве. Подготовку участников форума осуществляли С.В. Попов и П.Г. Щедровицкий при активном участии Ю.В. Громыко. Так я вместе с Людмилой Ткаченко и Татьяной Бочкаревой узнал о методологии и схемах. В дальнейшем участвовал как игротехник, эксперт, консультант в играх и семинарах С.В. Попова и П.Г. Щедровицкого (ОДИ в Иркутске, выборы штаба ЦК ВЛКСМ на БАМЕ), С.В. Попова (Экологическая экспертиза на озере Байкал), а также в семинарах и методологических съездах, проводимых Г.П. Щедровицким. Безусловно, имею кучу милых сердцу воспоминаний о встречах, контактах с Георгием Петровичем и шлейф его влияний (игры в Красноярске, где обсуждалось, что есть история, в Одессе, под Ереваном, когда Нагорный Карабах уже стрелял, и время шло вперед, к событиям в Баку…).

Игры, семинары, выступления ГП, его присутствие захватывали и вели за собой. Так было и со мной. Я хотел бы передать способ включения в мышление и действия, необходимый тогда так же, как и сейчас.

Для меня ключевым понятием, способным передать событие игры, семинара либо выступления ГП, является сюжет. Сюжет – инструмент мощи и власти. Он сильнее меня. Например, я родился …, далее без особого ущерба можете продолжить Вы (только прошу, больше неудач – именно они осуществляют поворот сюжета, проявляют самосознание). В театре актер исполняет роль по-своему, но сюжет неизменен. Он объединяет действия, сцены, актеров, зал в целое спектакля. Фрагменты воспоминания, газеты, кинофильма, Вашей жизни нанизываются на сюжет. Только так можно непоследовательно, но упорядоченно разворачивать смыслы и интриги, эмоции, взаимодействия и мышление во времени. Наша жизнь и профессиональная деятельность – это вариации известных сюжетов.

Сюжет необходим. Дело в том, что мыследействие опережает сознание. Мы действуем, а затем соотносим осуществленное действие с нашим сознанием, выделяем самосознание и смотрим, что получилось и что не вышло. А сюжет обнаруживает либо гармонию действия и сознания, либо их взаимное отрицание, либо поле переходов. Все наши возможности сводимы к предварительному осознанию вариантов сюжета или к введению имплантата в разворачивающийся сюжет, чтобы сделать его пластичным.

Г.П. Щедровицкий – единственный, кто останавливал сюжет. Он организовывал действительность сюжетной паузы. Здесь важно воображение: Вы есть Вы, но вне сюжета. А как?

Попробуем остановить сюжет, прорваться в действительность мысли и деятельности. Поскольку сюжет разворачивается во времени, то откажемся от времени, тем самым от сюжета. Будем рассматривать все пространственно, статично. Для этого нарисуем сюжет «на доске», знаками. Здесь я. Оформим то, как я мыслю. Рядом нарисуем, каким образом то, что Вы оформили, попало к Вам и каким способом Вы понимаете данность, заданную Вами. Нарисовали пространственно.

Вне времени человек осмыслен как носитель мышления, деятельности и коммуникации. Он понимает себя как комбинацию разнородных начал: сюжетов и мыследеятельности. Здесь неизбежны попытки проявить себя через сюжеты. Поскольку сюжеты взаимосвязаны, то все контролирует сюжет, нарисованный Вами, те «скрепы», которыми его вариативность скреплена с остальными сюжетами. Образуется удивительная действительность сюжетной остановки: набор зарисовок сюжетов, межсюжетных казусов, обрамляющих схему, которая предъявляет и именует «скрепы» (знак схемы имеет имя, понятие, категорию, с ним можно вступить в коммуникацию). Схема всегда садится на конкретных людей; текст не есть схема. Схема проявляет границы. В результате высвобождается ограниченная ранее человеческая активность мысли, слова, действия. Особым становится время. Оно длится и делится. И все усилия направлены на соорганизацию сюжетов вне «скреп», в иных условиях.

В этом суть Вашей игры, Вам необходим следующий шаг, его проект, программа.

Но не для Г.П. Щедровицкого. Его мыследействие, вопреки Вам, наперекор сознанию ориентировано на остановку сюжета, освобождение содержания, дление и деление операционального времени.

Прошлый сюжет окончен. В результате получаем группу с особым самосознанием и мышлением, которой противостоит плотный мир известных сюжетов и технологий. Методология с ним не борется, она им пользуется. Поэтому группе следует натурализоваться, для чего требуется оригинальное программное обеспечение, комплексные алгоритмы, экономика инженерных знаний, информационные протоколы, аутсорсинг, языки, то есть то, что не было обязательным при Г.П. Щедровицком. Плюс главное – способы остановки и запуска сюжетов.

…С 1994 г. я работаю в Фонде содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере, занимаюсь проблемами неудачными – без результативного внедрения новых инновационных разработок и изделий – малыми предприятиями страны, их утилизацией либо реанимацией.

Божек Игорь Владимирович (1956 г.р.)

После средней школы поступил в Московский авиационный институт, где пытался найти себя «на всю» оставшуюся жизнь, в этом поиске сменил 2 факультета и 4 кафедры. Последняя оказалась тем, что, в общем-то, и искал – это была кафедра 106: «Динамика полета, летные испытания и управление авиационными комплексами». Как раз то, что позволяло работать со «всем целым», а не с детализацией частностей. Мы оказались первой экспериментальной группой в институте со специализацией по летным испытаниям, до нас гражданских специалистов не выпускали, они появлялись «сами собой» по мере включенности в испытательскую практику из «типовых сотрудников» КБ и НИИ этой сферы.

А через дорогу от института находилась Строгановка, где училась добрая половина моих школьных друзей, поэтому, если какая-либо лекция мне казалась второстепенной и далекой от того, чем я собирался заниматься, я шел в Строгановку, где постигал «гуманитарную часть». То, о чем там рассказывалось, в МАИ и не снилось: в нашем военизированном вузе доминировал заскорузлый «краткий курс» партии и научный коммунизм в предельно обессмысленной форме, а в Строгановке – и Платон, и Ницше, и всякие «вольнодумия».

После института (1981 г.) судьба забросила меня в г. Химки в КБ «Факел», как раз в отдел испытаний, где я стремительно прижился, т.е. «курс молодого бойца» проходить не пришлось, а сразу в самолет – и на Балхаш, пуск анализировать… Молодых в отделе было мало, в основном суперпрофи в возрасте за сорок – мы для них были из новой эпохи. У «стариков» основной инструмент – лист бумаги, логарифмическая линейка, счетная машинка «Феликс» или, максимум, калькулятор. Мы же строили модели и компьютерную обработку телеметрии и больше смотрели в монитор и распечатки. И удивительно дополняли друг друга: у них – опыт, у нас – интеллектуальные модели. Мы мыслили категориями, системными принципами, а они были жутко эрудированны, предельно догматичны и самодостаточны. Каждый был уникум, которого вырастила природа их деятельности с момента ее рождения и до тех славных дней. В 85-м стало ясно, что мы их заменить не можем, что мы другие и многое из того, что они на себе вырастили, нам не передается. Это было расценено как парадокс, но отодвинуто «за кулисы в запасники», чтобы не мешало текущему. Тут закончился цикл смертей генсеков, пришел молодой Горбачев, а «злой» Рейган объявил программу «Звездных войн».

Амбиции Горбачева были такими же, и нас засыпали деньгами и заказами на доселе невиданное. Американы нас обходили, у них уже были успешные пуски, а у нас только опытные образцы. К этой программе были привлечены ведомства, которые на оборонку прямо не работали, особенно «оптики». Поэтому когда эксперты и специалисты разных министерств и ведомств, сидя в одной лаборатории в Химках, стыковали на опытном образце свои «примочки» и находили принципы этой стыковки и синхронизации, все было ОК. Но как только они расползались по своим ведомствам и пытались унифицировать под свои стандарты, все, что получилось у всех вместе «до кучи», разваливалось. На уровне понятий и смыслов разваливалось.

Меня тогда это потрясло: у каждого свой «монастырь» и свой «устав», а общего – нет. Такого понятия, как онтология, ни у нас, ни у них не было, не было и такой «штуки», как схема многих знаний. Диамат из сферы знаний выкинул все, что могло бы намекнуть на природу таких различий. А ведь где-то рядом был Г.П. Щедровицкий с его представлениями, схемами, методами…

Короче, к 1989 году я был в шоке. Выяснилось, что только проектировщикам можно передать идею целостности и заставить их найти те общие основания для кучи разнородного «всего», которые нужны были для успешной реализации. И передать ее можно было только как частный случай. Но ведь, кроме проектировщиков, были «серийщики» и прочие… Туда ничего не проходило, все переформатировалось под свои «стандарты, нормы и образцы».

В 89-м мне стукнуло 33. По традиции я должен был задуматься «о сущем и преходящем». И я задумался – автоматически, типа «время пришло»! А чтобы думалось лучше, улетел на Балхаш на пуск, а жене сказал: «Ты поглядывай всякие объявления о работе уже вне ВПК, но чтоб на уровне было»… В сентябре звонок на полигон: «Срочно приезжай». Без уточнения деталей. Если ты нужен был семье и КБ, то приоритет был на стороне семьи. Это было золотое правило на «Факеле». Замена всегда должна быть. И я срочно вылетел домой, где меня ждала вырезка из «Московского комсомольца» за подписью Сергея Зуева, первого директора Школы культурной политики. Жена мне сказала: «Я туда сходила, мне показалось, что все это близко к тому, чего ты хочешь». И я поехал в Киноцентр.

Мда… это было необычно… Затем – первая игра с Союзом театральных деятелей, где СМД методология была представлена в действии и достаточно развернуто. Если бы я впервые попал на другую игру, скажем, по проблематике образования или города, то точно не получил бы такого масштабного представления о СМД методологии вообще и ОДИ в частности. А тут была игра с игрой. Куча режиссеров и администраторов со всего Союза, монстры своего дела, – но кучка каких-то людей, непонятно почему называвших себя методологами, игротехниками и экспертами, возглавляемая парнем на 2 года младше меня, Петром Щедровицким, не только увела монстров от привычной «профсоюзной» склоки и меряния «степенями величия», но и заставила их продуктивно мыслить и даже… слышать друг друга!

До того у меня был опыт организации экспертиз, совещаний, принятия решения с достаточно большим количеством участников, имевших достаточно глубокие противоречия во взаимоотношениях и в оценке перспектив дальнейшего хода событий. Но на ОДИ я столкнулся с ситуацией, в которой любая «подковерная» игра становилась неэффективной и отмирала как бы сама собой. На второй день я подошел к Петру Щедровицкому и задал вопрос почти в лоб: «В чем фишка?» Он нарисовал оргтехническую схему или схему рефлексивного охвата со стрелками вне и вовнутрь… и сказал: «Вот… думай… и пытайся применять…»

Весь следующий день я поглядывал на это графическое изображение и думал, как развертывающееся на игре связано с этой схемой. Вечером пошел с этим листочком консультироваться с С. Котельниковым, М. Хромченко и Ю. Пахомовым, получил три слабо коррелировавшие одна с другой трактовки… На методологической консультации четвертого дня Петр обсуждал организацию коммуникации (ключевой процесс для театральной деятельности), по шагам развернув схему мыследеятельности… Это уже что-то проясняло. Так я впервые ознакомился с ключевыми средствами СМД методологии. Потом были другие игры, экспертные сессии, конференции – и в мае 1990 года я ушел из КБ…

Три следующих года – это бурное распространение ШКП как организации по всему Советскому Союзу. Игры, семинары, методологические съезды, освоение наработок ММК как теоретически, так и практически, удачи и провалы, попытки обретения «минимальной самостоятельности» от методологии и мышления ГП… Эпопеи с «Якуталмазом», Челябинском-65 и еще много с чем. В основном это заслуга Петра, создавшего ШКП. Но ничего не было бы, не будь Георгия Петровича с его подходом, средствами и мировидением себя как личности в масштабе лет так на 300, как он говорил. Фактически за 3,5 года бурной активности – анализа архивов, проведения внутренних ШКП-ых семинаров сразу практически по всем направлениям – нам, неофитам, возглавляемым Петром, удалось освоиться в представлениях ГП об организации, руководстве и управлении (ОРУ), образовании, истории и историческом процессе, мышлении и деятельности, коллективной мыследеятельности... Эта бурная активность была в принципе достаточно продуктивной и для СМД методологии. Продуктом стали представления, трактуемые как экранные технологии, а также рамочные средства. Все это было очень даже вовремя и, возможно, стало именно теми представлениями и средствами, которые позволили уже не в СССР, а в новой России быть на уровне и не терять позиций и масштаба.

Конец 93-го – начало 94-го были переломными и для ШКП, и для методологического сообщества. Не только потому, что 3 февраля 1994 года умер Георгий Петрович. Эта смерть была неожиданной – еще в июле 93-го я видел его на семинаре под Москвой достаточно бодрым и активным. И вдруг… Не это было причиной, но какая-то знаковость в этом есть: другая страна, куча новых возможностей и во многом крах всех старых. Я ушел из ШКП в мир. И не только я тогда ушел, и не я первый. И, кажется, именно в 94-м Петр закрыл ШКП, позже возродив ее уже как ШКП-2, но уже под другие задачи и смысл.

Так или иначе, но огромный пласт новых представлений и приобретенный опыт стал основой для «автономного» существования. В первую очередь сменились представления о научном знании и догматическом приоритете этого типа знания в анализе ситуации и формировании оргуправленческих решений. ГП достаточно четко и убедительно показал условность и статическую ограниченность научного знания, вводя новые представления о знании в схеме двойного знания и схеме многих знаний. Новыми и неожиданными стали представления ОРУ. Оргтехническая схема, схема рефлексивного выхода, схема двух/трех досок (ОД+ОО/Si) и другие средства дали возможность различать и разделять субъектное, объектное и инструментальное содержание деятельности. И уж совсем неожиданными оказались представления о развитии, искусственном и естественном процессах, «кентавр»-процессах.

Периодически пути пересекались, особенно в 1999-2003 гг. на «политтехнологических» проектах, на проектах под условными названиями «Русский мир» и «Фабрики мысли», а также на ряде проектов в Приволжском федеральном округе. В них так или иначе участвовало практически все методологическое сообщество.

И вновь автономизация, работа в консультационно-экспертном режиме. Многим компаниям, стремительно выросшим на материально-технической и социальной базе бывшего СССР, в наследство достались разные «непрофильные активы», которые очень трудно было выделить и перепрофилировать в эффективные в новых исторических условиях (не новых экономических, а именно новых исторических). А какие-то активы не достались, потому как оказались на территории новых сопредельных государств, и должны были появиться новые связи и отношения или переориентированы прежние. Не скажу, что это были грандиозные проекты – скорее насущные текущие проекты. Во многом прорисовка субъектных связей и отношений и актов деятельности средствами СМД методологии давала картину более эффективной организации.

Прошло много лет. Жизнь продолжается, но она уже немыслима без СМД методологии.

Борисов Андрей Михайлович (1962 г.р.)

С методологическим движением я познакомился весной 1988 г. Ситуация была случайной для меня, но типичной для игрового этапа: в мае Г.П. Щедровицкий проводил ОД игру на развитие Обнинского института атомной энергетики, в котором я тогда работал. Меня пригласила К.В. Малиновская, но мое участие в той игре трудно назвать полноценным: я был, скорее, наблюдателем. Не могу сказать, что игра меня «завербовала»: процесс втягивания был долгим. Был еще курс лекций Георгия Петровича по управлению, читанный в Обнинском университете марксизма-ленинизма, а весной следующего года мне удалось съездить в Светлогорск на игру по проектированию содержания образования. Ключевой момент: мой первый доклад… мания величия… затем «пролет фанеры» над Светлогорском, заворачивание в простыню и ползание на кладбище и т.п. – в общем, все как положено.

Затем я участвовал в играх по тематике регионального и городского развития и по образовательной тематике, которые проводили Г.П. Щедровицкий, А.П. Зинченко и А.П. Буряк, а также в проектировании и проведении «малых» ОД игр в Обнинске под руководством В.Л. Даниловой, К.В. Малиновской и Ю.Б. Грязновой.

В обнинской методологической группе моя позиция всегда была весьма маргинальной даже в периоды высокой активности. Это связано с рядом культурных несовпадений. В географическом и социокультурном плане Обнинск – периферия Москвы, что предполагает крайне ограниченные собственное содержание и социальную значимость протекающих здесь процессов, с одной стороны, и активную втянутость обнинцев в московскую жизнь, с другой. Это в полной мере относится и к нашей городской методологической группе, небольшой и очень разнородной по своему составу. Ее члены были (и остаются) активными участниками столичной (и, в этом смысле, общероссийской) методологической жизни, что задает соответствующий контекст инициируемых ими проектов. Я же, как человек сугубо провинциальный, стремился избежать участия в этих столично ориентированных процессах, и, в общем, мне это удавалось – с соответствующим отражением на результатах моих действий. Попытки открытого противостояния этим процессам заканчивались изоляцией.

Начиная с середины 90-х годов, мои интересы были в основном связаны с ситуацией вокруг развития Обнинска как наукограда, с одной стороны, и с организацией и проведением локальных избирательных кампаний, с другой. Нельзя сказать, что реализация этих проектов не оставила никаких следов. Другое дело, что следы эти были скорее идеологическими и не сопровождались своевременными соответствующими организационными проработками. В результате к 2004–05 гг. мои контакты с методологическим движением (как содержательные, так и персональные) сошли на нет. Как говорили в конце комсомольской эпохи, «исключен за утрату связей с организацией».

Бочкарева Татьяна Викторовна (1950 г.р.)

Март 1984 года. В мои 33 года по житейским меркам все уже вроде было устроено (ладная семья, уютная квартира, интересная работа в академическом институте, по перспективной градоэкологической тематике и проблемам глобалистики – по линии ЮНЕСКО и ряда международных экологических программ, успешная защита диссертации, подготовка монографии, зарубежные командировки…), и все же тяготила внутренняя неудовлетворенность, непрекращающийся поиск своего пути. Я активно посещала разные лекции, темы которых выходили за рамки разрешенных исследований (благо что площадка Географического общества на Никольской была одним из центров притяжения последователей Вернадского, Чижевского, в том числе с клеймом «географических детерминистов», противников переброски рек; выступал Л. Гумилев и другие ученые нестандартно мыслящие вне узких предметных рамок), участвовала в неформальных семинарах по неприветствовавшимся в то время социальным аспектам экономической географии и т.п. Но отсутствовал глубинный смысл собственной работы, которая была связана с освоением зарубежного опыта в сфере градоэкологии, – его же невозможно было применить в нашей стране. В еще большее уныние повергла проработка мной вопросов идеологических оснований решения экологических вопросов в рамках внутренней и внешней политики США – осознание их как одного из механизмов реальной геополитики. Неожиданный разговор с Александром Савченко, в то время сотрудником Института географии, обнадежил: он рассказал о неких методологах, о проводимых ими «играх» и о возможности моего участия в практических разработках на отечественной стезе.

И вот я в Пущино, на ОДИ по развитию малого города – как эксперт по городскому развитию. Предварительно проработала необходимые материалы по управлению развитием американских городов, но никак не могла представить, как это все может быть применимо к российскому городу. Это был мой первый опыт перехода с зарубежной на отечественную тематику. Но то, что происходило на игре, я даже отдаленно себе не могла представить.

Очень отчетливо запомнился первый разговор с Г.П. Щедровицким. Накануне меня представили, и потому утром за завтраком в гостинице я спокойно подсела к нему за столик и стала советоваться по поводу своего участия. Он внимательно меня выслушал, задал несколько вопросов, я пыталась аргументировать свои ответы, одновременно осознавая, что я чего-то не понимаю в знакомой мне тематике. Это меня озадачило, как и взгляды окружающих: я почувствовала, что нарушила какие-то неписанные правила. Я ведь подошла к Георгию Петровичу на равных и пыталась еще что-то доказывать, да еще перед самым началом игры. Согруппники мне потом по этому поводу выговорили, но сам ГП ведь выслушал, не прервав, только очень точно проблематизировав. С этим я и пошла на игру.

Меня включили в группу, которая должна была предложить идеи развития Пущино (среди прочих участников был и Александр Левинтов, вроде бы как игротехник, но тогда для меня это не было очевидно). Сначала мне показалось абсурдным и непрофессиональным что-то набрасывать «от фонаря»; я немного посопротивлялась, а потом включилась и тоже стала фантазировать на тему – так мной была понята задача группы. Как в калейдоскопе, развертывалась события игры, я только успевала отслеживать ее ход, пытаясь хоть что-то понять в происходящем. Выступления групп оказались фоном, а основное действие развертывалось в пространстве высказываний ГП и молодых методологов – Сергея Наумова, Юрия Громыко, Петра Щедровицкого, Сергея Попова. В каком-то смысле это смотрелось как игра гроссмейстера на многих досках. По контексту кое-что было понятно, а по основаниям – нет: обсуждение воспринималось как эквилибристика суждений.

Меня поразило, что не просто присутствуя, а как-то в игре участвуя и внимательно во все вникая, я мало что при этом поняла. Поэтому скорее почувствовала, чем осознала открывающиеся горизонты, и после Пущино погрузилась в освоение новых знаний: посещала еженедельные семинары в МИНГе и ключевые семинары в «СоюзМорНИИпроекте» (выжимка по системному подходу), много читала (Левинтов снабжал ксерокопиями статей ГП), пытаясь сразу понять суть СМД подхода, которая то как-то прояснялась, то опять ускользала. Внимание при этом в основном было сконцентрировано на двух направлениях – собственно на системном (СМД) подходе и проработке оснований разных идей и представлений о мире.

Вошла и в пространство игр – стала ездить на них по мере возможности и вне зависимости от тематики, которая тем не менее часто мне была близка или интересна. Больше не пыталась без повода разговаривать с ГП, считая, что мне нечего ему пока сказать по существу, продвигалась медленно. Очень привлекали схемы и процесс схематизации, но долго не могла уразуметь, как на основе базовых схем создаются ситуационные схемы и почему схемы, разработанные на одной игре, неприменимы на другой.

Запомнился эпизод на игре в Новом Иерусалиме (вскоре после Пущино). Если на семинарах я для себя построила свою действительность освоения, то в игре долго оставалась на уровне конструирования формальных смыслов, и очередную немыслимую конструкцию докладывала от группы на общем заседании. ГП выслушал и ничего не сказал – только посмотрел. Запомнила на всю жизнь этот взгляд (мол, сколько можно выслушивать этот бред и впустую себя растрачивать, чтобы хоть у некоторых неофитов пробилась искорка мышления…). Этого его взгляда оказалось достаточно, чтобы больше не «констралябить» и не выступать с подобной бессмыслицей, а внутренний критерий правомерности результатов любой своей работы, а тем более представления ее вовне, стал еще более жестким.

Помнится и разговор с Георгием Петровичем на игре по городскому хозяйству Риги (1987 г.). За вечерним чаем неторопливо говорили «за жизнь», затрагивали разные вопросы, но для меня ключевым моментом разговора было его предложение мне и Миле Ткаченко более плотно заняться региональной тематикой и экспертно вести в играх это направление. Как ни прискорбно, но мне пришлось от этого отказаться. Было больно видеть его огорчение, но иначе я, реально оценивая свои возможности, поступить не могла. Если бы он предложил это года два назад (!)… но к тому моменту я уже как-то определилась и спонтанно все изменить или работать в двух направлениях не посчитала допустимым.

Дело в том, что с 1985 г. я в основном участвовала в играх, которые на пару проводили Сергей Попов и Петр Щедровицкий, в них я ощущала себя полезной как по обсуждаемым темам (экология, развитие города и региона), так и функционально (помимо позиции эксперта, стала постепенно осваивать другие – исследователя, эксперта-игротехника, игротехника, консультанта и пр.), что создавало разнообразные возможности для саморазвития.

При этом Петр счел возможным периодически выслушивать мои рефлексивные размышления по поводу жизненного самоопределения, что меня очень продвигало: в тандеме с ним более глубинно прорабатывалась экологическая тематика, в том числе в увязке с только еще формируемой на следующее десятилетие мировой идеологией устойчивого развития. А Сергей стимулировал мое экспериментирование с собственными возможностями – как выявлять их пределы и целенаправленно расширять, например, в освоении игротехнических навыков в рамках школы игротехников.

В том же году по заданию ЦК ВЛКСМ была собрана межпрофессиональная группа молодых ученых для подготовки работы экологического центра Фестиваля молодежи и студентов в Москве – одного из ключевых на то время фестивальных направлений, где собирались участвовать представители самых разных оттенков «зеленых» из многих стран, а в СССР эта тематика полновесно и публично еще не проявилась – только кулуарно (еще валялись «копья» недавних сражений по борьбе с переброской сибирских рек).

Александр Савченко (хотя сам потом постепенно «вынулся» из игры) договорился в ЦК ВЛКСМ о том, чтобы в подготовке работы Экоцентра участвовали методологи: в их группу, помимо Попова, Щедровицкого и Громыко, входили Т. Сергейцев, Р. Шайхутдинов и А. Павлов. После детального обсуждения – с участием консультантов Р. Бабича, Л. Ткаченко, Л. Литовченко, В. Калуцкова, Т. Власовой, А. Чепарухина, Т. Калиниченко, С. Горлова и др. (некоторые из них потом участвовали в играх) – экологических взглядов на мир нам удалось не только легко «сводить» и «разводить» высказывания зарубежных участников, но и продвинуться в проработке экологической проблематики (никак не думала, что имеется еще столько непроработанных глубинных вопросов!).

Затем эта команда, оформленная при поддержке Л. Шеменды как Центр экологического движения на базе Московского общества охраны природы, в 1986-89 гг. провела четыре Всесоюзных школы «Экология развития» (Клязьма, Рига, Ленинград, Байкал), на которые со всей страны приезжали представители начавшего активно проявляться экологического (по сути, политического) движения в стране, наиболее «продвинутые» ученые и общественные деятели (кульминацией экологической проблематики стала нашумевшая игра-экспертиза на Байкале). Я активно занималась подбором участников, порой даже в ущерб содержанию, и на первой же Школе «вознаграждена» – ее руководители, а ими были Попов и Щедровицкий, с завершающего заседания, когда страсти экологов накалились до предела, ничего не сказав, уехали. Мне оставалось или закрыть школу, или попытаться как-то все обобщить и завершить. Как человек ответственный, я выбрала второе, но это было как «головой в омут» – чтобы выдержать весь напор страстей и перевести его в конструктивное русло, мне пришлось неимоверными усилиями включить незадействованные до того внутренние ресурсы и… все неожиданно получилось!

Наработки тех лет хранятся у меня до сих пор у меня. В 1992 г. по моей инициативе и при наиболее активном участии Владимира Калуцкова была создана действующая до сих пор общественная (впоследствии межрегиональная) организация «Экология развития». Для меня это было шагом сохранения преемственности при отходе от методологического движения (из-за осознания внутренних проблем в освоении методологии при одновременном обнаружении ее узких, с моей точки зрения, мест – при работе с естественными процессами, территориально-пространственными объектами, слабом учете рамок мирохозяйственных, глобальных и геополитических процессов; а также из-за отказа принять финансовую политику ММАСС в начале 90-х) и одновременном уходе из академической науки после завершения докторантуры с отказом от защиты докторской диссертации. (Было удивительно наблюдать позднее, как многие представители методологического сообщества стали вовсю социализироваться и обрастать званиями и должностями – словно ценностно-целевые ориентиры сбились!)

Дальнейший поиск своего пути пошел как по освоению дополнительного (к методологическому) инструментария для работы с естественными (жизненными) процессами, так и по обретению организационного формата собственной деятельности.

В результате за несколько лет были оформлены базовые основания понимания и работы с процессами жизнедеятельности (на основе совокупности эзотерических знаний), с любыми жизненными объектами (в неразрывности системных и пространственно-временных параметров) деятельности; наработаны соответствующие методы и технологии работы.

При этом еще в 91 г. возник заказ по градоэкологичекой проблематике в г. Жуковский, что вынудило создать, помимо «Экологии развития», экспертную ассоциацию «УРБЭКС» (при поддержке Алексея Ожигина), затем переорганизованную в автономную некоммерческую организацию по городскому и региональному развитию (совместно с Сергеем Самарцевым). В течение трех лет на базе Жуковского как модельного города были отработаны средства и методы работы по комплексу вопросов городского развития. С середины 90-х и по сей день в разных аспектах прорабатывается муниципальная тематика; с 2000 г. была актуализирована линия разработки стратегий развития на муниципальном и региональном уровне, а также стратегирования организаций и личностного развития. В ходе работ активно используются интерактивные формы, создаваемые с учетом конкретной ситуации их задействования и поставленных целевых задач. В немалой степени это стало возможным на основе освоенных методологических знаний и игротехнических навыков.

Поиск же (а по сути дела, прохождение) своего пути продолжается…

Валитов Искандер Сулейманович (1956 г.р.)

Защитив в 1982 г. кандидатскую диссертацию по нейрофизиологии, я взялся за решение серьезного проблемного вопроса: как формируется мозг? К тому времени было уже известно, что все эти миллиарды нервных клеток, связанных между собой триллионами контактов, представляют собой вполне определенную и жесткую схему. Представлений о том, где и как она записана, как программируется ее сборка и т.п., на тот момент не было никаких (да и сегодня, кажется, здесь прогресс невелик). Мне было понятно, что нужны не столько эмпирические исследования (их в мировой науке хватало), сколько принципиальные гипотезы, теоретические модели этого процесса. Организовал семинар, в который пригласил сильных биологов, математиков, кибернетиков, физиков-теоретиков. Состав участников был очень интересен, динамично менялся, каждый пытался продвигать свое видение проблемы. Мы действительно пытались понимать друг друга (ясно, что это было совсем не просто). Все это сопровождало сильное чувство свежести и необычности происходящего.

Кто-то из участников семинара познакомил меня в 1984 г. с Александром Салагаевым, социологом из Казанского университета (я работал в Казанском мединституте); от него узнал, что есть некие «методологи» и их лидер Г.П. Щедровицкий, которые развивают системный подход, ведут комплексные исследования и т.п. – «в общем, то, что тебе надо». Я позвонил ГП в Москву, попросил о встрече. «О чем будем говорить?» – спросил ГП. «Хочу предложить Вам работу» (я имел «хоздоговорные» деньги). В ответ услышал: «Очень интересно, приезжайте».

Мы встретились у него на работе (на кухне какой-то трехкомнатной квартиры). Георгий Петрович выслушал мой пламенный рассказ о проблеме и перспективах, которые откроются в случае успеха: «если у нас будет теоретическая модель, то через некоторое время мы сможем строить искусственные мозги, равномощные человеческим!»

– Не понимаю, в чем проблема, Искандер, – сказал ГП, – в мире как минимум два миллиарда лишних мозгов. Человечество до сих пор не придумало, чем их занять, а Вы хотите усложнить ситуацию. А вот Ваш семинар – большая ценность, его в любом случае надо сохранить. Хотя я не смогу в нем участвовать: меня интересуют группы, занимающиеся мышлением, а не мозгом.

Что значит «заниматься мышлением», мне было абсолютно непонятно, но вызвало любопытство (меня очень занимала «психофизическая проблема»), и я спросил ГП, не могу ли посетить какое-либо его мероприятие по проблеме мышления, на что получил ответ: «Зачем откладывать? Пойдем сегодня на семинар. Встретимся в 18.45 в метро на станции “Академическая”». В назначенное время он меня действительно встретил и сопроводил на квартиру к Светлане Поливановой.

Отличие семинаров ГП от наших в Казани было разительным. Его способность из любой ситуации вытянуть интересное содержание, осуществить сдвиг в постановке самого вопроса была фантастической. Возникало ощущение, что он… не совсем человек! Мне очень захотелось научиться у него «двигать содержание», и на мой вопрос, как это у него так получается, он ответил: «У Вас, Искандер, сознание прямое, а надо, чтобы было круглое… участвуйте в играх».

Я стал ездить на игры. Первое такое «закругление» на первой же моей игре в Калининграде мне «организовал» М.С. Хромченко: будучи игротехником, он четыре дня подряд мучил меня (за что я ему до сих пор благодарен) вопросом: «Какое отношение имеет то, что ты обсуждаешь, к происходящему на игре?» И на общем заседании о том же спросил меня ГП. Тот факт, что, помимо научных тем, есть еще и мир, с которым надо как-то строить взаимодействие (имея позицию!), был подлинным открытием. Тогда же я понял, что самые продвигающие удары – те, которые наносятся с неожиданной, никак не предполагаемой стороны.

В 1985-88 гг. я участвовал чуть ли не в трех десятках ОДИ, но вскоре понял, что осваиваемая в них сложная деятельность (мыследеятельность) не может быть встроена в мои научные предметные изыскания: установка «применить методологические средства в своей деятельности» не перспективна. Не в том смысле, что это невозможно или не будет научных достижений, а в том, что на научном пути со мной вряд ли будет происходить что-то значимое. Мне стали неинтересны коллеги по научной школе, да и я их, думаю, стал сильно раздражать. Посоветовался с ГП. Учитель был категоричен: «Вам надо как можно скорее перестать быть ученым и стать гуманитарием». Что значит последнее, он не объяснил. Но, не испытывая никаких сомнений, тем более не переживая «кризисов», я легко ушел с кафедры, оформился на должность, которая обязывала меня читать 2 лекции в месяц (за ту же зарплату), и получил возможность, уже ничем себя не ограничивая, ездить на игры.

Параллельно задумался о «внеигровой позиции». Организовал в Казани семинар по методологии медицины и здравоохранения (в нем участвовали Линар Закиров, Ирина Рузаева, Петр Шилов, Саша Петров, Марат Латыпов, Анвар Гатауллин, Каусар Яхин и др.), стал разбираться с категориальными и понятийными основаниями этой сферы, с тем, как она разворачивалась в истории. Рассказал о семинаре и своих планах ГП. Он слушал меня молча, раз десять подмигнул и в конце сказал: «люблю нахальных»!... Но чувство недостаточности, неполноты происходящего оставалось: я испытывал дискомфорт от того, что на играх требовал от членов группы определить позицию по отношению к их рабочим ситуациям, но сам практически такой позиции «по жизни» не имел. Семинар – это все-таки коммуникативная структура, а мне недоставало дела.

С 1990 г. на игры почти не ездил. В Казани создал с друзьями консультативную фирму. По нашей инициативе и контракту с республиканским Минздравом мы организовали коммерческий банк (под страховые деньги), я предполагал, что смогу, оставаясь консультантом, использовать его в качестве опорной точки, из которой будет возможность влиять на отрасль. Банк быстро стал коммерчески успешным – и мы тут же потеряли управление над ним. Я понял, что если и дальше буду только консультировать, то так всегда и будет.

В следующем году я создал Фонд развития здравоохранения, сумев наполнить его вполне приличными деньгами. Далее стратегия была следующая: после анализа той или иной (по обстоятельствам) предметной области мы определяли некий ход, который сами могли организовать и осуществить по отношению к ней. Это не было трансформацией актуально осуществляемой деятельности – это каждый раз было нововведение, задающее новую перспективу для практики. Благодаря нашим усилиям появились научно-производственное объединение по разработке и производству эндохирургического оборудования и обучению хирургов, служба раннего выявления больных сахарным диабетом, школы для больных сахарным диабетом, служба гуманитарной поддержки онкологических больных, служба реабилитации для больных после инсульта и мозговых травм и др.

Мы организовали кампанию по актуализации для населения проблемы ВИЧ/СПИД и разработали комплексный проект деятельности для недавно созданного СПИД-центра. Вместе с Ириной Рузаевой провели комплексное обследование деятельности типовой городской поликлиники и построили проект ее системной модернизации. Думаю, что эта разработка до сих пор значительно опережает все то, что делается в рамках «национального проекта», но тогда нам реализовать ее не удалось. Эта инициатива уже не была нововведением в «чистом поле», и Минздрав побоялся дать мне карт-бланш. Кроме того, мы провели несколько всероссийских концептуальных сессий, на которых весьма плодотворно обсуждали историческую проблематику медицины и здравоохранения, задачи и перспективы понятийной работы в этой области. (Лучшее понятие здоровья ввел О.И. Генисаретский: «Здоровье – это то, что люди при встрече желают друг другу»).

Во всех работах этого периода я активно сотрудничал с Тимофеем Сергейцевым. Именно благодаря ему все, что мы делали тогда, действительно было на переднем крае здравоохранения. Считаю, что все наши инициативы были практикой методологии – по методу каждый раз это было «проектирование на базе проблематизации». Также в работах этого периода участвовали О. Генисаретский, С. Котельников, С. Есельсон, Р. Шайхутдинов, И. Подчуфарова.

В 95-м (или 96-м) году я пригласил Петра Щедровицкого прочитать в Казанском университете цикл лекций по теме «СМД методология как гуманитарная программа». Такой тематический «заказ» был для меня неслучайным: я уверен, что практика, которую строил ГП (вся, не только игровая), была ориентирована на какой-то новый – и очень мощный – образ человека и человеческого существования. Мне казалось перспективным разобраться в том, что качественно нового – в культурном плане – несла в себе «мечта о человеке» в версии ГП. Что из этой мечты было озвучено и написано, а что осталось в молчании? Насколько удалось ему продвинуться к этой мечте? В чем недостаточность развернутых им практик (в т.ч. игровых)? Каковы возможные приложения CМД методологии именно в гуманитарном залоге? Как можно увидеть практику здоровья в этом ключе? К сожалению, Петр вместо лекций по заказанной теме рассказал о тех заказах, которыми он в последние годы занимался. Может, все же стоит вернуться к теме?

В 1998 г. Т. Сергейцев пригласил меня участвовать в президентской избирательной кампании на Украине, предложив спроектировать и организовать работу с медиками. Я с радостью согласился (давно искал возможность перейти от локальных инновационных проектов к работе с «большой системой»), предложив организовать коммуникацию врачей и кандидата (в то время действующего президента страны) по поводу комплексного плана реформы здравоохранения. Ядром проекта был «договор сторон» – в обмен на гарантии реформ кандидату была обещана политическая лояльность врачей. Все получилось: и реформы спроектировали, и общественное движение (энтузиазм участников был подлинный) организовали, и всенародное обсуждение планов устроили, и кандидата реально включили в переговорный процесс, и получили нужный электоральный эффект (за год провели десятки публичных и, при этом, предельно содержательных мероприятий, в т.ч. ОДИ).

В разработке проекта (помимо Тимофея) участвовал Дмитрий Куликов (так началось наше сотрудничество), а в его реализации мне помогали Марина Захарченко, Татьяна и Андрей Губановы, Саша Нечипоренко, Семен Есельсон. Кстати, проект получил продолжение и после выборов: лидеры созданного нами общественного движения («Пульс Украины») вошли в комиссию по реформе здравоохранения кабинета министров, были подготовлены соответствующие законопроекты… (процесс был остановлен «делом Гонгадзе» и кризисом власти в 2001 г.).

В 2002 г. я принял предложение Т. Сергейцева и Д. Куликова стать их третьим партнером. С тех пор мы провели несколько масштабных избирательных кампаний. Для меня это был новый опыт: «дело врачей» хотя и являлось частью избирательной кампании, но было все же проектом, реализация которого в значительной мере шла в своей логике и своем ритме. Избирательная кампания в целом тоже проектируется, но управлять надо уже не проектом, а сложно и многомерно организованным «сражением», что требует другого искусства, в том числе способности работать в совершенно других скоростных режимах. И я, честно говоря, не понимаю, как можно было бы справиться с этой работой без методологической и игротехнической квалификации (благо есть партнеры, у которых можно продолжать интенсивно учиться; мы, помимо выборов, занимались и реорганизацией крупного бизнеса, и организацией сложной юридической защиты активов российской компании за рубежом, и другими, не избирательными, политическим проектами).

Я не порываю отношений с коллегами из нейрофизиологической школы, с кем-то из них дружу, но движемся мы по совершенно разным траекториями. Всякий настоящий путь открывает новые перспективы и новые пути, в движении по которым возникают новые сцепления. Важно заметить, не проскочить. Решиться, сделать ставку. Или, наоборот, миновать…

Волов Владимир Геннадьевич (1955 г.р.)

С Г.П. Щедровицким и вообще с миром методологов я впервые познакомился в 1983 году в Новосибирске (где живу) на лекциях в Педагогическом институте. Влияние этой встречи сказывается до сих пор. Жизнь существенно не изменилась (сплю ночью, днем бодрствую), а вот деятельность и отношение к продуктам деятельности других людей изменились кардинально. Например, я полностью отказался от какой-либо значимости результатов высшего архитектурного образования образца «Сибстрин, конец ХХ века, Россия».

Желание познакомиться поближе с движением и работой методологов привело к тому, что надолго уехал из Новосибирска в Москву (аспирантура 1985-90 и защита кандидатской диссертации в 96-м году), Активно участвовал в ОД играх (сначала как игрок, затем игротехником): в Калининграде под руководством Г.П. Щедровицкого, Ростове-на-Дону у А.П. Зинченко и в Иркутске у С.В. Попова (перечислил игры 1987 года, для меня самые существенные по результатам и последствиям).

На основе сложившихся представлений я вел семинары по организации деятельности с аспирантами Госстроя СССР (два года, Москва), со студентами архитектурно-строительного университета (семь лет, Новосибирск) и Архитектурной академии (два года, Новосибирск). По материалам семинаров издавал альманах «Тематека» (с 97-го, десять номеров, в каждом 100 страниц формата А4), который был доступен на сайте с 1998 по 2004 гг. (сайт «Центр ЖИЛИЩЕ», лаборатории дизайна, феноменологии жилища, городской среды). Результаты разработок и осуществлений нигде более не публиковались и сейчас недоступны. Книг, монографий, статей и прочего не писал и не публиковал, с редакциями изданий не сотрудничаю.

Актуальные и значимые темы осмыслений сегодня (всегда) – образование и траектории самореализаций (осуществление человеком себя). Участвую в разработке тем по политике (в частности, молодежной, как результат – сотрудничество с Комитетом по делам молодежи новосибирской областной администрации и молодежным парламентом, организация и осуществление в Новосибирске круглых столов по вопросам семьи, городской среды, жилища, культуры; два года работы в группе экспертов комитета по архитектуре и строительству Верховного Совета СССР), по городской культуре (результат – лекции в Академии управления, Новосибирск), самоопределению и целеполаганию (результат – разработка и проведение тренингов, участие в мини-играх, руководство диссертационными работами, тьюторство).

Коллегами-методологами, с которыми реализовывал проекты, были В.С. Авксентьев в Москве (познакомились на иркутской ОДИ) и А.А. Третьяков в Новосибирске (с начала 90-х). Сегодня официально нигде не работаю, доход – от починки компьютеров, консультаций по конфигурациям и обучению работе оператором (авторизованный курс с 1991 г.), от проектирования и модерации сайтов. «Зависание» связано с тем, что за двадцать лет – с момента знакомства с Г.П. Щедровицким в 83-м и по 2003 г. – осуществил все задуманное (научное открытие, обучение, экспертиза). Сейчас разрабатываю план следующей «двадцатки» (2005-2025).

Гайдин Михаил Михайлович (1941 г.р.)

По жизни я профессиональный изобретатель (28 авторских свидетельств и 1 патент), по базовому образованию физик-реакторщик. Факультативно интересовался философией; будучи молодым специалистом, прочел практически всю философскую классику. В поисках коммунистической правды прочел полное собрание сочинений В.И. Ленина, включая письма. Но главный акцент всегда был на методологии эвристики, причем в социальном контексте.

В методологическое движение я вошел с тех пор, как начал посещать лекции и семинары Г.П. Щедровицкого в Обнинском университете марксизма-ленинизма на факультете «Управление научными коллективами». Был участником ОД игр, проводимых им в нашем городе, которые мне казались конструктивным апогеем СМД методологии. Георгий Петрович с первой встречи произвел на меня огромное впечатление уникальной широтой взглядов, образованностью, сущностной конструктивной ориентацией, исключительной работоспособностью, смелостью отстаивания позиции.

Именно под его влиянием в сознании сложилось представление о большом Деле, которому стоит посвятить свою жизнь – трансляция культуры мышления. С этой целью я самостоятельно осваивал методологию по журналам «Вопросы методологии» и «Кентавр», участвовал в работе городского методологического семинара Камиллы Васильевны Малиновской.

Участвовал в нескольких выездных играх (руководители А.П. Буряк, К.В. Малиновская, В.С. Сенкевич), а в 1993 г. организовал свой методологический семинар по месту работы в Физико-энергетическом институте (ныне Государственный научный центр Российской федерации – Физико-энергетический институт; ГНЦ РФ-ФЭИ). Семинар носил оргдеятельностный характер и был ориентирован на улучшение качества проектной деятельности, мы проводили его в Учебном центре ФЭИ для сотрудников, работающих над проектами в области космических технологий, обеспечения ядерной безопасности, системной экспертизы проектов, занимались вопросами интеллектуальной собственности в ситуации перестройки, методологией инноватики.

К сожалению, начало работ по освоению системного проектирования пришлось на время горбачевской перестройки, поэтому развернуть эту деятельность в широком масштабе не удалось. Обозначенные проекты закрывались на стадии завершения из-за масштабного свертывания финансирования. Развернуть расширенно-воспроизводящее методологическое образование в институте также не удалось.

Реально значимым оказался только один проект, носящий культурно-образовательную направленность – проект Мемориального музея атомной энергетики России на базе Первой в мире АЭС, который по своему культурно-историческому статусу должен войти в число влиятельных музеев мира, ибо именно пуском Обнинской АЭС энергия атома была направлена в созидательное русло, и в мировой культуре появился новый социально значимый термин «Мирный атом».

Нами была разработана ОД концепция проекта музея, а для ее реализации по моей инициативе и при поддержке дирекции института в 1997 г. был создан Музейный клуб, который осуществляет функции соединения СМД представлений и музейной практики. Клуб действует как открытое виртуальное пространство с ориентацией на сетевое проектирование и в этом плане выступает как активный интеллектуальный узел сети, поскольку музейное дело по своей природе требует универсумного подхода, и, следовательно, широко развернутой коммуникации.

Основные направления его деятельности: создание клубного высокопрофессионального музейного пространства атомной отрасли на базе интеллектуальных отечественных средств, накопленных ММК, СМД движением и практикой ОД игр. В комплексно организованном музейном проекте системно соорганизованы два деятельностных процесса – освоение методологической культуры и проектирование музея.

Мы поддерживаем многие инициативы по организационному развитию, в этом плане тесно связаны с образовательными институтами повышения квалификации, с Институтом истории естествознания и техники (ИИЕТ РАН) и Институтом культуры РАН, со многими методологическими инициативами. В Интернете Музейный клуб ведет ОД-игру (ИнтерОДИ) «Ноосфера», разрабатывает проект Интернет-конференции «Атомная эпопея», участвует во всех мемориальных мероприятиях атомной отрасли, города, института, параллельно создает видеоархив по обозначенным позициям, в том числе и архив методологического движения.

Совместно с Обнинским краеведческим объединением «Репинка» (рук. В.А. Тарасов) Музейный клуб разрабатывает проект «Обнинск – дух места».

В последние годы я (старший научный сотрудник ОНТИ ГНЦ РФ ФЭИ, руководитель Музейного клуба) активно работаю в Московском методолого-педагогическом кружке (ММПК) О.С. Анисимова с ориентацией на эффективное использование связки ОДИ и ОМИ в процессах трансляции методологической культуры в системе образования. Базовый ориентир этой трансляции – культурный контекст.

Основные публикации:

1. Богуш В.Б., Гайдин М.М. Концепция Государственного музея атомной энергетики России. Обнинск,1997. (Одобрено Президиумом Ученого совета ГНЦ РФ ФЭИ от 10.11.97).

2. Гайдин М.М. Богуш В.Б. «Музей атомной энергетики России как пространство содержательной гуманизции деятельности. Системный подход к музейному проектированию». Материалы международной конференции «Ядерная безопасность: социогуманитарные структуры». М., 1998

3. Гайдин М.М. «Музей как узел сети». Доклад на VII научно-практической конференции «Российский научно-технический музей: проблемы и перспективы». Нижний Тагил, октябрь 2000

4. Гайдин М.М. «Социальное проектирование как ресурс для преодоления кризиса в науке, образовании, экологии. К проекту Государственного музея атомной энергетики России)» Доклад на конференции «Состояние и проблемы развития гуманитарной науки в Центральном регионе России». Калуга, апрель 2001

5. Гайдин М.М., Сенкевич В.С., Стогов В.Ю. Организационно-деятельностные игры в контексте глобально-ноосферного образования. Доклад на научно-методической конференции «Глобальное образование и перспектива». Тула, 2001

6. Гайдин М.М. Ноосферное образование в России. Доклад на IY Всероссийских чтениях, посвященных братьям Киреевским «Оптина пустынь и русская культура». Калуга, 2001

7. Гайдин М.М. Некоторые методологические соображения о коммуникационных ресурсах конференций (К проблеме системного проектирования в культуре) Доклад на конференции «Отечественная война 1812 года и российская провинция. События. Люди. Памятники». Малоярославец, 2002

8. Гайдин М.М. Что есть образование? Доклад на юбилейной конференции «Ноосферная школа», Боровск, 2002

9. Гайдин М.М. Православие в становлении новой России. Саров, 2003

10. Гайдин М.М. и др. Музейное поле Обнинска (Системный подход к музейному проектированию. Боровск, 2003

11. Гайдин М.М. Виртуалистика в музее – этические проблемы. ИФ РАН Москва, 2003

12. Гайдин М.М. Люди ноосферного будущего. Обнинск, 2003

Координаты клуба 249033, г. Обнинск, Калужской обл., ул. Мигунова, дом 7, Музейный клуб ФГУП ГНЦ РФ ФЭИ, тел. 8 (48439) 9-51-11, E-mail: gaidin29@, сайт: /

Галстян Жанна Айказовна (1937 г.р.)

В 1988 г. ко мне (как заместитель председателя республиканского правления НТО «Приборпром» я проводила множество совещаний и семинаров) пришли друзья и рассказали, что существует кружок «мыследеятелей», они проводят умные семинары, у них особая методология и с ними очень интересно. И было бы очень кстати пригласить их к нам на конференцию, на которой обсудить проблемы нашего национального движения. У них уже была готов программа и внушительный список участников (около ста человек), все умные, перспективные, активные, с должностями, научные работники и специалисты.

Ознакомившись с программой, я поняла, что это – нечто необычное, даже уникальное, таких «конференций» я никогда не проводила, и потому заманчиво.

Нам удалось договориться с руководством Дома писателей в Цахкадзоре, где мы и провели 10 удивительных суток. Именно суток – с утра и до утра, почти без сна.

Надо было видеть, с каким интересом включались в дискуссии «игроки», они словно ждали подходящего момента, чтобы взорваться. И в один из перерывов я, испугавшись реакции руководителя «совещанием», Г.П. Щедровицкого, зашла к нему в номер попросить о снисхождении к наиболее бурным выражениям наших товарищей. А оказалось, что Георгий Петрович был таким «взрывам» очень рад, более того, сам (как я потом поняла) провоцировал аудиторию (но я же тогда не знала, что такова игротехническая практика, методология и прочее)…

… Прошло много лет, но урок Цахкадзора – незабываем, это как свежий воздух, живая вода. Та игра и сам ГП оказали на меня едва ли не гипнотическое влияние. И с тех пор я стала смотреть на происходящее другими глазами, иногда даже во вред себе: прямота и искренность в отношениях и сближали меня с окружающими, и отдаляли – постоянно терпеть рефлексию в отношениях не всем по душе. Но я требовала: пожалуйста, относитесь ко мне так же, разберите меня «по частям», я только буду признательна.

После игры при нашем РП НТО был организован кружок, которым по рекомендации ГП руководил Роланд Манукян. Собирались мы поначалу еженедельно, по пятницам, привлекали молодежь, поддерживали контакты с Московским комитетом СНИО по СМД методологии и ОДИ, я направляла наших «семинаристов» – Сусанну Мачкалову, Ашота Аветисяна и др. – на игры и школы, приглашали мы методологов и в Ереван – Н.Г. Алексеева, В.К. Епишина.

Потом связи нарушились (причины – от страшного землетрясения в Спитаке до развала Советского Союза). В 1996 г. в Ереван переехал Манук Мкртчян и возродил наш клуб. Я хочу называть имена участников 1-го состава клуба (кроме названных выше): Армен Егиазарян, Тигран Сарксян, Ашот Хачатрян, Мигран Геворкян, Ромен Епископосян, Баграт Канаян, Григор, Дант Сарксян, Никита Заробян…

Сейчас в клубе тон задают молодые, в нем накапливаются видеокассеты с последних мероприятий, пополняется методологическая библиотека. А мы, ветераны, еженедельно не приходим, но на важные дискуссии – обязательно. Тем более на ежегодные – 23 февраля – Чтения памяти Георгия Петровича. Он объединяет всех, его визитная карточка всегда действительна для выяснения спорных вопросов.

Галушкин Степан Владимирович (1961 г.р.)

Я принадлежу к поколению, которое осваивало азы методологии в образовательных проектах последней генерации ММК в конце 80-х – начале 90-х гг.

Знакомство с методологическим движением произошло на одной из игр Г.П. Щедровицкого в 1989 г., а спустя два года я поступил в Школу культурной политики. Поскольку в то время я жил и работал во Владивостоке, то моя «школа» представляла собой штудирование текстов методологов, участие в играх П.Г. Щедровицкого, несколько эпизодов стажировки в его проектах и реализация своего (совместно с М.В. Галушкиной, И.В. Голубкиным и Е.В Кондратьевой) проекта – управленческий колледж «Азиатско-Тихоокеанская школа».

Собственно, именно в этом проекте – одной из версий реализации СМД педагогики – мы и получали свое образование, представляя собой во многом группу прорыва (одноименный доклад П.Г. Щедровицкого на методологической школе в ВПЛ «Артек», 1990 г.). Живя на окраине страны, мы прорывались к фронту гуманитарных практик. Активными сподвижниками нашей группы впоследствии стали Д.В. Добрынченко, И.Н. Ковалев, Е.А. Мамий и Л.С. Шушпанова.

Дух экспериментирования довлел над проектом. Мы относились к нему как к экспериментальной площадке, предназначенной для собственного развития, принципиально отказавшись от классно-урочной системы и ее атрибутов. Это была школа тренингов, семинаров и различных молодежных проектов. Благодаря рамкам без особых проблем переформатировались и функционализировались различные методики и предметные курсы.

Основным результатом нашего школьного проекта стало, на мой взгляд, представление о педагогической профессии, реализованное в Азиатско-Тихоокеанской Школе.

Нам удалось выпустить два полноценных курса. В чем полноценных? Мы постоянно размышляли над вопросом о том, кто может осмысленно работать в школе. Например, учитель преподает какой-то предмет, спрашивается: зачем ему лично передавать что-то подрастающему поколению? Понятно, что ни один учитель ответить на такой вопрос не может, так как является функцией машины деятельности, цели которой ему не принадлежат.

Анализируя различные ситуации педагогической практики, мы пришли к выводу, что если это кому и нужно, то тем, кто за счет учебного процесса хочет что-то освоить. Из чего следует, что это работа временная, года на три, максимум пять – если она связана с психолого-педагогической специализацией. А с другой стороны – это удел молодых.

Таким образом, у нас из школы выпускались как сотрудники, так и их воспитанники. Дальше их совместная деятельность продолжалась и отчасти продолжается до сих пор. В АТШ выросло два поколения сотрудников и, соответственно, два поколения слушателей.

Такое отношение к школе во многом было инициировано П.Г. Щедровицким. Он утверждал, что развитие может реализовываться в нескольких ситуациях, одна из них – антроподром (доклад ПГ «С чем мы войдем в XXI век» на «семейной» игре 1993 г.) как ситуация выращивания людей. Вот мы и пытались сделать такую школу.

В 1996-99 гг. Владивостокская группа реализовала серию проектов в разных областях деятельности – бизнес-консультирование, избирательные кампании, образование, третий сектор и т.д. – и породила несколько организаций. Основным итогом этих работ стало позиционирование группы в разных профессиональных сообществах и выход на межрегиональный уровень.

По окончании ШКП я расстался с Азиатско-Тихоокеанской Школой, инициировал совместно с М.И. Бариновой и М.В Жавридом открытие более масштабного образовательного проекта – Центр Корпоративного Предпринимательства Владивостока – и в 2001 г. переехал в Москву, поближе к «переднему краю».

Москва встретила разладом методологических рядов. После двух лет попыток кооперации с различными участниками движения и их сподвижниками удалось вновь (после ШКП) встретить М.Г. Флямера, в то время завершавшего изыскания в области восстановительного правосудия. Совместно мы начали разрабатывать проект, посвященный практикам корпоративного развития и развитию представлений о мысле-коммуникации. В 2005 г. учредили Агентство Корпоративного Развития «Да-Стратегия»; через год к нам присоединился Ж.К. Загидуллин.

Для меня обращение к практике корпоративного развития во многом является развитием представлений о группе прорыва. В 90-х нужно было прорываться, сейчас пришла пора созидать. Набирает силу процесс формирования новых – межрегиональных, межотраслевых, корпоративных – субъектов развития. Для удержания рамки развития необходимо соучастие в этом процессе.

За прошедшие пятнадцать лет мое представление о методологии существенно не изменилось: она для меня прежде всего – практическая философия, практика мыследеятельности.

Горностаев Александр Октавьевич (1961 г.р.)

Мое вхождение в методологическое движение началось в 1987 г. со знакомства с М.А. Мкртчяном, когда я, достаточно успешный инженер НПО прикладной механики им. М.Ф. Решетнева (Красноярск-26), перешел в подшефную школу № 98 преподавателем математики с выполнением обязанностей организатора внеклассной работы. Моя жизнь уже была связана с преобразованиями и изменением существовавшего положения дел в стройотрядах и на радиотехническом факультете УПИ (Свердловск, ныне Екатеринбург), в деятельности городского комсомола Красноярска-26.

Приглашение меня в школу было связано с внедрением начинающим директором В.А. Миновым (в настоящее время начальник отдела Агентства образования Красноярского края) технологии творческого воспитания по И.П. Иванову, в основе своей реализующей идеи А.С. Макаренко. Участие в школьных семинарах, проведенных автором концепции коллективного способа обучения (КСО) В.К. Дьяченко и разработчиком базовых методик коллективных учебных занятий М.А. Мкртчяном, открыло новую для меня деятельность в сфере образования. Становление ученического самоуправления и освоение методик Мкртчяна при внедрении в учебную деятельность легли в основу изменений образовательного процесса и внутришкольного управления. Представители школы № 98 г. Красноярска-26 были приглашены в Москву как группа поддержки на телевизионной встрече В.К. Дьяченко в Останкино.

Дальнейший поворот событий определил постижение азов методологии через изучение статей Г.П. Щедровицкого, Н.Г. Алексеева, О.С. Анисимова, О.И. Генисаретского, Ю.В. Громыко, М.В. Раца, М.Т. Ойзермана, С.В. Попова и др. А когда в Красноярском краевом ИПК работников образования М.А. Мкртчян стал проводить свои первые ОД игры, я познакомился с теми, кто так или иначе был связан с региональным методологическим движением: В. Гудовщиковым, Л. Бондаренко, В. Васильевым, А. Ароновым. Мне не посчастливилось лично ощутить магию Г.П. Щедровицкого, но аура и энергетика методологического движения чувствовалась. Многое понималось из рассказов очевидцев, особенно Мкртчяна, с которым мы дружны до сих пор и которого я считаю своим Учителем – как, думаю, и Г. Блинов, и В. Минов.

Мы, трое молодых и бородатых из закрытого Красноярска-26, стали активно сотрудничать с Мануком и впоследствии стали ядром его команды по проведению ОДИ в Красноярском крае, в Казахстане, в городах России. Освоение игр проходило в становлении новой образовательной практики в идеологии КСО. Мне повезло встретить удивительных (бесстрашных по тому времени, конца 80-х и начала 90-х) директоров школ Красноярска – Дмитрия Карповича, Аргама Мкртчяна, Светлану Катыщук, осуществлявших инновационную деятельность по внедрению коллективных учебных занятий, перестройке образовательного процесса и жизненного уклада своих педагогических коллективов.

Рефреном моей педагогической деятельности была идея самоуправления, определение возможности появления и занятия управленческой позиции. Работая заместителем директора школы по научно-методической деятельности, я ввел в практику работы администрации управленческий семинар с участием активных учителей. В школе стало нормой проведение педагогических советов и семинаров в форме ОДИ. Группа инициативных учителей школы № 98 «УГОЛ» («Учитель – государственно-общественная личность») была отмечена в мегапроекте по становлению государственно-общественного управления (Институт открытого общества – фонд Сороса). Позже подтверждением моего поиска смыслов в управленческой деятельности ключевой для меня работой стала коллективная монография под редакцией Ю.В. Громыко «Проблемы развития управленческого мышления и деятельности», благодаря которой пришло осознание творимого и определенное понимание методологического управления и управленческого мышления в СМД подходе Г.П. Щедровицкого. Важную роль в методологическом образовании сыграли журналы «Вопросы методологии» и «Кентавр».

В настоящее время – старший преподаватель и методист Центра образования управленческих кадров Красноярского краевого ИПК работников образования. Делаю попытки оформления содержания методологического аспекта образования управленческих кадров, создаваемые модули апробируются в рамках проводимых курсов подготовки и переподготовки руководителей образовательных учреждений по формированию управленческой компетентности. Участвую в ОД играх, проводимых Мкртчяном, в последнее время они связаны с моделированием образовательного пространства на принципах сетевого взаимодействия.

E-mail: gora@

Горынин Константин Борисович (1967 г.р.)

О Г.П. Щедровицком я услышал, еще студентом Института атомной энергетики, от К.В. Малиновской, которая вела в нашей группе философию. На ее занятиях можно было почувствовать вкус размышления, а потому было очень интересно. Наверное, Камилла Васильевна это заметила и осенью 1988 года пригласила меня и еще несколько моих одногруппников на лекции Георгия Петровича в Доме политпросвещения, куда его пригласили в рамках Университета марксизма-ленинизма прочитать курс «Управление научными исследованиями».

Мне тогда было очень тяжело физически: я активно занимался скалолазанием и альпинизмом, вообще мало спал, поэтому слушание любых лекций моментально нагоняло сон. Для борьбы с ним я обычно садился впереди (как и в институте, где эта беда тоже присутствовала). Но на этих лекциях было не до сна: то, что и как говорил Щедровицкий, заставляло задумываться и, спрашивая, уточнять понимание.

Я быстро научился задавать формально правильные вопросы, ГП на них обстоятельно отвечал, что создавало ощущение соучастия в процессе обсуждения и желание продолжать. Хотя, как я понимаю уже сейчас, из-за отсутствия личного отрефлектированного деятельностного опыта моя эйфория от обсуждений с ГП была очень формальной и потенциально бесплодной.

Так продолжалось до весны, когда «обозначилась» И-69 в Калининграде. Для участия в ней Камилла Васильевна попыталась выстроить некий «фильтр», т.к. было понятно, что съездить в Калининград захотят многие студенты, а ходили на лекции ГП далеко не все из тех, кого она пригласила. В общем, я попал в этот список и поехал – вместе с Юрием Ивановичем Устиновым, Юлей Грязновой (там я с ней встретился впервые), Андреем Борисовым, Сергеем Виноградовым и еще одним студентом – Алексеем (фамилию, к сожалению, не помню).

Игра перевернула все. Причем в ней случился очень четко (для меня) обозначенный поворот, когда я увидел ситуацию следующим образом: или я делаю шаг через какую-то границу, за которой все – по-другому, или отваливаю в сторону во всех смыслах – перестаю активно участвовать в игре, пересматриваю свои отношения с КВ и ГП и т.п.

Восстановить все нюансы той «истории» достоверно сейчас вряд ли возможно, но этот шаг я сделал… Кстати, хорошо помню, что такой момент в игре затронул всю обнинскую группу – Андрея Борисова, Сергея Виноградова, Юлю Грязнову и Алексея.

После этой игры я стал ездить на семинары Щедровицкого в СНИО, но давали они мне чрезвычайно мало – энергетика соучастия была, а (как я уже сейчас оцениваю) деятельностного контекста не было. При этом продолжались его лекции в Обнинске в УМЛ, под руководством Малиновской мы провели игру в студенческом клубе ИАТЭ, позже – с УТЦ Калининской АЭС, и (что для меня очень важно) начал действовать обнинский методологический семинар.

Весь последующий после этой игры этап я бы сейчас охарактеризовал как этап освоения накопленного к тому времени багажа ММК в качестве формального инструментария и тренировка в его формальном (имитационном) употреблении. К тому же очень быстро стало ясно: следующий шаг – это бросить все и начать работать в команде Георгия Петровича (это если тебя туда ещё пустят!).

Работа в методологическом семинаре (для меня самая значимая ее часть – в рамках Сети методологических лабораторий) позволила окончательно сделать вывод: мой методологический багаж не имеет никакой ценности (ни личной, ни, скорее всего, общественной) до тех пор, пока у меня не появится деятельностная привязка. Причем, пример ГП был (и остаётся!) колоссальным раздражителем: важна не просто привязка, прикрепление к деятельности, но важно, чтобы проект (программа), к которому ты привязан, был БОЛЬШИМ. Большим – и с исторической, и с культурной точек зрения. В этой связи: огромное спасибо за работу, позволившую мне сделать этот вывод, всем участникам обнинского семинара и в первую очередь – Юле Грязновой и Камилле Васильевне Малиновской!

Итог: ГП как Учитель, до сих пор являющийся образцом (чем дальше, тем больше!) жизни и поведения интеллигента в России, оставил для меня пустоту, разрыв между мной и горизонтом – разрыв, требующий заполнения и преодоления. И ММК с уже наработанным и проблематизируемым некоторыми участниками сообщества багажом, по крайней мере, дает шанс это сделать, хоть я и понимаю, что один (и даже с ближайшими друзьями и товарищами) сделать это не смогу…

Поэтому – есть попытка дотянуть свой (достаточно частный по исходному замыслу) проект инновационно-ориентированного инженерного предприятия до большого проекта. Соответственно, «вечными» становятся два вопроса: 1) чем отличается большой проект от не- большого? 2) какими средствами (вопрос о методологическом инструментарии) можно удерживать проект как большой?

Григалюнене Сигита (1943-1999)

Профессиология – знаковое понятие, в котором выражены все методологические усилия Сигиты Григалюнене (вместе с полипрофессионалъной неформальной командой) представить возможности и границы управленческой деятельности. Методологические положения СМД, сформулированные в процессе многолетнего сотрудничества с ММК и методологическим движением в целом, в Литве были трансформированы в понятие профессиологии как введения в область управления в аспектах познавания и действования.

Понятие профессиологии в Литве представлено в издании Центра изучения профессиональной подготовки Университета Витаутаса Великого в Каунасе. В предисловии к этому изданию профессор Римантас Лаужацкас подчеркнул, что в настоящее время больше всего недостает самого автора, ее проницательного ума, острого и точного слова, которое создавало возможность расширить рамки мыслимости читающему и облегчить решение поставленной задачи – вникнуть в новую загадку познаваемости. Эту недостачу может частично компенсировать только настроенность и воля благосклонно встретиться и принять непривычное и трудно опознаваемое содержание, постепенно и целенаправленно ведущее к рамочному представлению понятия. Жизнь листает страницы. Но то, что кончается с последней страницей, остается другим. Для того, чтобы читать, понять и действовать. Эта работа принадлежит к числу таких. Она достойна уважения и глубокого изучения.

Йонас Кведраравичус

Каменский Роман Геннадьевич (1966 г.р.)

На свою первую ОДИ я попал «совершенно случайно» в октябре 1987 г. Поступив в Институт физкультуры (ГЦОЛИФК) по семейной традиции, к концу 2-го курса я, побродив по данному учебному заведению с кафедры на кафедру в поисках Науки, окончательно решил все же реализовать школьные мечты и поступить на математический факультет хоть какого-нибудь «приличного» вуза, благо два года службы в армии были уже позади. Все родственники дружно переполошились и решили найти мне настоящего научного руководителя. После встречи с С.М. Зверевым я попал на какие-то очень странные семинары, проходившие в нашем институте на кафедре шахмат (позже я узнал, что они шли после нескольких ОД игр, проведенных командой Ю.В. Громыко на этой кафедре).

Собирались люди в комнате, рисовали мелом на стенах и на двери (доски не было) каких-то «туалетных человечков», очень увлеченно обсуждали, чем позиция методиста отличается от позиции методолога, приходя в итоге к очень для меня в ту пору странному выводу о том, что методолог (а) выше, (б) его позиция дважды рефлексивная и (в) поэтому надо рисовать две «звездочки рядом с головой человечка на доске». На следующих семинарах я понял, что позиция методолога «круче», чем какая-либо другая позиция вообще, что методолог должен разбираться во всех вопросах лучше любого профессионала и что – самое главное – «методология может все»! Оставалось неясным только, что это за зверь такой скрывается под названием «методология» и к какой науке это имеет отношение.

Потом была игра, которой руководил Н.Г. Алексеев. После встречи с ним жизнь поделилась на «до» и «после», продолжающееся по сей день. Никита Глебович предстал для меня тогда в образе мудрого Каа, который страстно пытался запустить мыслительные процессы в головах окружавших его «бандерлогов». ОДИ в исполнении НГ решило мою судьбу в пользу методологии.

Прикладной стороне игротехники и методологии я учился у Зверева, а фундаментальным вещам – таким, как совесть, мышление, рефлексия, умение уважать других, – у Алексеева.

В 1987-88 гг. начался первый период обучения. Иногда НГ сам проводил игры, но больше любил, чтобы их вели другие, а он при этом мог быть методологом и организатором рефлексии. Часто отправлял своих учеников на игры к другим руководителям. В феврале 1988 г. я участвовал в юбилейной И-60 в Калининграде по теме: «Эксперимент и экспериментирование в системе повышения квалификации кадров» под руководством Г.П. Щедровицкого (игротехником в нашей группе была Л.М. Карнозова). Так я увидел другой полюс методологии, что окончательно убедило меня в том, что если люди такого масштаба, как Никита Глебович и Георгий Петрович, занимаются этим делом, то ему не грех посвятить свою жизнь.

А спустя еще два месяца я участвовал в игре по разработке концепции развития пионерлагеря «Артек», которую проводили Сергей Попов и Петр Щедровицкий – фантастический тандем «зубодробительной» игротехники и «высоколобой» методологии. На этой игре познакомился Сергеем Плахотниковым, с которым дружу до сих пор.

В октябре того же года Алексеев провел свою первую «большую» ОДИ с одним из пермских оборонных заводов, где я впервые был игротехником, и, как выяснилось в конце игры, я, студент 3-го курса института физкультуры, учил собравшихся в группе взрослых дядек с «ящика» нормам стратегического мышления!.. Потом был вместе с НГ соруководителем игры с крупным приватизационным фондом, были игры с заводами, обкомами, депутатами разных уровней и т.п.

Параллельно с ученичеством в большой команде Алексеева-Зверева мы вместе с Сергеем Красновым, Наташей Поповой (моей женой – с того времени и навсегда), Володей Рябцевым стали организовывать свои ОДИ с детьми. Это оказалось самой трудной и в то же самое время самой творческой задачей. В этих играх возник «…наш союз!» с Красновым – как профессиональный, так и дружеский, который для меня остается главным результатом всех «методологических и игротехнических» усилий.

С 1991 г. сфера наших с Сергеем интересов окончательно переместилась в область инновационного образования. Вместе с Виктором Зарецким мы занимались проектированием и реализацией различных инновационных программ развития педагогических коллективов, систем регионального образования, общественных организаций, работающих с детьми с особенностями в развитии, создавали и налаживали работу экспертных советов. Одним из важных итогов этой работы стало складывание пермской команды, которой руководит Виктор Имакаев и в которую входят Сергей Шубин, Радик Губайдуллин и Елена Пототня.

В настоящее время мы с Сергеем Красновым наконец-то достигли достаточного уровня профессионализма, чтобы у нас стало получаться всерьез и продуктивно проводить «умные» игры с детьми (предварительно около двадцати лет потренировавшись на взрослых и серьезных дядях и тетях и занимаясь играми с детьми как хобби). Примерно с 2000 г. методологическая работа с детьми стала нашей основной проектной и исследовательской программой.

Основным результатом участия в методологическом движении считаю подаренную мне возможность в «эпоху перемен» остаться порядочным человеком, способным мыслить и действовать. Причем не в одиночку, а вместе с замечательными людьми – моим учителем Н.Г.Алексеевым и друзьями: С. Красновым, С. Плахотниковым, Н. Каменской, Е. Пототней, В. Имакаевым, Р. Губайдуллиным, С. Шубиным, Л. Алексеевой, А. Маршаком.

Карпович Дмитрий Иннокентьевич (1951 г. р.)

Красноярск – вся моя жизнь: здесь я родился, вырос, окончил университет по специальности «физик» в 1974 г., здесь начинал свою педагогическую карьеру учителем физики в таежном селе, а затем многие годы работал директором разных школ: сельских, городских, вечерних, успел даже покомандовать – 3 года занимал пост заместителя заведующего районо. Четверть века работать директором школы – это хорошая школа жизни. С 2000-го занимаюсь педагогической наукой в Красноярском ИПК РО. Но перед этим был 1989 год…

Это – особая дата, своеобразный водораздел между тем, что было в моей жизни до того, и тем, что будет после. В том памятном году меня назначили (в то время по душам не разговаривали) директором школы-новостройки № 141 Советского района Красноярска. Первый раз в своей жизни я что-то сделал собственными руками: построил с нуля школу, скомплектовал педагогический коллектив, «закрутил» (другого слова не подберу) широкомасштабную инновационную деятельность, сделал школе имя не только на краевом уровне, но и в России.

«Его величество» случай свел меня в этот момент с Мануком Ашотович Мкртчяном (далее просто Манук, он не обидится, я знаю). Это потом я узнал, что он занимается методологией, педагогическими технологиями, является специалистом по организации коллективных учебных занятий, блестящий математик, проектировщик, социолог, философ, наконец. А в тот момент, когда я пригласил Манука и его команду познакомить коллег с основами коллективного способа обучения, меня поразила, даже обескуражила не столько его начитанность, блестящая эрудиция, не столько новизна и привлекательность новой педагогической технологии, а, прежде всего, его манера держаться, говорить, организовывать общение! Это потом я узнал, что есть специальные техники, игротехнические приемы, способы организации эффективной коммуникации и т.д. А тогда я просто увидел других людей – из будущего. Мне стало стыдно, что я не такой. Неудобно, что я так не умею. Страшно, что я до сих пор руковожу образовательным учреждением столь безобразно и безответственно.

С подачи Манука в школе развернулась широкомасштабная инновационная деятельность по кардинальной перестройке учебного процесса на новых, принципиально новых основаниях. Лозунги были прямо-таки революционными: «Долой классно-урочную систему!», «Ликвидировать учебные класс-комплекты как класс!», «Урок – пережиток прошлого!», «Даешь коллективные учебные занятия!», «Даешь разновозрастные учебные группы!», «Долой общий фронт! Долой надоевшие лекции!», «Пары сменного состава – в массы!» и т.д. Эти лозунги пугали людей со стороны, т.е. управленцев образования всех мастей и рангов. Не пугали они только ребятишек и родителей. Действительно, чего бояться, если ребенок вдруг сам начал делать домашнее задание, без напоминаний побежал в школу, впервые в жизни у него проявилась заинтересованность занятиями, а в дневнике – «четверки» и «пятерки», улучшилась дисциплина. Действительно, чего бояться, если ребенок впервые в жизни нормально заговорил, перестал смущаться, начал в семье взахлеб рассказывать о том, что происходило на математике.

Чтобы удержать лавинообразно нарастающий инновационный поток (и не вылететь при этом с работы!..), мне пришлось срочно переделывать себя: осваивать методологические принципы управления, организации и руководства, игротехнические навыки организации общения, приемы и способы коллективной мыследеятельности, проектировочные умения и т.д. Удивительное дело: через год–полтора я стал другим: уверенным, не боящимся авторитетов, с хорошо поставленной речью, я научился «держать ситуацию» и вести со-бытийную действительность в нужном мне направлении. Особенно я поднаторел в дискуссиях, в спорах (недостатка в оппонентах не было): мне доставляло истинное наслаждение «поймать» соперника на логической ошибке, выбить у него из-под ног незыблемые основания, обратить в свою веру. Я научился на полном серьезе управлять людьми и ситуациями (на своем уровне, конечно).

В то время (начало 90-х) Манук начал практиковать серию своих ОД игр для разных слоев педагогической общественности и по самому широкому спектру педагогических проблем. И снова потрясение! С моей первой ОДИ, которая проходила в сельской школе-интернате, я приехал опустошенный, раздавленный, с осознанием собственного ничтожества: я опять ничего в этой жизни, оказывается, не умею! Первые игры Манука (ныне их уже более 60-и!) были очень жесткими, рефлексивными, методологическими по своей сущности. Именно там, на первых играх, я впервые услышал про ММК, Г.П. Щедровицкого сотоварищи, про методологическое движение, на себе испытал все «прелести» СМД подхода.

Через полтора года инновационной практики появились первые успехи, получились первые продукты. Школу № 141 заметили, в нее потянулись разные делегации (вплоть до зарубежных) по обмену опытом, ею стали гордиться: впервые в педагогической практике теоретические принципы и положения коллективного способа обучения, разработанные в свое время В.К. Дьяченко, нашли свое реальное воплощение в условиях массовой средней школы крупного краевого центра. Меня как директора стали приглашать на серьезные семинары, конференции, совещания. И я нагло пользовался этим, но не для того, чтобы наслаждаться должностью «свадебного генерала», а для пропаганды своего дела, нашего дела, нашего движения (у нас есть своя Ассоциация и свой журнал).

Я стал практиковать собственные ОД игры с учащимися. Именно через эту форму коллективной мыследеятельности разрабатывался, например, план воспитательной работы школы. Реальный план получался, живой, он всегда выполнялся на 100 и более процентов, поскольку был основан на идеях и предложениях детей, учителей, родителей. Это был коллективный продукт. В игровых формах стали проходить педсоветы, появился собственный методологический семинар. В рамках факультативных занятий ученики старших классов проявили неподдельный интерес к технике проектирования, целеполагания, рефлексии, общих умений коммуникации и т.д. Методологический «ликбез» помогает мне и сегодня: в научной деятельности, в практике тиражирования инновационных технологий, в становлении и развитии практики коллективных учебных занятий как в родной 141-ой школе, так и в многочисленных площадках в Красноярском крае и в г. Рыбинске Ярославской области.

…Помнится, в начале 90-х провожу я как-то выездные курсы в Пензе (пригласил местный ИПК), курсы заканчиваются, завтра выезжать домой. Вдруг звонок Манука из Красноярска: «Дмитрий! Ты ближе всех к Москве. Там начался 2-й съезд методологов. Дуй туда, потом нам все расскажешь»! И вместо того, чтобы ехать домой, удаляюсь от дома еще дальше – в Москву! Кое-как отыскал в вечерней столице Дом кино, опоздал, конечно. Как сейчас помню: в огромном помещении выступает перед притихшим залом Петр Щедровицкий и говорит – о чем бы вы думали – о скорой кончине методологического движения!.. Еще одно потрясение для меня! Как же так: вот же я – начинающий методолог, только что родился, можно даже пощупать! Я даже улучил момент, чтобы «раскрыть глаза» Петру на его чудовищное заблуждение. Естественно, получил по голове. П.Г. Щедровицкий меня не просто переспорил – он меня просто буквально «размазал».

На проходившем после пленарного заседания семинаре в живописном уголке Подмосковья я воочию увидел настоящую методологическую культуру работы: прежде чем раскрыть рот и что-то «вякнуть» по содержанию, будь добр, обозначь тематические рамки, выложи на верстак средства, укажи способ, поработай над целеполаганием и т.д. и т.п. Никогда не забуду эпизод, когда какой-то очень важный пожилой дяденька – профессор с большими регалиями – попытался сразу же выложить свои тезисы, которые казались ему сверхсодержательными и супер-пупер важными. Только горемычный профессор начинает произносить первый тезис, его останавливает ведущий – Петр Щедровицкий: «Очертите рамки доклада, пожалуйста». Профессор не понимает, что от него требуется, начинает говорить снова, только с еще большим пафосом (он же убежден, что его просто не поняли). Снова остановка: «Каким способом будем работать, коллега»? Профессор начинает нервничать, краснеть, но, явно не обладая элементарной методологической культурой доклада, снова наступает на те же самые грабли, снова пытается повторить первоначальный текст. Минут через 15 тяжких мучений оратора раздается уничтожающая тирада ведущего: «Коллэга (именно через э), вы мне напоминаете того бизона, который переплывает реку, кишащую пираньями. Чем ближе противоположный берег, тем меньше мяса»!.. Тяжеловато, конечно, но очень полезно для интеллектуального здоровья!

Второй моей встречей (примерно в те же годы) с сильнейшими методологами была научно-практическая конференция по герменевтике в Твери, которую проводил Г.И. Богин. Мне повезло: я обедал за одним столом все с тем же Петром Щедровицким, который и познакомил меня с легендарным ГП. Встреча с Георгием Петровичем была мимолетной, но на всю жизнь осталась в памяти. «С вашим первым тезисом, молодой человек, еще можно работать, остальные никуда не годятся», – вот и все, что сказал мне мэтр, но как это было сказано, и как точно!

В последующие годы судьба не раз меня сводила с Петром Георгиевичем в Красноярске, где он неоднократно бывал. Я благодарен ему, Мануку (моему другу), всему методологическому движению уже только за то, что я стал другим человеком. Мне нравится, каким я стал! Говорю это не «по чувствам», а с позиции своих коллег, на основании их суждений!

Навсегда запомнил тост, придуманный Мануком: «Говорю тезис: я хороший человек! Предлагаю способ его проверки. Владимир Борисович, я хороший человек? – Конечно! Ольга Валентиновна, я хороший человек? – Безусловно! Ирина Геннадьевна, я хороший человек? – О чем разговор! Так выпьем же за тех людей, которые позволяют мне сделать вывод, что я хороший человек»!

kik@, сл. тел: 27-16-80; дом. тел: 53-10-80, моб. тел: 8-913-831-48-68

Ковальский Александр Игоревич (1957 г.р.)

В 1974 г. я поступил на строительный факультет Московского института управления по новой тогда специальности – организация управления. Институт был создан на волне косыгинской попытки реформировать экономический уклад СССР, связанной «с усилением роли товарно-денежных отношений и ускорением научно-технического прогресса». К учебе с самого начала относился всерьез и с интересом. Считал, что нужно предельно широко и тщательно усваивать предметы, т.к. придется применять эти знания на практике, «внедрять» проекты автоматизации, экономические механизмы, организационные формы и т.п. Была установка не просто на новые знания, а именно на согласованное, единое, новое знание, которое надо будет употребить, чтобы вдохнуть новую энергию в «самый передовой строй».

Однако очень скоро возникла неудовлетворенность относительно оснований. Фактически связность и согласованность привносилась и достраивалась самостоятельно – и вот здесь не получалось. Вводные главы гуманитарных, социальных, экономических, организационных дисциплин были разными и не согласовывались между собой. Острое желание общего знаменателя, кажется, начинало обретать опору в курсе философии. Я даже говорил на комсомольских мероприятиях, что для управленца философия – главный предмет. Естественно, меня считали не от мира сего. Про системный подход тогда говорили везде и все, но отдельного курса не было. Обсуждение этой темы в рамках курса философии было скорее ценностным, и инструментальной составляющей не имело. Была очень мощная установка на системность – и была неудовлетворенность реальной бессистемностью.

Ближе к концу обучения решил специализироваться в теории управления по теме «децентрализация». Первым сильным ударом для меня, почти круглого отличника, было получение «двойки» на государственном экзамене по научному коммунизму. Через полгода я с трудом пересдал экзамен на «тройку», и это поставило крест на аспирантуре. За эти полгода очень много читал по этому предмету, но поскольку относился к нему именно как научному предмету, а не идеологическому, то чем больше в него погружался, тем меньше его понимал. Ни в какой оппозиции к режиму я не состоял и объяснял свой провал недопониманием чего-то важного, каким-то своим скрытым дефектом.

Последующая работа в институте «Оргэнергострой» Министерства энергетики СССР была резким поворотом относительно того, к чему я себя готовил (а готовил я себя к научной работе). Это был большой отраслевой проектно-технологический институт, который занимался довольно широким спектром разработок: материалы, приборы, механизмы, проекты организации строительства, типовые проекты автоматизированных систем управления, прогнозы, аналитические разработки, схемы управления… Мне было предложено заняться совершенствованием системы управления институтом. Около двух лет я, в основном по книгам, изучал проектирование и его сопряжение с другими типами деятельности, такими, как планирование и управление. Но ситуация в каком-то смысле повторилась: строя представление о проектно-технологическом институте, я вышел на объемлющую систему – отрасль и, естественно, остановился.

Создание отраслевой лаборатории проблем организации управления в энергетическом строительстве и переход в нее только оттянули ощущение тупика – никаких серьезных исследований реально не велось… В это время и произошла моя встреча с методологией. Л.М. Ратинова, с которой я около двух лет работал в этой лаборатории, привела меня на один из семинаров в НИИ ОПП.

С первых минут доклада Георгия Петровича (что-то про соотношение предметов кибернетики и психологии) я был потрясен. То, что я слышал, оправдывало мое существование, я перестал чувствовать себя человеком с «факультета ненужных вещей», но одновременно задавало недостижимо высокую планку…

Далее мы (с Ратиновой) попытались создать семинар по методологии управленческой деятельности на базе вышеупомянутой лаборатории с ведущим О.С. Анисимовым, но завлаб перепугался до смерти и очень быстро эту попытку «удушил». Я участвовал в трех играх под руководством ГП (по проблематизации, по экологизации проектирования и с Роскомводхозом); игротехником в группе, где я впервые приобщился к игре, был Н.Ф. Андрейченко. Посещал семинар в Курсовом переулке. Примерно за год до смерти Георгия Петровича М.В. Рац привел меня на семинар Л.М. Карнозовой (тогда в НИИ ОПП), там я и «осел». После перехода Людмилы Михайловны в Государственно-правовое Управление при Президенте РФ участвовал в трех играх по проблематике судебной реформы. Собственно, там – в процессе подготовки и далее на играх – я увидал более широкий круг методологов разных поколений, и именно этот период был для меня самым активным с точки зрения участия, общения, осмысления. Отмечу также участие в двух играх под руководством Е.А. Овсяницкой: по дополнительному образованию в Курске и в московской экспериментальной школе. Несколько лет сопровождал (как аудитор) проекты Центра «Судебно-правовая реформа» (в период, когда директором был М.Г. Флямер).

У меня были возможности уйти в методологию, но акцент у меня всегда стоял на профессии. Таким образом, мое самоопределение – методологизированый профессионал.

С 1993 г. по настоящее время работаю в строительных организациях в должностях главного экономиста, главного бухгалтера, сейчас – внутренним аудитором. Около десяти лет практикую как внешний аудитор.

Как аудитор я специализируюсь в основном в сфере строительства, кроме этого, имею опыт работы с инжиниринговыми фирмами. Как правило, это мелкий и средний бизнес. Очень хорошо знаю быт и повседневность такого типа организаций и скептически отношусь к мнению о том, что малый бизнес должен служить социальной основой среднего класса, т.к. культурный и профессиональный уровень работающих там, как правило, весьма низок. В сфере крупного строительного бизнеса несколько лет проводил аудит генерального подрядчика, реализовавшего проект строительства нефтепровода Казахстан-Новороссийск и ныне реализующего проект Сахалин-2.

Аудит – это независимая экспертиза финансовой отчетности организации. Аудиторы – это довольно большое профессиональное экспертное сообщество, и здесь я полностью солидарен с мыслью Глазычева о том, что экспертные сообщества могут быть «ядрами кристаллизации» при формировании гражданского общества (Кентавр, № 38). Дело в том, что непонимание и даже противостояние предпринимателя и того, кто «рисует» финансовый отчет («рисует» – так говорят бухгалтеры), практически повсеместно. Я это квалифицирую как конфликт представлений, картинок, как «конфликтующую структуру». Без инструментализации коммуникации диалог разных позиционеров не будет эффективным, и роль профессионального понимающего сегодня переоценить так же трудно, как и в те времена, когда Гадамер написал, что понимание принципиально проблематично (см. «Философские основания ХХ века»).

В мелком и среднем бизнесе весомая часть денежного потока не «показывается» и не облагается налогами. Часто можно наблюдать, что «официальная» часть существует для прикрытия… В этом смысле деловое сообщество не лояльно закону, а власть реагирует формализацией и унификацией администрирования, усилением репрессивного компонента. Именно на этой почве возникает питательная среда для превращения государственной службы в сферу предпринимательства. Этот конгломерат явлений рассматривается в отечественной литературе в основном как криминальный; другие способы рассмотрения, например, в герменевтической традиции (в духе известного норвежского криминолога Нильса Кристи), очень редки, в деятельностной традиции практически не встречаются.

В такой ситуации аудит расщепляется и специализируется под интересы различных центров влияния: собственников, менеджеров, налоговых органов, специалистов. У каждой группы свои представления о рисках, допустимом и недопустимом, разные уровни культуры, а часто и разные цивилизационные предпочтения, и все это сосуществует и пребывает в постоянном трении и движении. Конечно, каждый аудитор как-то самоопределяется. Самоопределение вынуждает к самоограничению, и это приводит к возникновению очередной предметности – чаще узкой и убогой… Очень часто действующий аудитор воспроизводит в своих рекомендациях фискальную позицию без какой-либо проработки иных точек рассмотрения вопроса, без погружения в реальную коллизионность разных отраслей законодательств, в прецеденты судебной практики. Учетные схемы и принципы налогообложения сегодня практически не учитывают широчайший разброс условий функционирования и развития мелких и средних организаций и по умолчанию ориентированы на предельный случай – т.е. крупную организацию. Базовые понятия учетного, налогового, корпоративного законодательства до сих пор плохо разработаны. Это задает профессиональные разрывы между аудитором, налоговым адвокатом, менеджером, бухгалтером, чиновником. Аудитор «растирается» между предпринимателем и государством, перестает быть независимым и «штампует» заключения, идя на компромисс – либо с собой, либо с законом. Не очень давний скандал с аудиторскими подтасовками в компании Энрон (США) говорит о том, что это явление не только российское. Таков абрис возможной проблемности в профессии, выводящей на методологическую проблематику.

Методологизированность в своей работе я понимаю, в частности, как постоянное удерживание рамочного видения предмета экспертизы; ведущими рамками считаю управленческую и правовую, очень важными считаю инструменты по полипредметной и понятийной работе. Употребляю также знаковую технику в профессиональной коммуникации. В принципе, считаю, что в той или иной степени использую весь основной корпус наработок методологии.

В значительной мере я остался в той методологии – семинарской. Игровой период очень важен, но, на мой взгляд, игра как очень сильное средство требует зрелости; имеет смысл играть, не просто самоопределяясь здесь и теперь, а пребывая в позиции всерьез. То есть имеет смысл играть ограниченное число тем неограниченным числом игр. Этот перечень будет потом, скорее всего, деформирован, изменен, но игра для того и создана, чтобы базовые вещи проверять и испытывать.

Да и по складу я одиночка; коллективная работа для меня имеет скорее вспомогательное значение; я ориентирован больше на понимание, а не на поступок, на рефлексию, а не на действие. В значительной степени культивирую «одинокую», внутреннюю работу, т.к. в производственных ситуациях приходится опираться только на себя и вопреки всему, часто годами, формировать и нести свое экспертное мнение.

Козловский Сергей Иванович (1971 г.р.)

В 1989 году студентом исторического факультета Белорусского университета я приехал на одну из первых игр Школы культурной политики, посвященную разработке понятия национальной культуры в Белоруссии. Так вышло, что мой отец, И.И. Козловский, работавший в системе Минобразования БССР, был одним из организаторов заказа на эту и следующую игру (по национальной системе образования). Передо мной тогда остро стояла проблема Школы «с большой буквы и по высшему стандарту», а истфак БГУ (при всем моем к нему уважении) такой школой не был. Главными отличиями от советских вузов, поразившими меня при знакомстве с ШКП, были артикулированные представления о том, как устроен мир (достаточно редко встречающиеся в интеллектуальной среде СССР конца 80-х), наличие характерного стиля, своеобразная корпоративная этика и другие атрибуты, свойственные Школам. Тут было чему учиться.

С 1990 г. я – стажер ШКП. На протяжении 1990-95 гг. как игротехник и эксперт участвовал в ОД играх и других мероприятиях, проводившихся Школой по образовательной и управленческой тематике. Тема выпускного доклада (1994 г.) – «Методологические исследования истории».

Потом я работал директором Лицея им. Канта (г. Калининград), в органах госуправления Республики Беларусь. С 1997 года занимаюсь проектами, связанными с комплексным сопровождением политической и управленческой деятельности. В настоящее время – руководитель независимого исследовательского и проектного учреждения Институт практической истории.

Не переставал и сейчас не перестаю считать себя главным образом профессиональным историком. Думаю, что СМД методология разработала один из лучших инструментариев реконструкции и понимания политики, управления, организации и других действительностей, образующих пространство истории. Другая важная для меня составляющая методологического образования – практическая и прикладная направленность гуманитарного знания.

На вопросы про методологическое сообщество мне отвечать сложно, поскольку я в большей степени – участник программы ШКП, производной от ММК, но обладающей собственной историей и потенциалом развития. Вместе с тем, методологический язык, базовые принципы и схемы сейчас – одни из основных инструментов нашей работы.

Королев Петр Михайлович (1953 г.р.)

Сейчас мне 53 года. Столько же было когда-то и Георгию Петровичу, но лично тогда я его не знал. Но, как всякое явление, чтобы проявиться, должно вызреть, так, вероятно, и наша встреча с ним в январе 84-го начала вызревать в те 1982-83 годы. Тогда я преподавал на кафедре высшей математики и инженерной графики Горьковского высшего военного училища тыла им. И.Х. Баграмяна. Занимался репетиторством, интенсивно работал в центре переводов научно-технической информации, причем поскольку не был выпускником иняза, а закончил лишь двухгодичные курсы английского языка при РОНО, редактор поставил меня на перевод литературы, которая была отклонена «профессионалами» по причине неясности того, к какой сфере деятельности эта информация относится. Так «междисциплинарность» позволила, с одной стороны, вклиниться в коллектив профессиональных переводчиков, испытать свой характер (условия были довольно-таки жесткими как по времени, так и по качеству перевода). Я составлял словники, работая с многочисленными словарями, прибегая к помощи реферативных журналов, научался искать подходы к трудному тексту. Приходилось быстро осваивать предмет, чтобы, аутентично двигаясь в нем, выявить в этом профессиональном языке то, что хотел сказать автор статьи, заметки или информации.

Кроме этого, я занимался воспитанием сына Дмитрия, 1979 года рождения, учился на курсах подготовки к кандидатскому экзамену по марксистско-ленинской философии (спустя несколько лет сдал на «отлично»). В 82-м закончил курс прикладной математики на ФПК в ГГУ им. Лобачевского. И все было бы хорошо, кроме предчувствия приближающейся встречи. Как и для многих из сообщества, она для меня оказалась поворотной: я наконец-то понял, что философия может быть практичной, и как это делается. Мои лингвистические штудии (заканчивающиеся каждый раз сдачей перевода) вдруг обнаружили иное измерение. Герменевтическая работа – вот то, над чем я корпел, читая – перескакивая с текста на текст, с автора на автора – статьи в сборнике 1975 года «Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методология)». Иногда получалось, что за 3-4 часа мне удавалось осмыслить 2-3 абзаца, при этом исписать страниц 7-8 того, что вызывало у меня сложности с пониманием.

У меня были студенты, коллеги, друзья. Я говорил со всеми об этом. Воздух перестройки пьянил, казалось, что СМД методология и есть то, что приходит на смену МЛ (марксистско-ленинской) методологии и философии, и что на этом пути мы вырываемся вновь в авангард мирового исторического процесса. Но было непонятно, почему ОД игры, проведенные в Горьком, не оставляют значительного следа. Наверное, кроме меня, в результате этого impact’а никого больше не появилось в методологическом сообществе.

Я пытался выстраивать группу, вовлекая поочередно и вместе разных участников игр – безрезультатно. Мы провели, правда, несколько ОДИ, но группы не сложилось. Приходилось работать с методологами из других городов. Я отнес бы себя к кругу моих товарищей – А.Н. Кожаев, С.А. Григорян, В.К. Епишин, С.М. Аристова, А.В. Яновский. Благодарен К.Я. Вазиной (за то, что она, несмотря на несходство характеров, тем не менее приняла меня в лабораторию активных методов обучения в ГИСИ В.В. Дмитриева, который пытался развить во мне рефлексивные способности), П.Г. Щедровицкому (своим приговором о моей неспособности читать и писать он побудил прочитать «Категории» Аристотеля Стагирита), М.С. Хромченко (отвергшего мои статьи в «Вопросы методологии» как недостаточно методологичные), В.Н. Пантелееву (забирая мои заметки по играм и чтению, он не отдавал их), А.Б. Савченко (своими критическими замечаниями он приводил меня в чувство изначальной готовности вновь искать основания своих суждений и отстаивать их), Е.В. Никулину (мне удалось с ним пару раз «попикироваться»). Мне симпатична позиция Л.П. Щедровицкого, принципиальнейшего человека в отстаивании истины. Мне до сих пор не удалось построить онтологический портрет конформиста (я пытался его «списать» с В.М. Розина, С.В. Попова, Г.Г. Копылова и др.).

Сейчас я живу в Кудымкаре (Пермский край), считаю себя СМД методологом, занимаюсь исследовательской, преподавательской, консультационной, издательской, общественной деятельностью. Строю, читаю, размышляю, веду переписку… Иногда ощущаю себя неспособным вспомнить события 1980-х годов, хотя надеюсь, что ближе к 60-ти в памяти начнут рельефнее всплывать образы в их хронологическом порядке, и тогда я смогу удовлетворить требованиям того же С.Ю. Евтушенко из Донецка, ограничить рефлексию до 5 %, а свои воспоминания строить на описании точных фактов.

«Георгий Петрович Щедровицкий – мастер Советского Союза». Так называлась моя заметка, которую я предложил редактору одного из скандинавских журналов в 1995 г. Опубликована не была. Но на определении «мастер Советского Союза» я бы настаивал, понимая под этим master все облако смыслов и значений (включая и «хозяин», и «искусный умелец»). Во время своего визита в Москву В.А. Лефевр где-то сказал о ГП: он был подлинным ленинцем. Я бы изменил фокус: он был мастером, у которого В.И. Ленин является персонажем, равно как и И.В. Сталин, и многие другие персонажи истории. К тому же он – промышленник, в духе идеи промышленной революции.

Он промысливал процесс мирового развития так, что письменная или идеологическая трактовка истории и задач развития были лишь типом, частной реализацией, функцией организации. Время в его философии имело и протяженность (сукцессивность), и целостность (симультанность). Будущее или прошлое суть топы этого представления времени. В январе и/или в феврале он любил размышлять над проблемой времени. Многие недоброжелатели считали его сумасшедшим, понимая под этим «умалишение». Он был сумасшедшим в другом смысле: он нисходил своей мыслью с горних высот эмпиреи в эмпирии практической чувственной человеческой деятельности, нисходил так, что возбуждал вокруг порывы взойти, встретиться с мыслью, понять ее и применить на благо человечества. Человечества, которое обязано быть обрученным с мыслью.

Краснов Сергей Иванович (1962 г.р.)

В 1983 г. я закончил обучение на кафедре шахмат Института физкультуры, где и был оставлен в качестве преподавателя. Через два года к нам пришел Н.Г. Алексеев, и началась моя биография как его ученика. Спустя какое-то время Никита Глебович сказал: «Понимаешь, Сережа, у нас тогда был ход на освоение интеллектуальных пустынь».

Собрав необремененных спортивным ростом и еще до конца не поте­рявших здравого смысла преподавателей кафедры, он предложил написать тезисы о возможности мыслительной деятельности в инфизкульте. Несколько месяцев мы собира­лись раз в неделю и обсуждали текст, который затем инициатор этого Величайшего Почина оформил в статью «Интеллектуальная культура в ВУЗе». Тогда же мне с его помощью впервые удалось оформить тезисы научного доклада, которые и сегодня остаются программой жизни, а назывались они «Пути подготовки прогрессора». С того момента на кафедре постоянно проходило несколько методоло­гических семинаров, которые из круга наших знакомых «втягивали» в себя всех, кто имел надежду на более осмысленную жизнь.

Кроме того, НГ и сам активно участвовал в ОД играх Г.П. Щедровицкого, С.В. Попова, Б.В. Сазонова, Ю.В. Громыко и старался отправить на них как можно больше наиболее ак­тивных участников наших семинаров. После таких поездок, как сейчас всем известно, у коллег го­рели глаза. Они утверждали, что ничего подобного не виде­ли и что теперь им надо многое пересмотреть в своей жизни.

Была такая, все определяющая в жизни поездка и у меня. В начале 1987 г. ГП проводил в Калининграде совещание и ОДИ по теме «Игровые формы организации работ в ИПК, вузах и техникумах». Некоторый опыт участия в ОДИ-образных мероприятиях на кафедре шахмат у меня был, но ничего таинственного в этом я не обнаруживал. Ладно, думаю, послушаю умных людей, заодно город и море посмотрю!

Установочный док­лад Георгия Петровича стал одним из самых ярких впечатлений моей жизни. До того я видел его только на его семинарах – вроде бы нормальный человек… Но именно в им придуманной игре совершенно очевидно являл­ся его гений. Поражала невероятная дерзость поведения и убежденность в своих мыслях. Его слова и сейчас звучат в одном из по­таенных закоулков моего сознания:

– Организационно-деятельностная игра – не для слабых духом. Кто бо­ится рисковать – не подходи, убьет! А лучше всего сразу собирайте свои чемоданы и хиляйте отсюда, – наставлял он работников разных отраслей и ве­домств, только что приехавших на интеллектуальный марафон по линии повышения квалификации из разных концов нашей необъятной родины.

Именно с той игры началась «структурная перестройка» моей лич­ности. Сначала я был активным участником этого «необык­новенного концерта», затем стал занимать все более критическую позицию по отношению к происходящему, наконец, как и положено неофиту, «выпал в осадок» и вернулся к первоначальному плану осмотра го­рода и моря. Уже сидя в самолете на пути в Москву, на нес­кольких листах описал все, что со мной произошло, и в конце сделал сле­дующие выводы:

«ОДИ – штука чрезвычайно опасная, исключительно мощная (как атом­ная бомба), в руках Г.П. Щедровицкого – социально вредная. Он формировал здесь «секту», деформируя у людей их основные жизненные ценности, пред­лагая панацею от всего – ОДИ. Борьбы на игре быть не могло, так как «ходил» только он, другие были обречены заранее. Опасные игры»!

Сегодня, на более холодную голову, мне представляется, что ГП удалось в моем лице разрушить позицию бездеятельного и бездумного имитатора, последовательного социального конформиста и робкого профессионального карьериста. Пришлось на 25-м году жизни кардинально пересмотреть систему ценностей, строить новую личностную позицию, короче, ломать, а затем строить всю жизнь на новых основаниях. А это ох как противно!

Тогда же в головах практически всех сотрудников на­шего института, побывавших на играх ГП, светился лозунг в духе Великих Тридцатых: «вооруженные ме­тодологией и ОДИ люди могут все»! Естественно, мы попытались использовать игру для обсуждения наших профессиональных проблем, проведя за два года более 10 игр: «Компьютери­зация шахмат», «Разработка программы обучения шахматам в ДЮСШ», «Анализ шахматной партии» и т.п. Их активными организаторами и участни­ками были Н. Алексеев, Ю. Громыко со своей командой, А. Авра­менков, С. Зверев, Б. Злотник, Е. Кондратьев, И. Глячков, Р. Каменский, Н. Попова, Н. Павлов, С. Медведев, А. Амбарцумян, В. Ляменков, Д. Григорьев, И. Павлов. В игры вовле­кались студенты, аспиранты и преподаватели института, стажеры и слушатели ФПК, школьники и ученые, слушатели Высшей школы тренеров – т.е. все, кто имел какое-либо отношение к сотрудникам кафедры шахмат Инфизкульта.

К 1988 г. этап моего знакомства с методологическим и игротехническим движением, ученичества, профессионального и «по жизни» самоопределения был завершен, и начался другой этап – «коммерческих» игр. Организаторами-менеджерами команды стали С.М. Зве­рев и Н.Г. Алексеев; в нее вошли упомянутые выше коллеги, а также В. Зиненко, И. Панкратьев, А. Шеин.

Первую такую игру НГ провел с одним из оборонных предприятий Перми. Конечно, в этой промышленности мы ничего не понимали. Но, произведя в первые 4 дня игровое «взбалтывание» элементов сознания участни­ков с кризисом в 5-й и 6-й дни, мы все же «оформили» ра­ботников завода теми методологическими и игротехническими средствами, какими владели сами. Причем каждая группа выходила на заключи­тельный доклад с новым пониманием (в рамках понимания их игротехника). Игроки «открыли» позиционный анализ и способы действия, коммуникативные приемы и рефлексивные схемы, проблематизирующие вопросы и нормы стратегического мышления. Приехавший в последний день гендиректор предприятия сидел истуканом на заключительном пленуме, слушал доклады просветленных сотрудников, не понимая ни слова, и логически заключил:

– Вас учили здесь думать!..

Короче говоря, игра удалась, команда поверила в свои силы, «посыпались» новые заказы. При этом мы как-то волшебно, вдруг, оказались специалистами по вопросам: развития эргономики и дизайна; профессионального роста молодых специа­листов крупных промышленных предприятий; обучения депутатов всех уров­ней и созывов; закрытия советов трудовых коллективов и, наоборот, отк­рытия газопоисковых концернов; стремительного подъема падающей обо­ронки и плавной конверсии военного ракетно-космического комп­лекса; проектирования, а затем экспертизы концепций развития го­родов и регионов; а также организаторами многочисленных региональных путчей и, соответственно, сдач партийными и комсомольскими функцио­нерами властных полномочий.

А сами с огромной скоростью депрофессионализировались. Нам просто некогда было ходить в записанные в трудовых книжках структуры. Да и незачем. Все мысли, разговоры, дела перетекли в организацию ОДИ.

Например, в начале 89-го я одновременно работал «по методологизации» ВНИГНИ с Б. Сазоновым и П. Барановым, вел несколько игротехнических семина­ров, организовал и руководил (при поддержке А. Левинтова) иг­рой с коммунарами, участвовал еще в трех играх и I Всесоюзном совещании Комитета СНИО по СМД методологии и ОД играм…

Долго так продолжаться не могло: весной самые активные организаторы и участники игр перешли в хозрасчетное отделение социальных инициатив ЦЭНДИСИ при АН СССР.

В созданной профессиональной команде реализовывалось однов­ременно два оргпроекта. Половину заказов приносил и реализовывал С. Зве­рев, другую формировал Н. Алексеев, но он стремился сделать организатором и руководителем игры кого-нибудь из членов команды – отчасти потому, что позиция организатора ему была не совсем по душе, но, главное, потому, что он всегда был Учителем. Именно благодаря ему большие игры провели А. Петров, И. Панкратьев, А. Шеин, Н. Павлов, Е. Кондратьев и я.

В таком составе команда просуществова­ла недолго: уже осенью наметился раскол по линии «высокая» методология – игровой хеппенинг. За первую «играли» Зверев и Шеин, за вторую в духе «жесткой игротехники» Чистова и Ковалева из Екатеринбурга) – Петров, Панк­ратьев, Шкурко, их тренерами и консультантами стали В. Зи­ненко и, несколько неожиданно, наш патриарх – НГ.

Игры Зверева становились все более скучными. Бывали пленумы, когда засыпала в прямом смысле большая часть команды. Складывалось впечатление, что его главная задача – продержаться до конца мероприятия. Вначале он «отстреливал» самых активных игроков и игротехников, кому еще почему-то было что-то нужно, а «коммуникативные дыры» на пленумах с ог­ромным удовольствием заполнял его основной партнер Шеин. С наступавшим на оргрефлексиях безмолвием игра закрывалась.

А игры Петрова, Шкурко и Панкратьева были неверо­ятно любопытными, более всего напоминая S-трен­нинг. Игроки находились под постоянным психоло­гическим давлением. Случалось завуалированное или прямое издевательство над ни в чем не повинными и ничего не подозревающими людьми, специально организованное массовое «сумасшествие». Для игрока, да и для игротехника, все было непонятно, раздражало – из темных закоулков все более абсурдиру­ющего сознания рождались игровые вымышленные персонажи, которых на играх часто цитировали; в запутанных ситуациях стали чи­таться умопомрачительные стихи; за командой с игры на игру начали передвигаться «индусы», шаман, «женский обоз»…

Например, в одном из докладов на таком хеппенинге игрок чуть-чуть затянул свое выступление, любуясь своими рефлексивными способностями. Немедленно (хрясь!) была порвана бумага со схемой его сообщения, а сам он без объяснения причин отп­равлен на свое место.

– Не круто ли взяли? – спросили хеппенингисты у ими же вымышленного игрового персонажа Петра Борисовича.

– Круто! – ответил он. – Но можно и покруче!..

К концу года группа Зверева–Шеина, в нее входил и я, отступила в Инсти­тут новых технологий, организовав хозрасчетный методолого-игротех­нический отдел, восстановила структуру заказов, более или менее дееспособную команду и ежемесяч­ную периодичность «коммерческих» игр. Адепты же хеппенинга, еще несколько месяцев повеселившись, завершили свою историю как игротехнической команды. Затем мы с Р. Каменским, организовав самостоятельные договора, провели две игры.

– А тогда я кто? – спросил нас С. Зверев и ушел в заполненную ранее заказами свою фирму. Вслед за ним немедленно эвакуировался в Институт педагогических инноваций и Никита Глебович. Лишенные орга­низаторов остатки группы по очереди были уволены из ИНТа по сокращению штатов. Так перестала существовать и команда Зверева-Алексее­ва.

В следующую «пермскую пятилетку» игры проходили в основном под руководством Краснова, а НГ был методологом-консультантом. Из нескольких десятков упомяну две.

Одна – «Разработка механизма перехода системы образования на новые условия хозяйствования» – прошла в Кунгуре по заказу Главного управления образования области в период обсуждения нового закона «Об образовании», предоставлявший низовым структурам большие права, в т.ч. экономическую самостоятельность.

Мы планировали создать условия для постановки участниками (более ста представителей системы управления образования всех уровней) своих целей с разворачиванием их в реальные проекты, предполагая, что будут реально формироваться субъекты образовательной деятельности, которые, в свою очередь, станут организаторами перехода системы образования на новые условия хозяйствования.

Увы, анализ ситуации показал, что «отраслевое» самоопределение является подавляющим. Проблемными казались вопросы повышения качества образования в пределах целей и задач, формируемых вне отрасли и спускаемых сверху вниз. В соответствии с нормой отраслевого самоопределения участники игры считали, что они должны получить задание и самоопределиться в средствах его выполнения.

Только задав максимально неопределенную ситуацию со вполне жизненной интригой (разделение на два потока с разным режимом работы), мы смогли сместить акцент самоопределения с «рамочного» (внешнее нормативное) на «ядерное» (внутреннее ценностное). В такой неопределенности только ценности могли задать ориентиры конструктивного движения и нормализовать ситуацию.

В итоге произошло переопределение. Игроки, которые не нашли оснований развития своей деятельности, под разными благовидными предлогами ушли. Большинство оказалось как бы в подвешенном состоянии ввиду явленного разрыва между очевидностью факта осуществления ими образовательной деятельности и отсутствием ее осмысленных оснований. В третью группу вошли те, кто смог отрефлектировать основания своей деятельности, осуществить ценностное самоопределение и развернуть на этой основе реальную проектную работу. В заключительной фазе мы проводили консультации и экспертизу (управленческую, методологическую, юридическую и др.) разработанных участниками проектов и программ, оказывая психологическую помощь тем, кто был дезориентирован в ценностном слое. В итоге на выходе игры мы получили более 10-ти инновационных проектов, так или иначе реализованных к весне 1993 г.

Замысел другой игры, которую отличала исключительная сложность, предполагал несколько целей. Первая – дополнительно к оргуправленческому проектированию – запуск процессов, связанных с разработкой содержания образования на создаваемых экспериментальных площадках. Вторая – подготовка специалистов, способных к проектной работе в образовании. Третья – трансляция методологических средств педагогам-практикам для использования их в образовательном процессе.

В этой игре (180 участников; в игротехническую команду, усиленную экспертами и психологами, вошло около 30 специалистов) мы планировали два пленума, предметно-содержательный и методологический, с включением игроков в работу групп двух типов: в одних полагали разрабатывать содержательные проблемы образования, в других – такие же проблемы самой игры как субъекта трансляции в сферу образования.

Первые дни показали, что замысел не вполне адекватен собравшейся аудитории. Большинство интересовали преимущественно социально-экономические проблемы выживания их образовательных структур, в связи с чем мы столкнулись с мощной имитацией со стороны практически всех заявленных позиций, включая специалистов из игротехнической команды. Неожиданно сильную конкуренцию руководителям в управлении игрой составила психологическая группа, устанавливая ограничения на проблематизацию.

В этой ситуации в 4-й день мы для достижения поставленных целей решили разделить игру на 4 потока соответственно реальному самоопределению игроков и игротехников. Те, кто предъявил предметно-деятельностные позиции, объединились в разработке проблем содержания образования. Основанием действий других была готовность решать свои социальные проблемы. Не принявшие норм игры психологи образовали группу психологической поддержки, остальные игроки отправились на свои рабочие места. Соорганизация движения 3-х направлений была проведена на вечернем пленуме: содержание докладов показало, что на «теле» первой игры начались три новых: по содержанию образования, по социальному проектированию и по психологическому обеспечению адаптации людей к неопределенной ситуации.

Вторая фаза сопровождалась выходом в проектно-программный режим работы групп и ожесточенной борьбой методологов, игротехников, психологов, администраторов системы образования и педагогов за управление игрой, а в третьей фазе началось оформление появившихся идей и разработок.

Результатом тех, кто работал по содержанию образования, стало освоение игровых форм и средств; кто-то из них затем начал использовать эти средства в своей проектной и педагогической деятельности.

Другие участники доработали инновационные проекты, полученные в Кунгуре, и провели экспертизу существующих экспериментальных площадок (некоторые проекты реализованы, часть оказалась имитационными) с осознанием необходимости налаживания постоянной экспертизы и разработки нормативных средств ее осуществления. Для решения вопросов, связанных с управлением и научным обеспечением инновационных процессов в становлении регионального образования, было решено создать московско-пермскую лабораторию развития регионального образования, которая структурно была бы одновременно подразделением Института педагогических инноваций РАО и Главного управления образованием Пермской области.

Затем начался следующий период: создания пермской игротехнической команды во главе с В. Имакаевым (С. Шубин, В. Ворошилов, Р. Губайдуллин, Е. Пототня, О. Новикова и др.; все они, став сотрудниками регионального ИПК, на базе которого организовали учебный курс «педагогическое проектирование»), которая разрабатывала и использовала точечные профессионализированные ОДИ-образные формы – позиционного анализа, проектной школы, рефлексивно-проектной мастерской.

В июне 1994 г. на базе областного Центра регионального развития образования усилиями В. Имакаева, Р. Каменс­кого, В. Зарецкого и др. был организован семинар для педагогов инновационных образовательных учреждений области, впоследствии названный «Школа майевтики». Обучение в ней строилось в учебном, проектно-деятельностном и исследовательском пространствах с ежемесячными 2-3-хдневными учеб­но-игровыми сессиями по освоению технологий ОДИ – анализа ситуации, проблематизации, рефлексии, самоопределения, проектирования и программирования.

Совместная работа над проектами позволяла осваивать методологические средства и складывать команду, выходящую в управление развитием системы образования Западноуральского региона. Начал работать еженедельный педагогический семинар, проводились методологические консультации инновационных образовательных учреждений области, были разработаны проектные формы работы с учителями и учащимися – рефлексивно-проектная мастерская и летняя проектная школа; в результате уже в первый учебный год были разработаны программы развития образования районов области.

Параллельно «ученики» вели самостоятельные исследования и эксперименты, осваивая методологи­ческие средства для решения реальных педагогических проблем: «Разработка методики решения задач по фи­зике», «Значение понимания и эмоций у ребенка на уроках музыки», «Проб­лема обучения немотивированных детей на уроках химии» и т.д.

Через несколько лет Школа майевтики имела ОД ядро (12-16 человек), вокруг которого в системе регионального образования разворачивалось содержательное взаимодействие с педагогическим сообществом инноваторов.

И, наконец, последний период (он продолжается по сей день) под «знаменем» ценностной программы с опорой на гуманитарный подход – обучение методам проектирования школьников.

В 1987-2002 гг. мы с Р. Каменским провели не менее ста ОДИ с детьми (Роман был неизменно «вторым» руководителем игр), в конце концов найдя их форму и смысл, адекватную детскому сознанию. После чего перешли к т.н. сессиям (в среднем по три в учебный год), осуществить которые не удалось бы без участия педагогов московских школ – И. Тиханушкиной, Ю. Артюхиной, Т. Джурже, О. Курцевой, О. Мещеряковой, Т. Серебряковой, Т. Федорищевой и многих других. Чтобы дать представление о программе в целом, расскажу об одной сессии, задачей которой было сделать детей и педагогов соавторами великого сказочника Г.-Х. Андерсена.

В совместном детско-взрослом исследовании участвовали педагоги и ученики московских школ – городских экспериментальных площадок по проектной и исследовательской деятельности учащихся, образовательных учреждений из других регионов Российской Федерации, сотрудники институтов-организаторов проекта и приглашенные специалисты – деятели культуры, искусства, науки, философии (всего более 110 человек). Для чтения и анализа им были предложены малоизвестные сказки Андерсена – «Кое-что», «Капля воды», «Калоши счастья» и «Девочка со спичками» – в разных контекстах с последующей их оригинальной интерпретацией, а на самой сессии шла работа с текстами – в группах и на пленумах.

Были организованы творческие мастерские: философские идеи Андерсена, психология его героев, драматургическая интерпретация и художественная иллюстрация, а также литературное творчество по мотивам его произведений.

Я выбрал эти сказки как наименее известные, чтобы нельзя было пользоваться общепринятыми оценками. Лучшей сказкой, чтение которой неизменно вызывало слезы, стала «Девочка со спичками». Второй – с тем же смыслом и фактически с той же главной идеей, но с привнесением, по меньшей мере, еще двух интересных идей, – я выбрал «Кое-что». В большой и потому сумбурной сказке «Калоши счастья» можно было откопать все, что угодно. Абсолютно «прозрачную» (с моей точки зрения) сказку «Капля воды» я выбрал лишь потому, что ее долго изучали педагоги и дети школы № 524, найдя в ней что-то «очень важное» для себя. Удивительно, что, несмотря на большой интерес к сказкам Андерсена вообще и к этой сказке в частности, группа без объяснения причин «растворилась» на этапе подготовки к выездной сессии, а их любимая «Капля…» досталась для чтения другим школьным коллективам.

В первый день первая же выступавшая группа из школы № 15 раскололась на две позиции: одни на первое место ставили «Девочку со спичками», вторые – «Каплю воды». Выбор отражал ценностные ориентации: либо жить по совести, сострадая и любя слабых и нуждающихся, – либо делать карьеру, живя по правилу «человек человеку волк».

Здорово прошли всю дистанцию пятиклассники ЦО № 1678. Первое выступление на пленуме сопровождалось потоками слез, но держались они твердо и уверенно отвечали на вопросы, затем активно работали в философской мастерской, оригинально усилив самого автора – к слабой «Капле…» приделали отличный конец, после чего она приобрела новый смысл. Злого волшебника, проводящего эксперименты над микробами в капле воды, ждала расплата: из капли воды появляется рука, хватает колдуна за шкирку и забирает его к себе – экспериментатор стал «подопытным кроликом» своего эксперимента. В последний день они написали печальную сказку про слепого музыканта, нарисовали по мотивам своего произведения картину (замечу в скобках: после таких сессий у меня сложилось впечатление, что к одиннадцатому классу дети тупеют).

Любопытно проявились и пятиклассники школы № 200. Вначале на первое место они поставили «Кое-что». Но не потому, что в сказке действовали хорошие люди, а из-за бездельника-резонера, который в своей жизни ничего не сделал, а только критиковал других. И после смерти, стоя перед входом в Рай, не стал поправлять ангела, а лишь подумал, что эту речь сказал бы куда лучше, не понимая смысла сделанного замечания. Андерсен же говорит: «Но и то, что он промолчал, было для него уже кое-что!» Интересно, что дети полностью воспроизвели и позицию, и способ жизни резонера. Получив на первом выступлении изрядную дозу критики, они, улучшая сказку, отправили резонера делать добрые дела, чтобы тот смог, наконец, попасть в рай. Они воплотили душу резонера в тело мальчика, отнявшего туфлю у девочки со спичками. Внимание – начинаются добрые дела: мальчик дарит босой, замерзающей девочке со спичками яблоко. Наверное, чтобы не так горько было умирать! При этом резонер с надеждой смотрел на небо, а дети – в зал. Может быть, если бы Андерсен смог, он бы, вздохнув, повторил: «И это для них уже было кое-что!»

А если серьезно, смысл такой работы в том, чтобы дети в созданной ситуации проявления разных жизненных позиций, может быть, впервые в жизни осознали ими занимаемую позицию. Через разные оценки увидели бы ее достоинства и недостатки, сильные и слабые стороны, и начали ее развивать в соответствии со своими смыслами и ценностями. Так, в частности, на третий день после жестокой дискуссии «социальных карьеристов» и стремящихся жить по совести и любви к людям, дети, занимавшие первую позицию, серьезно скорректировали средства достижения успеха. «Закачались» и их жизненные цели.

Но я не буду преувеличивать серьезность такой корректировки: 4 дня – слишком незначительный срок, чтобы всерьез конкурировать с воспитанием в семье, в школе, на улице. Главное, все же, в осознании ребенком занимаемой им личностной позиции, в понимании ее жизненной перспективности, а самое существенное – в тождественности себе самому…

Сейчас я руковожу двумя лабораториями – в Институте стратегических исследований РАО и в НИИ инновационных стратегий развития общего образования ДО Москвы.

Кузнецов Андрей Анатольевич (1965 г.р.)

Впервые с методологией и ОД играми я встретился в 1989 г. первокурсником истфака Куйбышевского пединститута: преподаватель психологии С.И. Гудзовский, в то время активный участник методологических семинаров, привлек меня к игротехнической работе в двух проводимых им ОДИ. Я уже не смогу точно восстановить их тематику, но одна из них прошла в пионерлагере под Самарой и связана была с проблематикой «воспитания гармонично развитой личности».

Особого пиетета перед «методологией» я тогда не испытывал, интерес же был связан с общей устремленностью моего поколения к «переменам», а методология представлялась мне своеобразным движением «неформалов».

Второе свидание с ней относится к 1990 г., когда тот же Станислав Игоревич пригласил меня поучаствовать во «взрослой игре» В.М. Цлафа. Меня увлекла интеллектуальная изощренность «настоящих методологов», но покорило совсем другое – в провинциальном городе меня, рядового студента, методологи подвигали взяться за решение проблем развития всей страны, хотя «ответственными за страну» их никто не назначал. Понимание, что в мыследеятельности нет начальников, что в этом пространстве сомасштабность человека миру зависит от него самого, от его способности ухватить в мысли, в понятиях тот или иной фрагмент реальности, – вот что стало для меня откровением.

И одной из самых важных в моей жизни точек «перехода» стала встреча с Г.П. Щедровицким на игре, заказанной в том же году Тольяттинским политехническим институтом. Там я увидел всю команду будущих «главных тольяттинских» методологов: А. Зинченко, С. Крайчинскую, Ю. Луковенко, В. Никитина.

Игротехником в нашей («студентов») группе был парадоксальный Юрий Луковенко, который, несмотря на все мои протесты, буквально вывел меня к доске с невероятно сумбурным докладом о «чистом содержании образования». Разумеется, меня публично высекли участники игры, а спас Георгий Петрович, чье харизматическое обаяние произвело на меня сильное воздействие еще в ходе его установочного доклада. Однако короткое личное общение с ним у доски и эксклюзивный урок рефлексии ни с чем не сравнимо, и с того момента образ ГП стал для меня образцом, как я сказал бы сегодня, «совершенного человека». Тогда-то и случилось принятие мною принципов рефлексивного и проектного отношения к деятельности как основы для осмысленного и ответственного подхода к любому делу.

На той игре произошло еще одно событие. Гудзовский в своем докладе обвинил методологов в игнорировании нравственного аспекта жизни: не приведет ли путь методологической рационализации, спрашивал он, к абсолютному произволу над человеческим материалом, к верхоглядству над всеми «непосвященными». И что-то в последовавших обсуждениях побудило меня отделить ГП от его же сообщества, а вопрос о соотношении гуманитарности и технической изощренности и сейчас остается для меня вопросом, над которым я размышляю по ходу своей деятельности.

Под влиянием методологии была сформулирована тема моей дипломной работы «Психотерапия как социокультурный феномен»; в этом моем первом исследовании я открыл для себя Мишеля Фуко и мир современной европейской мысли.

Сразу же после получения диплома (1993 г.) я стал преподавателем истории Международной Академии бизнеса и банковского дела в Тольятти, проект которой годом раньше начала разрабатывать большая группа методологов во главе с А. Зинченко. Никогда – ни раньше, ни позже – я не был участником такой интеллектуальной и коммуникационной плотности, такого эмоционально-творческого подъема. К периоду становления Академии как учебного учреждения нового типа относится мое систематическое методологическое образование, которое ввело меня в область методологической культуры, текстов ГП и других методологов, при этом я испытал огромное влияние А.П. Зинченко и В.А. Никитина.

В 1993-1998 гг. я участвовал в разработках методологической концепции гуманитарного образования и проектировании новых учебных курсов – «Историко-культурное сопровождение проектных работ», «Историческая аналитика», «Культурология и культуротехника», «Историография для управленцев» и др.; тогда же руководил кафедрой гуманитарных дисциплин Академии. Под влиянием Владимира Африкановича, которого считаю своим непосредственным учителем в методологии, взял тему методологии истории и культуры, которую разрабатываю уже почти десять лет.

С тех пор мною написано около 20 статей и два учебника («Историческая аналитика» и «Практикум по культурной антропологии»), проведено диссертационное исследование по теме «Историческая культура управленца»; получив достаточно большой опыт педагогического и организационного консультирования в ряде учебных заведений Тольятти, сегодня я преподаю историю и культурологию в Тольяттинской академии управления. Последние несколько лет занимаюсь философско-антропологической проблематикой («Антропология постисторизма и антиисторизма»), стараюсь быть в курсе последних новинок методологической прессы. Среди методологов, которые наиболее близки мне по духу и тематике, выделю О. Генисаретского, В. Никитина и С. Смирнова.

К собственно методологическому сообществу, несмотря на близкий контакт с методологами, себя не отношу, хотя не считаю его закрытым клубом для сверхрафинированных интеллектуалов. Значимая для меня методология ─ это духовная школа ГП, принципы, которые он сформулировал и воплотил в своей жизни.

Ланганс Елена Геннадьевна (1960 г.р.).

Первая встреча с методологией в лице Г.П. Щедровицкого произошла где-то году в 86-м. Пригласили его в наш политехнический институт мой товарищ по философскому факультету Владимир Кондрашкин и Виктор Христенко, которые в ту пору трудились в лаборатории деловых игр, побывали на ОДИ и некоторое время вели семинар, где читался и обсуждался «кирпич».

По легенде, на трапе самолета кто-то рассказал Георгию Петровичу, что Челябинск – это город потомков вохровцев и зэков. Этот анекдот имел последствия. Выступление ГП вызвало скандал: все приличные преподаватели и сотрудники института были возмущены. Что именно говорил он, я уже не помню – что-то про игры и методологию. Вроде бы все вполне нейтрально, но аудитория постепенно накалялась. А мне было весело, я понимала, что Георгий Петрович слегка задирает публику. У него получилось. На следующий день в партком института выстроилась очередь из жалобщиков. Ректор отреагировал адекватно: Г.П. Щедровицкому запретил впредь появляться в политехе, а всем сотрудникам – участвовать в ОДИ. Так что когда Кондрашкин получил следующие приглашения на игры, поехали сначала Андрей Реус, а затем я.

К тому времени я пару лет преподавала марксистко-ленинскую философию в музыкальном училище, куда попала через райком партии, иначе на работу не брали. Секретарь по идеологии весьма серьезно предупредил меня об ответственности дела воспитания молодежи вообще и богемной молодежи в частности. В общем, мне предстоял ну очень долгий путь «до рассвета». Такими словами отвечал один из преподавателей УрГУ (где я училась) на вопрос студентов, почему в стране все так абсурдно устроено: «перед рассветом всегда темно», цитировал он старую поговорку.

Конечно, на игре я испытала потрясение. Жизнь по содержанию, т.е. уход в чтение умных книжек, была моей давным-давно. Но работа по содержанию, как бы творчество, которое происходит на глазах, ad hoc, совершенно загипнотизировала меня. Этому на философском факультете нас не учили! Думаю, не учат и сейчас. Это был Театр Мышления и в смысле подлинности, и в смысле зрелищности.

Далее все складывалось стандартно. После участия в нескольких играх, я вошла в игротехническую команду ГП, увы, его последнюю команду. Затем по приглашению Александра Зинченко и Светланы Столяровой работала в Академии Бизнеса и Банковского дела в Тольятти (ныне Тольяттинская Академия Управления). Потом был большой перерыв.

Сейчас преподаю философию опять же богемной молодежи, возобновились контакты с Тольятти. И до сих пор отвечаю на те вопросы, которые ставил Георгий Петрович, которые ставят его тексты. Тем и движима «по содержанию». Что касается перспектив СМД методологии, то, на мой взгляд, обсуждать их с полным основанием мог только один человек. Он же и задал перспективы очень многим людям и всему методологическому движению в целом.

Левинтов Александр Евгеньевич (1944 г.р.)

Вот уже два года, как я вернулся в Россию. Походил по разным тусовкам, семинарам и акциям, с грустью и оторопью обнаруживая повсеместное и фронтальное омертвление методологии. И ладно, если бы дело было только в том, что она нашла себе применение в политике, властных и бизнес структурах, – это удручило бы только методологического ригориста. Самое паскудное – методологи из числа тех, кого я успел повидать и услышать, перестали производить идеи и смыслы. Сохранив мудреную и весьма поэтическую ( = безответственную) риторику и даже еще более поднаторев в пафосных формах и фигурах речи, они просто тырят мелочь по карманам европейских и американских исследователей, философов, экономистов, консультантов. Эти методологи ввели новое – вокальное – право, по праву удерживания микрофона. Если бы они хотя бы ссылались на обворованные авторитеты (были бы тогда эрудитами, компиляторами, начетчиками), а то ведь просто: «я думаю, что…» – земля имеет форму шара, газы при нагревании расширяются, власть призвана охранять существующий порядок вещей.

Лишь по перифериям и провинциям методологического сообщества еще сохраняется честность ума и совести.

А тут еще такая невосполнимая и горестная потеря – умер Гена Копылов. Это не могло не заставить нас, тех, с кем он часто был в одной игротехнической команде, задуматься о перспективах существования методологии и игротехники и нашего пребывания в этих рядах, смысла пребывания.

И мы решили собраться старой командой, распавшейся и развалившейся в пору «безлюдных игр» где-то в 1993-94 годах. Приехали все, кто был зван: Владимир Лобанов, Александр Балобанов, Василий Богин, Ольга Чернова, Лариса Елисеева, Наталья Рыбалкина, Виктор Павлов, Владимир Гальцев, Роман Максишко, Макс Ойзерман, Игорь Злотников, Антонина Ростовская, Евгений Доманский. Заочные участники – Ирина Тарасова и Сергей Островский, живущие в Америке, Марина Сиова, молодая сотрудница Академии народного хозяйства – свидетель от нового поколения, больше нам свидетелей не надо было. Мы хотели понять и увидеть: сможем ли мы, спустя почти полтора десятилетия, вновь стать командой, вопреки возрасту, обстоятельствам и «красному» смещению, разбрасывающему нас – как галактики – по миру.

Игра проходила в пансионате бывшего Министерства морского флота «Монино».

Я привез с собой изданную в 2000 году «Игру», где глава «Проходной дом» полностью посвящена этому пансионату.

Здесь в феврале-марте 1983 года проходила памятная многим ОД игра с Союзморниипроектом. Во многом та И-22 была дебютом и боевым крещением для Сергея Попова, Гены Копылова, Юрия Громыко, Сергея Наумова, для многих других, кто скоро стал гордостью движения.

Я читал собственные строки, озирался по сторонам и удивлялся – ничто не изменилось: те же обшарпанные стены, те же текущие краны и узкопленочные койки с загрубевшими от беспощадной эксплуатации и еще более беспощадной нестирки байковыми одеялами зрелого социализма, тот же бильярд с варикозными киями и кариесом шаров, в меню столовой – все те же незабвенные щи и каши, в баре водка – почти без наценки, за стойкой портье – родное советское хамство. Нищенские цены и еще более нищенское обслуживание. И только телефон-автомат, так упорно не работавший все те давнишние годы, бесследно исчез в одной из судорог приватизации.

Восхитительное ощущение попадания в машину времени было у всех: в Монино прошло большинство игр нашей команды, которых набралось несколько десятков.

И если мы, мужчины, явно постарели, заматерели и обуглились, то женщины – на удивление – остались прежними. Во всем.

Это была очень странная игра: без нападений и наскоков, в залоге искреннего желания понять и в понимании друг друга с полуслова, в необычайной и какой-то даже радостной дисциплине и соблюдении регламентов, в том, что каждая тема и каждый установочный тезис разворачивался в коммуникации до исчерпывающей полноты и широты смыслов.

Игра называлась «ПОИСКИ СЕБЯ В ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ (памяти товарища)». Не стоит пересказывать и останавливаться на всех темах обсуждения, ходе и результатах игры – ничего эпохального и достойного быть удержанным в веках всем человечеством там не произошло – только нами и для нас.

Ничего всемирно-исторического.

Произошло другое.

Мы вернули себе взаимное доверие и самоуважение.

Мы смогли, напрягая все ресурсы самоиронии, произвести масштабирование себя и своей ситуации.

Мы вернулись в мир искренности на грани откровенности.

Мы хотя бы ненадолго вынули себя из «рыночной» экономики, «рыночности» нравов и отношений. Мы поняли себе цену и поняли, что для этого вовсе необязательно быть продажными. И каждый боролся за символизм своего существования, за свое достоинство, не обижая и не унижая своего соседа и товарища. И каждый оценил пройденный им путь и путь, который предстоит пройти.

Игра не прошла – пролетела.

Когда все это, невероятное и ошеломляюще свежее пронеслось над нами, мы увидели свои перспективы и возможности – огромные, бесконечные и манящие.

И далее потянулись длинные шлейфы и обозы надежд и предстоящих дел.

И я почувствовал себя наконец-то вернувшимся на родину, а все мы почувствовали свое возвращение в игру.

Если это была последняя игра в нашей жизни, если это была смерть игры для нас, то это была возвышенная смерть. И, конечно, никто не хотел вот просто так – умирать, а потому игра никак не могла кончиться: все уже разъехались по домам, но вновь стали встречаться, звонить и писать друг другу…

Левинтов Александр Евгеньевич (1944 г.р.)

Вот уже два года, как я вернулся в Россию. Походил по разным тусовкам, семинарам и акциям, с грустью и оторопью обнаруживая повсеместное и фронтальное омертвление методологии. И ладно, если бы дело было только в том, что она нашла себе применение в политике, властных и бизнес структурах, – это удручило бы только методологического ригориста. Самое паскудное – методологи из числа тех, кого я успел повидать и услышать, перестали производить идеи и смыслы. Сохранив мудреную и весьма поэтическую ( = безответственную) риторику и даже еще более поднаторев в пафосных формах и фигурах речи, они просто тырят мелочь по карманам европейских и американских исследователей, философов, экономистов, консультантов. Эти методологи ввели новое – вокальное – право, по праву удерживания микрофона. Если бы они хотя бы ссылались на обворованные авторитеты (были бы тогда эрудитами, компиляторами, начетчиками), а то ведь просто: «я думаю, что…» – земля имеет форму шара, газы при нагревании расширяются, власть призвана охранять существующий порядок вещей.

Лишь по перифериям и провинциям методологического сообщества еще сохраняется честность ума и совести.

А тут еще такая невосполнимая и горестная потеря – умер Гена Копылов. Это не могло не заставить нас, тех, с кем он часто был в одной игротехнической команде, задуматься о перспективах существования методологии и игротехники и нашего пребывания в этих рядах, смысла пребывания.

И мы решили собраться старой командой, распавшейся и развалившейся в пору «безлюдных игр» где-то в 1993-94 годах. Приехали все, кто был зван: Владимир Лобанов, Александр Балобанов, Василий Богин, Ольга Чернова, Лариса Елисеева, Наталья Рыбалкина, Виктор Павлов, Владимир Гальцев, Роман Максишко, Макс Ойзерман, Игорь Злотников, Антонина Ростовская, Евгений Доманский. Заочные участники – Ирина Тарасова и Сергей Островский, живущие в Америке, Марина Сиова, молодая сотрудница Академии народного хозяйства – свидетель от нового поколения, больше нам свидетелей не надо было. Мы хотели понять и увидеть: сможем ли мы, спустя почти полтора десятилетия, вновь стать командой, вопреки возрасту, обстоятельствам и «красному» смещению, разбрасывающему нас – как галактики – по миру.

Игра проходила в пансионате бывшего Министерства морского флота «Монино».

Я привез с собой изданную в 2000 году «Игру», где глава «Проходной дом» полностью посвящена этому пансионату.

Здесь в феврале-марте 1983 года проходила памятная многим ОД игра с Союзморниипроектом. Во многом та И-22 была дебютом и боевым крещением для Сергея Попова, Гены Копылова, Юрия Громыко, Сергея Наумова, для многих других, кто скоро стал гордостью движения.

Я читал собственные строки, озирался по сторонам и удивлялся – ничто не изменилось: те же обшарпанные стены, те же текущие краны и узкопленочные койки с загрубевшими от беспощадной эксплуатации и еще более беспощадной нестирки байковыми одеялами зрелого социализма, тот же бильярд с варикозными киями и кариесом шаров, в меню столовой – все те же незабвенные щи и каши, в баре водка – почти без наценки, за стойкой портье – родное советское хамство. Нищенские цены и еще более нищенское обслуживание. И только телефон-автомат, так упорно не работавший все те давнишние годы, бесследно исчез в одной из судорог приватизации.

Восхитительное ощущение попадания в машину времени было у всех: в Монино прошло большинство игр нашей команды, которых набралось несколько десятков.

И если мы, мужчины, явно постарели, заматерели и обуглились, то женщины – на удивление – остались прежними. Во всем.

Это была очень странная игра: без нападений и наскоков, в залоге искреннего желания понять и в понимании друг друга с полуслова, в необычайной и какой-то даже радостной дисциплине и соблюдении регламентов, в том, что каждая тема и каждый установочный тезис разворачивался в коммуникации до исчерпывающей полноты и широты смыслов.

Игра называлась «ПОИСКИ СЕБЯ В ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ (памяти товарища)». Не стоит пересказывать и останавливаться на всех темах обсуждения, ходе и результатах игры – ничего эпохального и достойного быть удержанным в веках всем человечеством там не произошло – только нами и для нас.

Ничего всемирно-исторического.

Произошло другое.

Мы вернули себе взаимное доверие и самоуважение.

Мы смогли, напрягая все ресурсы самоиронии, произвести масштабирование себя и своей ситуации.

Мы вернулись в мир искренности на грани откровенности.

Мы хотя бы ненадолго вынули себя из «рыночной» экономики, «рыночности» нравов и отношений. Мы поняли себе цену и поняли, что для этого вовсе необязательно быть продажными. И каждый боролся за символизм своего существования, за свое достоинство, не обижая и не унижая своего соседа и товарища. И каждый оценил пройденный им путь и путь, который предстоит пройти.

Игра не прошла – пролетела.

Когда все это, невероятное и ошеломляюще свежее пронеслось над нами, мы увидели свои перспективы и возможности – огромные, бесконечные и манящие.

И далее потянулись длинные шлейфы и обозы надежд и предстоящих дел.

И я почувствовал себя наконец-то вернувшимся на родину, а все мы почувствовали свое возвращение в игру.

Если это была последняя игра в нашей жизни, если это была смерть игры для нас, то это была возвышенная смерть. И, конечно, никто не хотел вот просто так – умирать, а потому игра никак не могла кончиться: все уже разъехались по домам, но вновь стали встречаться, звонить и писать друг другу…

Левицкая Ирина Анатольевна (1952 г.р.)

Как и какими словами в кратком тексте описать попадание в другой мир? Но ты туда попал, тебе там понравилось, и ты пытаешься понять, как это произошло и что изменило в твоей жизни. Стройную логическую цепочку сложить не получается. Возникают различные

фрагменты картины, так как саму картину, всю одновременно, представить сложно. Однако,

начав размышлять над текстом, я для себя зафиксировала следующую вещь: мне в жизни свезло как минимум дважды. Во-первых, с родителями, которые поддерживали, помогали, давали силу, но это отдельная тема. Во-вторых, свезло, когда я познакомилась с Г.П. Щедровицким, но это я поняла не сразу, а по прошествии нескольких лет, и благодарю Бога за то, что это произошло. В жизни, наверное, все происходит не случайно. Но тогда, в 1987 г., когда я впервые увидела и услышала Георгия Петровича, я этого не знала. А к тому моменту у меня начался период некоторого скептически-ироничного отношения ко всякого рода учебам, лекциям и т.п. Скепсис вызывало содержание этих мероприятий. К тому времени я хотя и была молодой, но уже защитила кандидатскую диссертацию, преподавала в ВИПК на кафедре экономики, отучилась на нескольких курсах повышения квалификации в Москве, в том числе в АНХ при Совмине СССР. Прослушала лекции многих известных экономистов (Абалкина, Аганбегяна и др.) И эти мероприятия наводили на меня смертельную скуку, так как в них переливалось из пустого в порожнее одно и то же.

И вдруг в рамках очередной учебы по активным методам обучения декан «загоняет» нас в обязательном порядке принять участие в какой-то ОД игре, которую будет проводить какой-то Гэ.Пэ.Щедровицкий с коллективом. Ну опять, подумалось мне, будут мучить для «галочки». Больше всего возмущало, что начать мы должны были в воскресенье вечером. Вот еще новости придумали. Но был подписан приказ со списками участвующих, и отвертеться было невозможно. Мы с одной из коллег пришли и сели подальше на галерку, чтобы можно было поболтать и почитать.

И вот началось. Выходит невысокого роста человек с лицом древнегреческого философа и начинает говорить. И все – меня сразу зацепило. Зацепило сначала на уровне энергетики. Эта встреча и вся игра дала начало многим изменениям в моей дальнейшей жизни и деятельности.

Эта игра втянула и породила большую «гвардию» калининградских игротехников, «игроделов» и псевдометодологов, которые, не понимая пока содержания, схватывали форму, но представленная там мощь мысли настолько была притягательна, что людям хотелось к этому приобщиться. Потом через год была И-60, в которой участвовало больше 600 человек! И это было просто непередаваемо. Я тогда много чего не понимала, но когда ГП запускал, удерживал, управлял процессами с такой огромной массой людей, это просто была фантастика. Весь зал превращался в огромную мегамашину. После этого я стала выкраивать в своем учебном расписании свободное время и ездить на некоторые игры и семинары Георгия Петровича, приобретала ксерокопии лекций,

узнала многих членов сообщества. В1990 г., получая второе высшее образование в Москве, постоянно посещала параллельно два семинара: один – ГП на Курсовом переулке, другой – Петра Георгиевича в Доме кино. Было интересно сравнивать обсуждения на этих семинарах, как по подходам, так и по содержанию обсуждаемых тем.

Конечно же, Георгий Петрович был настоящим Учителем. Учителем с большой буквы. Он мог, обсуждая сложные темы, рассказать какую-нибудь байку, которая упаковывала эти сложные рассуждения так, что ты вдруг – «чпок» – и врубался в это сложное содержание. Еще он умудрялся следить за последствиями и чтобы кто-нибудь не улетел и не снесло крышу. У меня самой была такая ситуация. Я по профессии экономист, выращенный на советских парадигмах этой деятельности. И когда обсуждались темы экономической системы, у меня начинались странные эффекты. Это позже я поняла, что парадигма моего тогдашнего представления столкнулась с иной парадигмой, и поднятая рамка всего того нового содержания не могла быть охвачена моими представлениями об этом.

Ночью я спала в каком-то полубредовом состоянии. Голова раскалывалась. Она пыталась вместить все, что услышала, но не могла. Создавался такой эффект, как у кастрюли с тестом. Казалось, что мозги вот сейчас вылезут из головы и перельются через край. Георгий Петрович, видимо, увидел такое мое состояние. Он подошел ко мне и говорит: «Ирочка, Вы что, хотите в Кащенко попасть?» Я говорю: «Не хотелось бы». Он: «Скажите, Вы могли бы съесть за один раз и в короткое время очень большой торт?» Я: «Нет, не могла». Он: «Вот-вот, заворот кишок будет. А если растянуть на достаточно большой период времени и порезать на кусочки?» Я: «Тогда смогла бы». Георгий Петрович: «Вот так и с новыми знаниями. Надо уметь их освоение разделять и распределять по времени. Тогда и крыша не поедет».

Мне кажется, что для него в тот период деятельности кружка было важно втягивание и пропускание через различные формы (игры, семинары, лекции и др.) новых, разных людей, которые смогут нести на себе то содержание, которое вырабатывалось в процессе обсуждений. Это был выход из узкого круга в широкий. И в этом смысле это был эксперимент. Неслучайно, наверное, обсуждалась тема КМД, а также «Эксперимент и экспериментирование». Это как птенцы, которые вылупляются в гнезде, а затем разлетаются в разные стороны. При этом я думаю, что ГП прекрасно понимал, что птенцы разные. Для меня и, полагаю, для многих важно было то, что гнездо хорошее. Время подтвердило, что многие, кому тогда «поставили голову», смогли за счет этого занять достойные социальные и профессиональные позиции.

У меня еще тот период, а также последовавший после начала «массовизации» деятельности кружка, ассоциируется с христианством. Как и там, сейчас появились «Евангелия» от X, Y, Z и др., а также различные ответвления и интерпретации. И это нормальный жизненный процесс. Кто-то взял из методологии техники, кто-то – методы, кто-то – схемы, кто-то – куски содержания, кто-то – подход. Для меня важно, что в результате деятельности кружка, игрового движения возник достаточно большой клуб людей, которые связаны в один, хоть и разноликий, мир со своим языком и понятийным аппаратом. Людей, которые знают и помнят, что они – птенцы одного гнезда, выпускники одной школы, которые способны обсуждать и продвигать самые сложные темы.

Очень трудно в кратком формате (во всяком случае, для меня) описать столь многогранный процесс и одновременно объект, как методологическое движение.

Еще для меня одной из важных тем была тема понимания. «Понимающий всегда прав» – говорил ГП, а также – что понимание является неотъемлемой интеллектуальной функцией человека, и еще о том, что пониманию можно и нужно обучаться. А еще –

самоопределение, коммуникация, рефлексия. И это есть непременные условия становления человека. Для меня это были каждый раз новые открытия. И начинаешь себе задавать

невероятно сложный вопрос – что же такое человек. А еще схематизация… Я уже, объясняя что-то или размышляя, не могу не рисовать схемы. И еще, и еще, и еще…

В завершении могу сказать одно: попадание в методологическое движение, конечно же, не сделало меня методологом. Но открыло новые возможности в познании себя и окружающего, позволило начать снимать шоры. И время, когда это происходило было просто потрясающее, люди, с которыми довелось познакомиться,– удивительные. Одним словом, здорово, что мне свезло и я оказалась в нужное время в нужном месте.

Лобанов Владимир Викторович (1956 г.р.)

Через одноклассника я входил в обширную компанию физтехов (сам после 4-х лет в Горном и 3-х в Институте управления закончил Литературный институт). По тогдашним обычаям мы обменивались литературой, информацией, где что происходит, так я узнал о методологическом семинаре. Кроме того, мы выпускали рукописный журнал «Дилетант». Посещали семинары Бестужева-Лады и др. Однажды я забрел на семинар методологов на Моховой. Посидел, послушал, не зацепился. В каком году, не помню, но в древнем.

Много позже в своей же компании узнал об играх, И. Задорин порекомендовал мне съездить, посмотреть своими глазами. Так я попал на игру к А. Левинтову. Это была большая удача для меня. Во-первых, сама игра: она была мне органична и очень эффективна как практика образования, а именно образование было тогда моим главным интересом и занятием. Во-вторых, Александр Евгеньевич в конце игры предложил мне поработать в его команде. А в-третьих, именно его манера работы (это выяснилось после того, как я побывал на играх других лидеров) оказалась для меня хороша.

Так я вошел в игротехническое сообщество, где понимание методологии, владение хотя бы базовым курсом было знаком качества твоей игротехнической квалификации и даже лично тебя самого. Съездил на конкурс С. Попова в Питер, после которого был приглашен и на игры игротехником, и на семинары учеником. При всем известном занудстве, было безумно интересно. Кроме того – важно для меня, поскольку я ринулся в эту деятельность и игротехничил напропалую. Хотелось получить квалификацию, хотелось понять. Важно было мочь ответить…

… тем, с кем я работал как игротехник;

… тем, кто меня пригласил и облачил полномочиями;

… самому себе, что я здесь делаю (помимо заработка)?

Наиболее остро передо мной как игротехником стоял вопрос, звучавший примерно так: «ты, умник, сам-то можешь что-нибудь сделать, кроме анализа своих действий и копания в своей жизнедеятельности»? Постепенно этот вопрос привел к выходу из игротехнической жизни, после чего я наломал дров, наделал долгов, но таки построил бизнес с нуля. В этом году моей фирме десять лет.

Менее остро стоял вопрос об отношениях с методологией. Я как-то двигался в рамках игр и семинаров С. Попова до момента, который помню очень хорошо.

Семинар (на Цветном бульваре). Я уже не могу дольше быть слушателем, я понимаю, что говорится, я могу выйти и проделать мыслеречевые движения так, что не буду сметен, как крошка со стола. Но все мои попытки продумать выступление так, чтобы вписаться в обсуждаемое, не начать нести несусветицу, и в то же время ухватить и выразить то, что меня реально интересует, приводят к пониманию, что это невозможно. И что я не случайно не зацепился когда-то на методологическом семинаре в исторически былые времена. Пользуясь интересным понятием М. Мамардашвили – я не апропо тогда и там. И это открытие поставило вопрос о выходе из деятельности.

В отношениях с самим собой вопросы стояли совсем не остро, но и не объедешь... Меня вели два сюжета. Помимо собственно образовательного процесса (вновь везение с Левинтовым: в его команде была идеальная в этом плане ситуация), мне важно было построить понятие образования, чтобы осмысленно двигаться в этом сюжете. В качестве заключительного аккорда я провел в Калининграде пятидневный семинар с директорами школ по понятию образования. На пятый день у меня самого стало появляться какое-никакое видение... Через небольшое время в нашей физтеховской тусовке я объявил, что закончил свое образование. Был, естественно, предан обструкции. Услышал много интересного про образование, про себя и т.д. Но я тогда был борзым игротехником – не прошибешь. Завершение интереса к образованию как к понятию и как к процессу в себе тоже поставило вопрос о том, что пора завязывать с игротехникой.

Итак, все сходилось к тому, что как бы ни была притягательна игротехника, а пора уходить. Тем более, что сама она становилась на глазах не апропо – жизнь уже ставила на ребро всех без нашего игротехнического вмешательства.

Максим Ойзерман посетовал, что на играх времен игротехнического шабаша не уделялось внимания психологической поддержке людей заказчика. Присоединяюсь, добавляя, что и защите самих игротехников не уделялось никакого внимания. Игротехника –инструментарий обоюдоострый. Декларации о необходимости личных целей на игру быстро ушли в корзину, и все чаще стали встречаться обезумевшие игротехники, подсевшие на ситуацию явного коммуникативного преимущества, ничем не подкрепленного, ничем не осмысленного, кроме заработков и почесывания собственной паранойи. Я ушел, когда еще все работало, но было очевидно, что вместо ОДИ становятся нужны тренинги, для проведения которых нужны не игротехники, а специалисты; что нужны эксперты, в каковом качестве игротехники выступать не могут; что теперь уже распредмечивание не продвигает людей, а люмпенизирует; что наступает время технологий и личной искусности и т.д. Боюсь, что игротехническое движение схлопнулось просто потому, что перестали заказывать и платить, а это есть оценка рефлективных и мыслительных возможностей.

Еще с одной оценочной ситуацией, на этот раз через вопрос «что ты делаешь?», я столкнулся недавно. Нас, коллег-предпринимателей в профильной ему сфере, собрал министр субъекта РФ. По тому, как он вел, мне стало ясно, что он побывал на играх, а по другому признаку я понял, кто именно из методологов его натаскивал, Я, признаться, получил удовольствие и от того, что он говорил на нашем языке, и от самого факта встретить такое среди государевых людей. Но организация, которую он возглавлял, когда общался с методологом, и которую курирует и поныне, представляет собой очень мощную машинку по распилу бюджета (точка!..). В последнем разговоре с Левинтовым возник тезис, что игротехника уместна только в сфере образования.

Когда в свое время я почувствовал монотонность работы в позиции игротехника, сфокусировал внимание на позиции автора/ведущего игры, теоретически методолога. И наткнулся на неизбежное лукавство. Есть как минимум два вопроса, которыми несложно опрокинуть игротехника, не говоря уж про неофита: «с чего ты это взял?» и «ты как кто тут?». Эти вопросы требуют времени на анализ и рефлексию, а игра-то проходит в режиме реального времени. Ведущий неизбежно принимает решения и совершает действия «от живота», по тому, как ему запричудилось… И в лучшем случае к вечерней рефлексии он задним числом сможет ответить на «проклятые» вопросы, что, собственно, и отличает принципиально игру от методологического семинара, на котором культивируется искусство «стоп» – ни шагу поперед рефлексии. Таким образом, ведущий игры методологом является только теоретически. Или по званию. Имею в виду частое несовпадение в армии звания с должностью. В армии это нормально, в методологическом сообществе – пошлость.

Комментарий А. Левинтова:

Лукавство распространяется и на всю методологию. Мышление предполагает отказ от субъектности, поскольку мысль возникает в коммуникации между субъектами, а не в них самих. Мышление и коммуникация – самая демократическая форма человеческого существования. Однако в практике методологии я не ни разу не встречал добровольного отказа от авторства в пользу коллективной мыследеятельности, при этом постоянно сталкивался с ожесточенной и непримиримой борьбой эгоизмов за лидерство, приоритет и авторство, даже спустя двадцать лет после разрыва отношений. Методология – это авторитарные деспотии под знаменами коллективизма и демократии. С этической же точки зрения, пользуясь понятийным рядом Лефевра, методологи – типичные герои второй (нехристианской) этической парадигмы, призывающие остальных к святости в первой парадигме.

Я провел три игры и почувствовал, что наигрался. А заделавшись предпринимателем, столкнулся с тем, что игротехнические навыки системно приводят к дорогостоящим ошибкам, и был вынужден прилагать усилия, чтобы избавиться от них. Тем не менее, что-то осталось, и я заметил, что последние год-два сталкиваюсь с агрессивной реакцией на проявления этих игротэатавизмов. Выделил это совсем недавно. Интерпретаций пока нет.

В сухом остатке игротехника дала мне яркий период жизни, образование, развитие склонности и навыков перекатывания понятий по извилинам. Еще не закончил размышлять о беспечности и снобизме – ощущаю дефицит и того, и другого и в себе, и в своем окружении. Свежее увлечение – рассматривать нынешнее время как наступление эпохи постпорнографизма, сменяющей постмодернизм.

Методолог из меня не вышел по одной из двух возможных причин: во-первых, это не мое; во-вторых, методолог, как это понимается последние лет двадцать в сообществе, сформированном-таки играми, всего один. Возможно ли назвать методологами таких отцов-основателей кружка, как Зиновьев или Мамардашвили? Правильно ли называть методологами тех, кто погружался в методологию, уже участвуя в играх? И как относиться к свидетельству М. Ойзермана о том, что Сам признал своим учеником всего одного человека???

Прочтя половину первого тома «ММК в лицах», с удивлением и сожалением ничего на эту тему не обнаружил…

P.S. Удобнее считать, что методолог был всего один. Это означает, что не только он есть методолог, но и методолог есть он. И всякое его действие по определению есть действие методолога.

Лозинг Вячеслав Рудольфович (1956 г.р.)

В августе 1988 года меня назначили директором огромной строящейся школы в городе Кемерово. Мы, группа относительно молодых педагогов, готовились принять новую школу, пытаясь решить задачу, которую сами себе и поставили: сделать образование в нашей школе процессом интересным и эффективным. Ответа на вопрос, как этого добиться, у нас не было, поиски привели нас в декабре 88-го на ОД игру, которую проводил Ю.В. Громыко.

Участие в ней настолько меня поразило, что я помню ее до сих пор в деталях. Помню свои ощущения человека, попавшего в среду, в которой все говорят на русском языке, а он никого не понимает. Помню свое желание выбросить в окно игротехника, который «сознательно» пытался запутать то, что нам казалось очевидным. Помню высказывание В.А. Жегалина: «единица развития, которую вы искали за окном (оказывается, мы этим занимались на игре по образованию?), оказалась в этой комнате». Помню, что всю игру меня преследовало ощущение, что я зайчик из мультфильма, который бодро шагает вперед, выбивая дробь из повешенного на шею барабана, а неведомая сила поворачивает этого зайчика то в одну, то в другую сторону до тех пор, пока зайчик совсем не теряет и ориентацию, и барабан.

На этой игре мы познакомились с Исааком Фруминым, который был в то время уже своим в методологической среде, а через него – с Борисом Хасаном и Виктором Болотовым, которые работали на психолого-педагогическом факультете Красноярского университета, спроектированного методологическим сообществом во главе с Г.П. Щедровицким.

По возвращении с игры началось наше систематическое знакомство с методологической, философской и психологической литературой, поездки в Красноярск, приглашение методологизированных преподавателей Красноярского университета к нам для чтения лекций.

Вторая встреча с методологией, которая меня «погубила» окончательно, состоялась во Владивостоке на игре у Петра Щедровицкого. Там я сделал свой первый доклад, очень, как мне тогда казалось, «содержательный», там же состоялось личное знакомство с Петром и его командой. После чего я начал участвовать во всех его проектах (так продолжалось до 1996 г. включительно), по моему приглашению он несколько раз приезжал в Кемерово и Кемеровскую область читать лекции, проводить семинары и игры.

Я никогда не считал себя методологом, но всегда пытался применить методологические средства в своей организационно-педагогической деятельности. Самостоятельно провел более пятидесяти ОДИ-образных семинаров и управленческих сессий для школьников, учителей и управленцев системы образования Кемеровской области, Алтайского края, Приморья и Северного Казахстана.

Я не был лично знаком с Георгием Петровичем, знаю его по рассказам людей, которые с ним общались, по его текстам, которые, слава Богу, стали регулярно публиковаться, и по надиктованным им воспоминаниям «Я всегда был идеалистом…». Тем не менее, я причисляю себя к сообществу, которое создал Великий Методолог, и благодарен ему и его ученикам за то, что они перевернули всю мою жизнь, сделав ее более насыщенной и полезной.

А школа, в которой все начиналось, недавно отметила свою 16-ю годовщину и продолжает успешно учить детей, построив образовательный процесс на идеях В.В. Давыдова, Г.П. и П.Г. Щедровицких. Я в ней, как и прежде, работаю научным руководителем и продолжаю активно участвовать в решении стратегических задач развития города Кемерово.

Максишко Роман Юрьевич (1964 г.р.)*

- В твоей первой, еще мотопатовской, группе игротехников было несколько подлинно художественных натур: Тоня Ростовская, ты, Тимофей Сергейцев. Пожалуйста, опиши ММК с эстетической точки зрения.

- Вот так вопрос… там, по-моему, про эстетику вообще никто ничего не говорил. Я впервые слышу, что Тимофей Сергейцев – художественная натура. Единственный эстет, которого я там знаю, это – Петя Щедровицкий, но – в своей области. Заковыристый вопрос… не знаю.

- В твоей сегодняшней работе – творчестве и организации работы художников – как-то утилизируется игротехнический и методологический багаж?

- Конечно: с клиентом же надо разговаривать. Очень помогает – выкрутить руки в нужный момент, вправить мозг. А творчество – это в совершенно другом плане. Только коммуникация: беседы, встречи с людьми. В творческом плане мне больше помогает мое первое образование, палеонтологическое, как ракушки заворачиваются – с них и леплю.

- В твоей жизни игротехника сыграла роль мостика между палеонтологией и искусством. А если бы не было этого мостика?

- Я думаю, я пришел бы в искусство быстрее.

- Рома, ты можешь отвечать как-то поразвернутей? Мои вопросы длинней твоих ответов, меня ж как интервьюера со сцены сейчас погонят!

- Вообще-то я искусством занимался и до игротехники, она была шагом в сторону. Но эти вещи я никак не связываю. Да я и уходил из игротехники, чтобы искусством заниматься. Конечно, нельзя сказать, что все прошло мимо и даром. Абсолютно не так: было здорово и в плане личного развития, и в плане знакомства с интересными людьми, понимания каких-то вещей, связей. Но все-таки это в разных слоях находится.

- У тебя остались ли какие-то игротехнические и методологические корни: друзья, воспоминания, убеждения, увечья?

- Друзья остались, очень яркие воспоминания остались. Я часто вспоминаю, особенно, когда с этими самыми друзьями встречаюсь. Перечислять имена? Вот Вы – мой друг. Очень редко, но мы встречаемся нашей первой группой, чаще всего, наверно, с Тоней Ростовской, человеком творческим, может, поэтому и более близким.

Увечья?.. Это все уже давно зализано. Нет, не отложилось. Не было увечий, а раны – зализаны.

- Ты бы хотел вернуться к игропрактике?

- Нет.

- Даже на разик?

- Был момент, когда я очень хотел вернуться, но в качестве игрока, а не игротехника, мне очень-очень хотелось окунуться в игру. Сейчас я совсем другими делами занимаюсь, и ностальгии такой нет. Но я вспоминаю… вот, Вы ж меня спрашивали про воспоминания: конечно, вспоминаю… одно время меня даже считали в нашей группе наиболее рефлексивноспособным. Наверно, та рефлексия продолжается, но вернуться – не хочу. Хотя – с людьми встречаться очень приятно. Вот недавно на дне рождения Попова мне было приятно встретиться со старыми друзьями. Я даже немного опасался, что нам не о чем будет говорить: нет, нашлись темы, прекрасно пообщались. Я думал, что очень далеко ушел, ан нет – человеческое, оно берет верх. Схема – это, конечно, здорово, но человеческое еще лучше.

- Вообще-то мои вопросы иссякли. Давай просто так поговорим.

- Я ж не методолог, вот спеть что-нибудь или слепить, нарисовать – это пожалуйста.

- А что бы ты сам хотел сказать?

- Я что-то не понимаю, к чему это все, все эти вопросы?

- Это – «ММК в лицах», второй том. Первый том – рассказы лиц, признанных членами ММК или считающих себя таковыми. Второй том – рассказы лиц, упомянутых первыми соучастниками. Ты писать отказался, по причине занятости, малограмотности и малокультурности, вот я и беру у тебя интервью, как лицо из первого тома, упомянувшее тебя. А упоминали тебя многие – и Попов и другие.

- Вообще, было в свое время множество мифов. Моя персона – слишком скромная, поэтому мифы обо мне прожили недолго и в виде сплетни: люди пытались реконструировать ситуацию, почему я ухожу. Я и сам толком не знал, зачем я ухожу. Неуютно я себя чувствовал. Наверно, мышление таким, как я, противопоказано. Рассказывали, например, что я, побывав на игре Георгия Петровича, очень сильно его испугался. Ну, Вы же были на той игре в Сваляве, все видели сами… может, действительно, чего-то испугался. Но это не главное было. Главное – я понял, что это не мое. Все гораздо проще, прозрачней и ясней: попытался отойти от одного станка к другому и понял, что мне станки не нужны.

- Игра в Сваляве была в 1988 году, а ты продержался до, примерно, 92-го или 93-го, еще четыре-пять лет.

- Да-да… распредмечивание было очень мощным, а опредмечивания – никакого, и я остался без почвы под ногами. Я ведь попал в методологию практически сразу после университета. Геологический я кончил летом, на работу в Керосинку вышел с сентября. Работа мне сразу не понравилась. Я ради искусства университет хотел бросать, только боязнь армии спасла, доучился все-таки, а эта рутина была явно не для меня.

Когда я уходил из методологии, мне уже и до того было привито отвращение каждодневной ходьбе на работу и исполнению каких-то служебных обязанностей. И, уйдя, я завис в воздухе. Попытался с Петром Щедровицким поработать, с Олегом Алексеевым, с Вами. С Вами было здорово. Мне очень понравилось. Но это я не считаю методологией. Может, я не прав, но – кто знает, что такое методология? Черная дыра, которая всех засасывает, а потом, время от времени, кое-кого выплевывает. И они потом ходят с какими-то представлениями. Мне трудно членораздельно описать методологию, но Ваши игры были неметодологическими. У них и названия были свои: мистический семинар, например. Схематозоиды были похожие, а смыслы – совсем другие, о чем-то метафизическом.

А потом наступил момент совершенно потрясающий: когда я окончательно решил полностью уйти в художники и сказал об этом Вам, кажется, в Новосибирске. Меня потрясла Ваша реакция: Вы собрали игротехников и сказали им: «каждый должен искать и найти свою предметную область существования, и только потом – быть игротехником, иначе все это превращается в безбашенное болтание и манипулирование людьми» и поставили меня в пример другим. Меня именно это и пугало в игротехнике. Я не знал, но ощущал опасность стать манипулятором. Дискомфорт – наиболее правильное слово для моих ощущений тогда. Было неуютно. Люди-то мне нравились – и я с ребятами до сих пор с удовольствием общаюсь, с тем же Пашей Мрдуляшем, Лешей Ожигиным.

- А с такими, как Витя Павлов, Володя Гальцев?

- Ну, они же не методологи. Хотя Витя Павлов – вот кто эстет из эстетов. Он бизнесом занимался, когда успешным, когда не очень, красиво, для самого себя. Это здорово, мне это нравится. Это изыск, но это моему духу близко, понятно, просто и даже приятно. Володя Гальцев – очень близкий мне человек, не знаю, есть ли ответная реакция. Я сожалею, что мы видимся крайне редко. Как методолог, он дал мне гораздо больше, чем Попов, Щедровицкие, старший и младший, вместе взятые, хотя он и не методолог, а математик с методологическим налетом. Гена Копылов, царствие ему небесное – вот истинный методолог, общение с которым было исключительно приятным, еще и потому, что он занимался журналом, близким мне делом. И это была одна из его предметных областей.

- Ты, по-моему, сильно дружил с Ойзерманом…

- С Максом Теодорычем? Ну, как «дружил»? Мы – люди разных поколений… я хотел с ним дружить. Мне было приятно находиться в его обществе. Мне больше нравилась музыка его языка, чем его пространные рассуждения. Такая хрипотца, симпатичная борода, очень милый человек. Я иногда засыпал на его рассуждениях, в прямом смысле, проваливался, убаюканный его речами. Мне это было исключительно приятно.

На мир приятней смотреть с комфортом, чем без комфорта.

Люди подолгу не кучкуются: переходят из одной группы в другую. Есть, конечно, более постоянные связи, например, каждый Ваш приезд из США был для меня всегда праздником. И мы каждый раз встречались.

- И я приезжал сюда, как на праздник, а теперь решил праздник не прекращать.

- Та группа, которая кучковалась вокруг Вас, так и продолжает кучковаться по этому поводу. Во время Ваших приездов я общался и с Володей Гальцевым, и с Максом Теодорычем, и с Тоней Ростовской, и с другими.

Меня первая встреча с ГП потрясла. Но сначала немного предыстории.

Я тогда был членом какого-то творческого объединения молодых при каком-то местном органе ВЛКСМ, а он тогда решил всем этим молодежным рулить. Там было много рок-музыкантов, которые мне казались будущими рок-звездами, а оказались все – чмо. Только один из них, самый тихий, Гарик Сукачев, выбился в люди, потому что он – правильный человек, серьезный, семейный.

Когда я впервые услышал ГП, я готов был пойти за ним хоть в Ад. Я готов был пойти за ним, как крыса за Крысоловом. Но то первое восторженное ощущение мгновенно исчезло, когда мне как новобранцу поручили расшифровать кассету с его выступлением, именно тем, меня потрясшим. Я добросовестно все сделал, потом перечитал текст и – «за это я готов был пойти в Ад!? И я мог пойти за этим Крысоловом!?». Тогда я и понял всю громадную разницу между устной и письменной речью. Именно то разочарование подкосило ощущение святости мира, к которому я прикоснулся. Я понял, что все методологи косноязычны, как и все нормальные люди. И тот магнетизм, который я испытывал, вызван не тем, чтó ГП говорил, а тем, как он это делал. Это стало для меня серьезным сигналом к уходу. Но уходил я несколько лет.

Зато принят на работу был легко и просто. Меня, как молодого специалиста, никуда бы из Керосинки не выпустили, но Сережа Попов достал из ЦК ВЛКСМ бумагу, с подписями и печатями, что я нужен Родине в Мотопате. Начальник мой посмотрел в бумагу: «Ну, раз ЦК ВЛКСМ, что я могу поделать с трудовым законодательством? Отпускаю».

- Ты знаешь, у меня тоже было похожее разочарование. Над текстами ГП я просто засыпал.

- Ну, Вы были признанным географом…

- Для географии тогда я был ничто, отрезанный и потерянный ломоть. Я работал в СоюзМорНИИпроекте, интенсивно и добросовестно спивался: ежедневная норма, если пить, 800 граммов в пересчете на водку. Меня спасало то, что я много писал. А когда попал к методологам, сразу понял – не писатели, говорят прекрасно, даже в косноязычии, а писать – не умеют.

- Я знаю про себя, что говорить не умею, что несу белиберду, что ГП по сравнению со мной – ангел небесный, но тогда эта разница в письменном и устном языках была шоком.

В моем уходе все искали логическое или методологическое объяснение. Мне даже Сережа Попов предложил отрефлексировать на семинаре мой уход, на что я: «Сережа, ты что – обалдел? Я ухожу, чтобы никогда больше этим не заниматься, а ты мне предлагаешь провести семинар на тему, почему я ухожу!». Ну, ку!

Ку!

* Роман Максишко отказался написать текст, но согласился ответить на вопросы Александра Левинтова

Мизулин Михаил Юрьевич (1955 г.р.)

Меня и Елену Мизулину давно воспринимают как единое целое, что, в общем, правильно. Однако наш путь и участие в движении методологов были разными.

В начале 80-х годов, теперь уже прошлого века, я обучался в философской аспирантуре. Занимался методологическим анализом. Занимался потому, что тема была такая: «Методологический анализ категории «свобода», потому что кафедра занималась этой проблематикой, потому что интересно было. Однако я и кафедра этим делом занимались на основе опубликованных и публикуемых текстов. Тексты были разные, интересные и не очень. И, честно говоря, различения философии как всеобщего метода познания и преобразования действительности и собственно методологии в рамках официальных философских структур тогда не было. Как, собственно, нет этого и сейчас.

Однако кафедра была маститая, настоящая, философская, а не идеологическая. По разным каналам к нам приходили кассеты сначала с лекциями М.К. Мамардашвили, а затем, для особо узкого круга,– и Г.П. Щедровицкого.

Свою аспирантскую роль я успешно выполнил, защитившись у В.С. Готта. В это время Лена поступила в юридическую аспирантуру по специальности «уголовный процесс», быстро защитила диссертацию по теме «Надзорное производство». Я наращивал свой педагогический и исследовательский темп. Лена преспокойно работала в Ярославском областном суде.

Однажды она сказала, что пришло приглашение принять участие в научной конференции. Показала программу. В конце программы конференции, организованной Институтом государства и права АН СССР, размещалась информация о том, что каждый вечер, с 20 часов, Сергей Попов и Петр Щедровицкий проводят методологический семинар по вопросам права. Среагировав на известную мне фамилию, я сказал: если будет время, то обязательно постарайся участвовать в этом семинаре. Она так и сделала.

Через неделю, приехав с конференции, Лена сказала: «Нам в университете преподавали не право. Право – это…». И началось…

Лена расшифровала полную стенограмму всех раундов семинара. Мы издали эту работу. Лена активно включилась в движение, организованное С.В. Поповым, связанное с проведением многочисленных выездных заседаний юридической школы. Все это кончилось тем, что стало ясно – появилась новая модель власти, права, суда и правосудия.

Я же после повышения квалификации на философском факультете Ленинградского университета с осени 87-го «залетел» в политику и быстро обосновался на неидеологической должности (без подписи) заведующего сектором идеологического обкома КПСС Ярославской области. С этой позиции удалось «пробить» для Елены место старшего научного сотрудника для написания докторской диссертации, что собственно Лена блестяще сделала уже в 91-м году. Ее монографию «Уголовный процесс: концепция самоограничений государства» профинансировал С.В. Попов, а издал Тартуский университет. Так началась двухгодичная битва с «советской уголовно-процессуальной наукой», завершившейся успешной защитой докторской диссертации в… Институте государства и права в феврале 1993 года.

Во времена тотального взрыва отечественного, инквизиционного советского уголовного процесса, проводимого Еленой на теоретико-методологическом уровне, я не дремал и организовал совместно с С.В. Поповым цикл обучения по проблемам приватизации, а затем совместно с П.Г. Щедровицким – большую недельную игру по проблемам образования. Игра проходила в Кремле Ростова-Великого. Интересно, что многие разработки этого проекта сегодня последовательно и попеременно используются Министерством образования и модераторами Национального проекта «Образование».

Потом пошли раунды обсуждения новой Конституции, многочисленные проекты, завершившиеся победными избирательными кампаниями в Совет Федерации и Государственную Думу.

Мы с Еленой вошли в новую политическую эпоху уже не юристами, хотя правоведами оставались и остаемся по сей день. Мы вошли на плацдарм высшей законодательной власти и представительной политики и в полной мере использовали методологический ресурс.

Что сделали и что получилось – не нам судить. Но, будучи 10 лет в публичной политике, смею заверить, что каждый из нас, особенно Елена, будучи Депутатом Государственной Думы и Членом Совета Федерации, не раз применяли наработанные методологами приемы и способы организации и трансляции собственного мышления и деятельности.

Одно можно сказать, что страна живет по новым, не инквизиционным уголовно-процессуальным технологиям, а я «штурмую» новый проект – «Политология права», идея которого зародилась на игре С.В. Попова летом 2002 года.

Что-то еще будет, я не сомневаюсь, как не сомневаюсь в успехах тех методологов, с кем мы знакомы и сотрудничаем постоянно.

В заключение позволю себе высказаться о значимости вклада методологии, как ее выстраивал ГП с соратниками по ММК, в культуру.

Если одной из граней методологии считать схематизацию, то это – новый-старый прием идеализации, работающий «поверх» понятий. Фрагмент учения И. Канта о схемах и схематизации не только не снят с повестки дня, но требует своего продолжения и разработки. В этом смысле вклад ММК предельно значимый и важный.

Второй момент. ММК – это постоянно развивающаяся инновационность. Я не склонен преувеличивать роль инноваций как таковых, но на определенном этапе они крайне необходимы.

Таким образом, схемы и инновации – вот тот тренд, который в моем понимании
выражает значимость методологии и методологической работы.

Мрост Андрей Юрьевич (1953 г.р.)

Мой путь в сообщество начался, когда я как эколог работал в Багдаде на контракте «Генеральная схема использования земельных и водных ресурсов Ирака». Фантастически интересная работа: мы должны были «нарисовать» план, согласно которому страна через 20 лет сможет накормить себя сама без импорта! Для этого надо было выяснить, какова емкость природных пастбищ для развития животноводства и каковы запасы подземных вод, где и сколько есть земель, пригодных для орошения; на сколько из них хватит воды из Тигра и Евфрата с учетом строительства новых водохранилищ, эффективного многолетнего регулирования стока, развития водного хозяйства в Сирии и Иране (выше по течению). И как при этом обеспечить развитие судоходства и гидроэнергетики – эти и 1000 других вопросов, на которые пыталась ответить мульти-дисциплинарная команда (150 специалистов, из них 10 докторов и 30 кандидатов наук) из гидротехников, гидрологов, гидрогеологов, почвоведов, геоботаников, агротехников, мелиораторов, рыбников, строителей, энергетиков, программистов и т.д.

Именно там я впервые и столкнулся с методологическими проблемами. В частности, практически все методики оценки степени эрозии почв (российские, французские, немецкие и т.д.) построены на сравнении профилей поврежденных почв с эталонными нетронутыми профилями. А в Месопотамии, где орошаемое земледелие за 4000 лет практически полностью изменило всю естественную природную среду, найти эталоны оказалось невозможно, надо было оценивать явления по шкале без нуля. А где поставить ноль (а контрактные сроки жмут)? Наука со всей ее сединой, заслугами и методологией ответа не давала. Тогда сели вместе те, кто хоть что-то в этом понимал, подумали, поговорили и сказали себе: мы – эксперты – ставим здесь точку и работаем дальше (я до сих пор не знаю, насколько достоверно была составлена карта эрозионной опасности Ирака, но это действующий рабочий материал).

Я написал и защитил диссертацию по реконструкции истории экологических катастроф Месопотамии, начиная с шумеров и заканчивая Саддамом Хусейном, и потом ушел из науки. Но ощущение методологического бессилия традиционной науки, испытанное в Багдаде, осталось и жило где-то глубоко занозой неразрешенного сомнения до тех пор, пока я не попал совершенно случайно на Байкальскую социально-экологическую экспертизу. В тот момент я был главным редактором международного СЭВовского журнала по водному хозяйству и охране окружающей среды и решил посвятить очередной номер проблематике Байкала. Позвонил, как тогда водилось, в Иркутский обком КПСС, попросил содействия – а мне и говорят: как Вы вовремя, у нас тут через неделю собираются все светила, мы Вас аккредитуем как прессу.

Уже к концу первого дня мне надоело сидеть на пресс-конференциях и молчаливо наблюдать за работой в группах, я сказал об этом Сергею Попову, он ответил: «У Вас есть какая-нибудь специальность? Эколог? Ну и отлично. Отказывайтесь от статуса прессы, выбирайте группу – и вперед». И началось...

Моральная подоплека старой занозы была вытащена навсегда уже на той игре. Мне сразу понравились и формат, и содержание, резало ухо только безапелляционно-уничижительное отношение к личности и достоинству как своих, так и чужих, переходившее порой в откровенное хамство. Не то чтобы я не умел постоять за себя или лично был оскорблен (иногда полезно, когда содержательно возят физиономией об стол) – просто большую часть жизни и тогда, и потом я работал в международных организациях или командах, а там действовали европейские правила общения. В конце экспертизы мы крупно поспорили по этой теме с Поповым и Петром Щедровицким. Финал звучал примерно так: «Вы просто не были в другой культуре и не можете этого понять»! – «Тоже мне бином Ньютона: нам не надо никуда ехать, мы читаем их книги, журналы, смотрим кино и все про них знаем и так». – «Хорошо, я сделаю программу, вывезу вас в цивилизованный мир, вы там поживете и потом признаетесь, что были неправы». Так у меня родилась идея внедрения бытовой культуры в СМД пространство, которая предполагала экспортно-импортный подход. Я стал ездить на игры, экологические школы, ходить на семинары на Цветной бульвар.

Первый импортный элемент появился на Оренбургской ОДИ: я пригласил своего давнего американского друга-советолога Крейга Зумбруннена (он специализировался на экономике и экономической географии СССР) и американскую «методологиню» Конни Миллер, работавшую с гуманитарными технологиями (разрешение конфликтов, обучение искусству ведения переговоров и т.д.).

Мыслилось, что Крейг поможет Конни понимать содержательную часть дискуссий, а Конни объяснит Крейгу что-то про методологические ходы. Не знаю, насколько это сработало, но американцы были искренне захвачены силовым полем игры и впоследствии приезжали не раз. И именно они стали первым эшелоном моих «агентов влияния» при подготовке экспортной составляющей моего плана.

Первый «вывоз» С. Попова и П. Щедровицкого в США намечался в связи с Играми Доброй Воли в Сиэтле, где параллельно со спортом была организована мини-конференция «Планируемые социальные изменения» (planned social change). Однако ко времени поездки кандидаты охладели друг к другу, в результате чего поехал один Попов.

На конференции выступали признанные официозом корифеи советской социологии: американцам стало ясно, что оттуда ждать нечего, в то время как «поповщина» была неожиданна и практически перспективна. Именно там появилась афро-американка Дарел Фанчес, директор NTL Institute – содружества ведущих американских профессионалов в межкультурных и межэтнических гуманитарных технологиях. Дарел впоследствии переименовала себя в Дарью, а до этого удивляла экстравагантной фигурой, черной кожей и нарядами жителей только что открытого для иностранцев и посторонних россиян Омска на знаменитой Омской ОДИ. Дарел стала серьезным вашингтонским, столичным, восточно-побережным американским союзником в организации «экспортной» составляющей моего плана.

Я завершил его подготовку к началу 1991 г.: лекционный тур Попова и Мроста по ведущим научным и общественным центрам США, поставляющим политическую экспертизу высшему руководству страны. Сергей рассказывал об устройстве и способах реформирования СССР, о школе СМД методологии, я переводил его лекции, дерзал высказывать свои мысли по всем темам и рассказывал об экологической ситуации и политике СССР и об НГО (иное наименование НПО – неправительственные организации). Мы вылетели из Москвы одновременно со взлетом второго эшелона НАТОвской союзной авиации, направлявшейся бомбить Ирак – «Буря в пустыне».

Не буду останавливаться на подробностях тура, перечислю лишь точки и отдельные значимые позиции. Институт Федеральных Чиновников (Fedеral Executive Institute, Шарлоттесвиль, Вирджиния); Школа (по-нашему, факультет) Коммерции университета Вирджинии (School of Commerce, University of Virginia); Департамент политических исследований Университета Джонс Хопкинс (Department of Political Studies, John's Hopkins University, Балтимор, Мэриленд); Школа политических исследований Джорджтаунского университета в Вашингтоне (School of Political Studies, Georgetown University); Фонд свободного конгресса в Вашингтоне (Free Congress Foundation); Школа Правительства им. Дж. Кеннеди и Высшая школа обучения при Гарвардском университете (Harward University: JFK School of Government, Graduate School of Education); Школа славянских исследований в университете штата Вашингтон (School of Slavic Studies, University of Washington). К деталям следует добавить, что John's Hopkins – это ведущий политологический центр США; что президентом Free Congress Foundation был Поль Вайрик – основатель знаменитого Фонда Наследия (Heritage Foundation) – главный «вашингтонский ястреб» и разработчик внешнеполитической стратегии США. Что на лекции в Джорджтаунском университете (Сергея не было, он встречался с Боссартом) меня представляла аудитории не очень тогда известная широким неполитологическим кругам профессор Мадлен Олбрайт...

Другой и не менее важной составляющей поездки была тема сравнения гуманитарных технологий, разработанных в СМД сообществе, практически в условиях советского «зазеркалья», с технологиями в стране, где их применение давным-давно считается неотъемлемым элементом развития и принятия эффективных решений, как в бизнесе, так и жизни гражданского общества.

Важнейшими мероприятиями нашей поездки были: 6-часовая беседа и презентация СМД технологий для групп HR (human resources – человеческий ресурс) и OD (organization development – организационное развитие) в штаб-квартире одного из крупнейших производителей компьютерного «железа» Digital Corporation; встречи в офисах районной прокуратуры Бостона (Boston District Attorney); с руководством двух крупнейших экологических организаций: Друзья Земли (Friends of the Earth) и Аудобанское общество любителей птиц (Audubon Society – многомиллионные бюджеты и влиятельнейшее политическое лобби по всей территории США); беседы с заведующим юридическим факультетом Нью-Йоркского университета (School of Law, University of New York), Секретарем Смитсонианского института (Smithsonian Institution – в США нет министров, там Секретари – как в большевистской России комиссары, а потому Secretary of Smithsonian Institution – это фактически министр по науке); беседа с руководством отдела по Восточной Европе Департамента Торговли США (US Department of Commerce). Особняком стоит наше 2-дневное участие в ежегодной встрече NTL Institute в Вашингтоне, где собрались профессионалы в практическом использовании гуманитарных технологий как в бизнесе (OD, HR, planned social change), так и в общественной жизни (разрешение межкультурных и межэтнических конфликтов, diversity – разнообразие, развитие лидерства, переговоры и т.д.). На этой встрече было наиболее полное (и понимаемое) представление достижений СМД технологий, мы вели работу одной из групп от начала и до конца.

Думаю, ни одна из презентаций не прошла незамеченной. Мы увозили из Америки солидный пакет предложений о сотрудничестве и протоколов о намерениях:

– предложение от Института Федеральных Чиновников о создании совместной школы государственных чиновников США-РСФСР;

– предложение о постоянном политологическом консультировании Heritage Foundation и John’s Hopkins Institution;

– предложение о создании юридической школы нового направления совместно с юрфаком Нью-Йоркского университета и прокуратурой Бостона;

– предложение о создании школы/факультета по разрешению конфликтов и обучения переговорным технологиям и посредничеству (Б. Линкольн и National Center Associates);

– предложение по созданию школы бизнеса совместно с университетом штата Вирджиния и университетом штата Вашингтон в г. Пулман (последний предложил конкретную программу обмена с ММАС двумя студентами на два года: хотели изучать СМД методологию и предлагали в обмен изучать организацию малого и среднего бизнеса);

– предложение создать совместную компанию по внедрению гуманитарных технологий с Дарьей Фанчес (NTL Institute) в СССР и США.

Это был, напомню, 1991 г., и если бы такая программа была бы хоть частично задействована, то пресловутая социализация методологического сообщества, вероятно, осуществилась бы на совершенно ином уровне – лидирующие позиции во всех областях консалтинга (и не пришлось бы обкусывать червонцы по углам). Да и адаптация новых технологий в российской и СНГ-шной культуре, политике и бизнесе прошла бы более содержательно. Наверное, это был упущенный исторический шанс.

Но все случилось как случилось: по возвращении из Америки Попов заявил, что ни он, ни ММАС участвовать в реализации договоренностей не будут. Это не могло не сказаться на наших личных отношениях, поскольку все переговоры с американцами вел я, и оправдываться пришлось мне.

И все заглохло, оставив в душе другую занозу: нереализованных возможностей развития.

Заглох и другой проект: создание новых «Вех». В те времена напечататься было трудно, а я был гл. редактором международного журнала. СЭВ уже потихоньку разваливался, цензура ослабла, я пользовался большим доверием – короче говоря, была возможность издать один номер журнала со статьями ведущих членов СМД сообщества на разные интересные темы. Конечно, после издания тиража был бы скандал и меня выперли бы из журнала – но уже дули свежие ветры и маячили новые горизонты.

Я начал собирать статьи и интервью: С. Попова (об ОДИ и экологии), П. Щедровицкого, В. Глазычева (роскошнейшее часовое интервью о ближнем пространстве в проектировании), статьи Г. Копылова, моя статья о Месопотамии и т.д. Все это не состоялось – было принесено в жертву личным счетам и конфликтам, поводы которых давно забыты за ничтожностью.

В какой-то момент я начал реализовывать собственный долгосрочный проект – реформирование профсоюзного движения в СССР через участие в деятельности International Trade Secretariat (со столетней историей). Попал я туда случайно – познакомился с Генсеком на встрече в Амстердаме по поводу обсуждения Уругвайского Протокола к Глобальному Соглашению по Тарифам и Торговле (GATT) и пригласил его без всякой задней мысли на ОДИ в Сосновому Бору. По окончании он довольно неожиданно предложил мне работать у них консультантом. На ответ, что я ничего не знаю о профсоюзах, он сказал: «Вот и хорошо! В рыночной экономике нужны совсем другие профсоюзы»…

Это был период активной социализации членов методологического сообщества: вспоминаю бурные дискуссии на эти темы в «Кентавре» – кто рванул в кино, кто читать лекции плывущим за подержанными японскими машинами… короче, в бизнес. А я, в силу своего авантюрного характера и категорического нежелания ходить строем и в одном направлении, подумал: раз так, то пойду в профсоюзы.

ICEM – международная федерация профсоюзов в энергетике (традиционная, атомная, нефть, газ), химии (резина, бумага, строительные материалы, удобрения, фармацевтика), горного дела (уголь, уран, алмазы, золото и т.д.) – насчитывала 460 членских организаций из 120 стран мира и представляла интересы более 20 млн. индивидуальных членов; штаб-квартира в Брюсселе и 5 региональных офисов на всех континентах. Одним их них (по б. СССР) я руководил 14 лет. В отрасли действовали крупнейшие в мире ТНК: Exxon/Mobile, Shell, BP, Chevron, Texaco, Dupont, Statoil, Bridgestone, Michelin, De Biers и т.д., руководство которых периодически появлялось на наших отраслевых глобальных конференциях. Я был одним из немногих в методологическом сообществе, кто работал в этой сфере; поначалу это меня расстраивало, но потом я успокоился: передо мной лежало огромное пространство, я не был институционально зависим ни от ММАС, ни от кого другого; у меня была масса мыслей по использованию идей и технологий СМД сообщества и определенные финансовые и организационные ресурсы, независимые от госструктур РФ или иного другого государства. В зону моей политической ответственности входило 46 членских организаций из 12 стран.

Не буду перечислять подробно все направления деятельности, программы и проекты, остановлюсь лишь на наиболее значимых: создание систем активного обучения как инструмента реформирования; внедрение техник и навыков стратегического планирования в высшие органы управления; молодежные программы и развитие лидеров.

Были и значимые удачи: реальная социальная защита населения и персонала Чернобыльской АЭС после ее закрытия; отмена Конституционным судом Украины антидемократического законодательства, утвержденного парламентом и президентом (немыслимая ситуация в современной России); полная выплата задолженности по зарплате в секторе атомной энергетики Украины, где запрещены любые забастовки; разрешение конфликта по антидемпинговым санкциям ЕС против экспорта калийных удобрений из России и Белоруссии; вовлечение Электропрофсоюза в содержательный процесс реформирования РАО ЕЭС; подписание Глобального Соглашения ICEM с первым ТНК из бывшего СССР (Лукойл) и т.д.

Во все эти проекты были вложены некоторые усвоенные мною идеи ММК и технологии ОДИ. Иногда удавалось поработать с коллегами по сообществу: В. Зубакиным, В. Синюгиным, Б. Островским. Помогали «тусовки» и семинары в ШКП и на «семейках» у П. Щедровицкого. Сейчас часто работаю над совместными проектами с О. Алексеевым, О. Генисаретским, И. Друговым.

В плане карьеры – перешел на новый уровень работы в международной профсоюзной иерархии: руковожу московским офисом Международной Федерации Профсоюзов (объединяет 304 национальных профцентра в 153 странах мира и представляет 168 млн. индивидуальных членов; штаб квартира в Брюсселе, региональные офисы в Аммане, Женеве, Нью-Йорке, Вашингтоне, Сараево, Вильнюсе и Москве). МФП образовалась лишь в ноябре 2006 г. путем слияния двух крупнейших международных объединений, живших раздельно почти век со времен раскола, устроенного Лениным и Троцким. Время объединяться...

Меня все же не оставляет мысль о том, что миссия СМД сообщества не ограничивается выращиванием смены для «Единой России», реформированием компаний, отраслей, регионов и выборами всяких во всякие. Уйдя из масштабной ОДИ-практики, методологи со временем утратили инструмент для построения уникальных онтологий и получения уникальной экспертизы. Поторопились встать в один ряд с прочими консультантами, компенсировавшими недостаток содержания внешней экстравагантностью. При этом не просчитали, что заказчики, идя вдоль длинной шеренги консультантов, могут просто не дойти до умного, а остановятся на диковинном. Так же и в плане международного консалтинга: когда упал «железный занавес» и возник реальный интерес к советской науке, тем более в сфере гуманитарных технологий, тем более официозом не признанной («гуманитарные инсургенты»!), то вместо налаживания экспортного потока и содержательного «окультуривания» встречного потока был допущен импорт дешевых, по большей части выборных западных политтехнологий (деньги «здесь и сейчас»). Групповое обособление – создание команды гуру – не состоялось, и теперь приходится стоять в шеренге не первыми номерами.

Глобализация – время объединения. Диковатая, как всегда, Россия, прежде всего в своем внутреннем устройстве… Время объединяться, может быть, и для СМД сообщества: сделать что-нибудь значимое в смене культурно-исторической парадигмы страны... (думаю, что на Петре Щедровицком лежит особая ответственность или инициатива: это его личная семейная и культурная тема).

Я не понимаю и не знаю многого в СМД философии и не считаю себя методологом в дефиниции постоянных и «истинных» членов сообщества, но я нашел в нем свой интерес и свою траекторию.

Немировский Семен Леонидович (1965 г.р.)

В 1988 г. я был вполне успешным человеком, работал в КБ, подрабатывал в различных центрах НТТМ и имел целью со временем стать крупным руководящим работником. Не хватало, как мне казалось, одного – стоящей управленческой подготовки. Случайно наткнулся на статью в «Московском комсомольце» об исследовательской группе Сергея Попова – Петра Щедровицкого (фамилии в алфавитном порядке), которые, организовав школу управления, утверждали, что в СССР очень немногие имеют понятие управления, а у них оно есть. В статье говорилось о конкурсе на РАФе, об играх, о том, какие удивительные люди игротехники, какую сложную интеллектуальную работу им приходится выполнять и как хорошо они при этом зарабатывают. Удивляло все, от их возраста и до статуса (а точнее, до отсутствия такового). Также сообщалось о конкурсе игротехников, который будет проходить в Ленинграде, причем заявку может подать любой желающий с любым типом высшего образования, а так как я к тому времени уже поучаствовал в нескольких выборах директоров, то решил, что имею неплохие шансы его выиграть.

Но в Ленинграде меня ждало абсолютно неожиданное мероприятие. Ни способ его организации, ни терминология, ни темы для обсуждения, ни люди (конкурсанты и организаторы) не имели ничего общего с моим предыдущим опытом – сплошные схемы, понятия, проблематизация оснований… Десятки попыток подготовить доклад оборачивались катастрофической неудачей, укореняя в конкурсантах сознание своей необразованности и природной тупости. Немного успокаивало лишь то, что люди с довольно приличным (по моему разумению) физтеховским и университетским образованием тоже ничего не могли сделать (Попов называл их тупыми математиками и физиками без рефлексии).

Тем не менее моя фамилия каким-то чудесным образом оказалась среди прошедших отбор, хотя я тут же был огорошен объявлением, что самоопределяться нужно здесь и теперь! И я решился, наказав себе, что уж коли я собираюсь столь круто изменить свою жизнь и буду тратить на это время, то не ради игротехники, а исключительно для того, чтобы стать методологом; тут надо сказать, что игротехников и методологов я различал только по степени влиятельности в игровом сообществе.

Затем начались будни – ОДИ, конкурсы, экспертизы, участие в семинаре по управлению. Места, люди, темы менялись с невероятной скоростью. Каждое следующее мероприятие давало невероятный опыт, происходил сдвиг в сознании и понимании. Некоторые из коллег покинули школу навсегда, некоторые ушли в другие школы (в частности, Школу культурной политики). Тогда я не понимал, почему они так поступили, считая это малодушием. Типичный неофит.

Г.П. Щедровикого я видел всего единственный раз в жизни – в Киеве, на каком-то всесоюзном мероприятии. Особенно поразила жесткость, с которой он оценивал работу коллег и учеников. Он для меня так и остался кем-то недосягаемым, как Кант (к примеру), этаким небожителем.

С.В. Попов был для меня тем же, кем, наверное, для него был Георгий Петрович. Более всего поражала его стремление дойти до предела во всем, в методологии в первую очередь. Сейчас уже не помню, после какого мероприятия я все же определился с профессиональным полем, помню лишь, что это случилось в 91 г. Я понял, что методологом мне точно не стать (таким, например, как Г.Г. Копылов), а меньшее меня не интересовало. Участвовать в играх и других мероприятиях можно было, и не будучи профессиональным игротехником. Тем более что я не хотел им быть.

И хотя еще какое-то время я продолжал участвовать в мероприятиях, проводимых Сергеем Поповым, Александром Павловым и Павлом Мрдуляшем, профессиональным полем я выбрал финансовую сферу, где и тружусь на протяжении 15 лет, пытаясь использовать навыки, полученные в играх и в школе управления. Очень помогает.

Ожигин Алексей Валерьевич (1962 г.р.)

Мою жизнь разделили на две части: до и после Попова. До встречи с Сергеем я был честным, порядочным, смелым, упрямым и, как все советские люди, возмущался сплошным лицемерием, которое окружало мою жизнь. И, конечно, хотел все изменить. И, конечно, не знал о рефлексии. После Попова я остался таким же, но добавилось знание о том, что рефлексии у меня нет. Зато я познакомился с удивительными людьми. Они «лицемерили» целенаправленно.

А произошло это знакомство так же случайно, как и у всех. Увидел объявление в газете о каком-то конкурсе, где потом должны платить 260 рублей против моих 140. Побеседовал с Олегом Алексеевым, попал на какую-то «игру», где боролся против всех участников за конкурсное место, и попал в какую-то социологическую группу. А до этого я был фигуристом (кандидат в мастера спорта), физиком (Московский инженерно-физический институт) и думал, что все знаю. Но слова об «управлении» завораживали, я поверил в этих людей и… сошел с «правильного» жизненного направления. Так что проблематизировали меня конкретно. Хотя ради объективности добавлю, что в стране шла «перестройка», появлялась «свобода слова», прошли первые выборы директора завода RAF и какого-то «штаба» на БАМе, да и 260 руб. сыграли не последнюю роль в моем выборе.

Про штаб БАМа надо рассказать отдельно.

По телевизору показали минутный сюжет про выборы штаба, где какой-то человек говорил у доски со схемами «правду» про нашу жизнь. По содержанию. Это был Попов. А на отборочных собеседованиях на конкурс (их было три: с Галей Харитоновой, с Олегом Алексеевым и с Тимофеем Сергейцевым) я узнал, что эти люди и были организаторами выборов штаба. Это меня зацепило. Однако смущало слово «игротехник». Несерьезная профессия.

Три года пролетели в постоянных мучительных ломках. Особенно на многочисленных играх: ЖКХ в Риге, Управление на РАФе, Социально-экономическая экспертиза на Байкале и еще штук 10-15.

Эти люди, Сергей Попов и Петр Щедровицкий, не только резко открывали для меня новый мир, но они и жестоко мучили. Я находился в состоянии вечной проблематизации. Но рядом со мной были тоже такие же, как я. И мы вместе и по отдельности все равно не сдались под напором взвалившихся на наши плечи «социокультурных» проблем. Павел Мрдуляш, Руслан Кожура, Дима Волков, Роман Максишко, Семен Немировский, а потом много других после нас.

А какие слова окружили мою жизнь! «Категориальная проблематизация» – самое простое выражение из всех, которые теперь не могу вспомнить. Из-за них я мало спал, постоянно находился в какой-то внутренней борьбе, которую все-таки проиграл. До сих пор главное место на книжной полке занимает философ Милль, которого я взял почитать у Петра Щедровицкого и которого не могу с нее убрать, т.к. надежда на реванш еще не угасла.

Ради справедливости надо сказать, что параллельно я узнавал много нового и интересного. Для меня открывался великий мир понятий. Я стал постепенно по-другому «видеть». Эти люди открывали мне «третий глаз» в иное измерение.

А как они проблематизировали! Это отдельная песня. Невозможно описать все то, что я испытывал, когда мне безапелляционно в любой ситуации указывали на полное отсутствие какой-либо рефлексии. И ситуационной, и содержательно-методологической, и всех других. И когда я не выдерживал и в «лоб» спрашивал, почему ее у меня нет, меня выгоняли и заставляли идти «ставить» рефлексию. А я возвращался и спрашивал: Как? Научите? А они опять выгоняли.

В Чите был замечательный случай. Меня Попов послал «организовывать» игру по развитию Байкальского региона. Надо было собрать в одном месте весь руководящий состав (первых секретарей обкомов!..) трех административных образований – Бурятской АССР, Иркутской и Читинской областей. До этого они, в силу своих исторических амбиций, вместе никогда не собирались. Поэтому на недельку надо было их поместить в отдельный пансионат и поговорить с ними о Байкале. И все…

Как это мне удалось – до сих пор загадка. Но ведь я это сделал! Собрались мы под Читой и стали пытаться обсуждать проблемы Байкальского региона. Приехали новенькие молодые игротехники из Ленинграда, Иркутска и других городов СССР. Второй и третий набор. Так, желторотые птенчики.

И началась «игра». И хотя я продолжал решать организационные вопросы, мне надо было лично включаться в игру и «быть в теме»: я же чувствую, что игра идет куда-то не туда. Проблематизации нет, игротехники не «тянут», участники не выходят на проблемы региона, не приобщаются к социально-культурной ценности региона озера Байкал. И мне приходится на игротехнических рефлексиях внушать и постоянно напоминать многочисленной молодежи о необходимости проблематизации ценностных оснований участников игры. И на очередной рефлексии, во время моей очередной реплики для этих желторотых игротехников, которые не выходят в группах на обсуждение ценностей, Попов обрывает меня на полуслове и приказывает… снять штаны!

И все – мои социокультурные ценности были «обсуждены»! Уехать из Читы я не решился, но и в игре больше не появлялся.

Вот так, с шутками и прибаутками, я постигал основы методологического мышления. И, как сказал кто-то из революционных писателей: «мне не мучительно больно за бесцельно прожитые игротехнические годы».

Попов и Щедровицкий стали настоящими учителями «жизненной школы» для меня. Заложенные ими основы игротехнического и методологического знания определили всю мою дальнейшую судьбу. Я не стал методологом ни в каком понимании, однако еле приоткрытый «третий глаз» позволяет мне многое понимать в этой жизни так, как никогда бы я не смог, не увидь моя жена тогда, в 88-м году, маленькое объявление в «Московском комсомольце» о проведении игротехнического конкурса.

Дальнейшая моя профессиональная судьба в банковской деятельности (ценные бумаги, руководитель филиала, руководитель банка) сложились благодаря этим знаниям, которые позволяли в организационном плане думать и работать чуть впереди планеты всей.

Хотя рефлексия осталась недоразвитой…

Оников Леон Леонович (1950 г.р.)

Я участвовал в нескольких, думаю, более чем в двух десятках игр и семинаров, организованных методологами, в основном П.Г. Щедровицким и реже С.В. Поповым. Однако инструментарием, который подробно разработан методологами и успешно претворен в жизнь нескольких сотен, если не тысяч, людей, к сожалению, не владею. Во многом это мой осознанный выбор. Я закончил экономический факультет МГУ и воспитывался на кальке с классической немецкой философии, в сильно усеченном и жестковатом варианте, который в годы застоя культивировался кафедрой политэкономии Цаголова. Однако для меня общение с методологами не только исключительно интересно, но и весьма полезно. Вот три для меня наиболее важных этапа взаимоотношений с ними.

На первой же игре, в которой я участвовал, кажется, в Находке (1989 г.), стало совершенно ясно, что СМД методология – цельная, подвижная и очень талантливая система действий и представлений. Все это Петр Щедровицкий тогда совершенно виртуозно и наглядно продемонстрировал. Отлично помню ту игру и собственное ощущение: мышление можно перевести в чувственную реальность и, что важнее, можно использовать систему объективированных приемов работы с нею.

Зимой 93-го на семинаре в Институте психологии я познакомился с Г.П. Щедровицким и через несколько дней приехал к нему на московскую квартиру. Собеседник он был потрясающий, несмотря на тогдашнее самочувствие – физическое состояние абсолютно не ухудшало его способности к рассуждениям. Как автор СМД методологии, он в своих построениях совершенно не был ограничен ее приемами.

Способность действительности мимикрировать, ее умение имитировать развитие, выдавать ниспадающие линии деградации и дурную бесконечность многообразия за развитие; особенности проявления мышления, когда содержательное развитие по каким-то причинам невозможно, вплоть до отказа от себя, вынужденное ее превращение в интуицию… Ловушки мышления, цинизм мышления как объективное следствие и массовое явление среди последователей методологии; опасность массовой ситуации, когда люди знают, как мыслить, но не знают, о чем, когда цинизм выступает наиболее полной, единственно возможной формой свободы несвободных людей, таким образом сохраняющих способность к изменению… Накопление критической массы цинизма, не позволяющего состояться общественному развитию, даже при открывающихся исторических возможностях… Таков краткий тематический перечень долгого и бесконечного интересного для меня разговора.

Георгий Петрович пригласил принять участие в играх, но через несколько месяцев его не стало. Еще одна досада на себя за то, что не познакомился раньше: ведь практически всех участников первого студенческого семинара Зиновьева – основателей СМД методологии – заочно я знал и общие знакомые, в т.ч. близкие, с каждым из них имелись.

Последний этап проходит сегодня, сейчас, когда люди, активно действующие в методологии и практически использующие ее методы, во многом формируют принятие решений ряда хозяйственных отраслей и общественно-политических движений. В частности, на практике проверяются различия подходов мышления у наших и западных специалистов при создании инвестиционного фонда для проектов «Росатома». Российская действительность объективно ориентируется на крупного (желательно крупнейшего) инвестора, достигающего договоренности с федеральным руководством о полном контроле над конкретным коммерческим направлением. От инвестора ждут прямого финансирования проекта, единолично перекрывающего все основные проектные риски. Именно такой типаж и воспринимается в России как инвестор. Учитывая, что каждый инвестиционный проект опирается и одновременно формирует образ будущего, описанный порядок приводит к авторитарной картине мира. Союз инвестора и власти выступает единственным источником/демиургом экономических и общественных смыслов. Российскому инвестору консультант, по большому счету, не нужен. Ему необходимы квалифицированные исполнители в разных отраслях знаний, но действующие в той картине мира, которую определил инвестор. В открытой же экономике каждый проектный риск выступает ресурсом для обособленной хозяйственной деятельности. Финансирование любого проекта/представления о будущем возможно только как результат согласования целей и смыслов деятельности разных хозяйствующих субъектов. Я думаю, что простые и скучноватые участники инвестиционного процесса с международных финансовых рынков, лишенные российской харизматичности и строго берущие на себя риски в соответствии с местом в инвестиционном процессе, со временем убедят моих товарищей в необходимости признать множественность природы мышления. Именно природы, а не приемов, типов и объектов мышления.

Множественность его природы, собственно, и обсуждалась с Георгием Петровичем. Основной вывод беседы – не вывод, разумеется, а мыследеятельный образ, исключительно для понимания метаморфоз мышления, – был следующим. Представим, что существует метамышление, оно действует в разных формах и трансформируется в зависимости от возможностей своей деятельной реализации. Если имеем дело с единством самостоятельно действующих субъектов, то естественным образом возникает живое мышление, которое специально инициировать и поддерживать не требуется. Но если человек по объективным причинам не может пройти к живому мышлению (действуют системные ограничения, например, как результат опредмечивания), то нужны специальные искусственные приемы, эвакуирующие мышление человека, т.к. привычные ему мышления не являются естественными для самого мышления.

СМД методология и является такой формой эвакуации, переводом человека в искусственную среду, которая ближе к естественному состоянию мышления, чем сложившееся у человека. Фактически то же осуществляет экономист, занятый, например, институциональной реформой в России У экономиста нет приемов прямой работы с мышлением человека, как у методологов, и поэтому он создает институты, регламенты и нормативы, искусственно побуждающие человека действовать, как если бы тот находился в естественном единстве рыночной экономики. Приемы СМД методологии и меры российской институциональной реформы – не более чем паллиативы, помогающие продержаться до начала реального развития, не перейти границу необратимых изменений, когда принципиально невозможен переход к развитию.

Если развитие в принципе невозможно, то мышление выступает как интуиция. Если пропадает и субъект и объект мышления, то оно становится / растворяется в природе, пока не появится субъект деятельности, т.е. некто, способный не только интерпретировать, но и узнавать себя в другом.

Задача человека – понимать границы различных состояний мышления, понимать, в какой его фазе он находится, и использовать приемы, характерные именно для этой, а не другой фазы. Уверен, все это будет объяснено агентами международных финансовых рынков моим друзьям и коллегам из числа российских методологов. Если, конечно, в очередной раз не впадем в самоизоляцию, когда только методология и остается спасительной отдушиной.

Хочу ответить на вопрос, зачем мне методология и почему всегда буду чрезвычайно внимательным к этой традиции. Между Настоящим и Будущим лежат непреодолимые препятствия для Настоящего, между ними может быть только чисто внешнее сходство. У Будущего просто другая природа. Содержательное мышление в рамках определенного мыследеятельностного единства со временем объективно перестает быть содержательным, выхолащивается. И тогда приемы формального мышления, имитация мышления становятся более содержательными, чем живое мышление.

Поляк Владимир Сергеевич (1957 г.р.)

Я встретился с методологией в 1987 г., в период работы ведущим инженером в НИИ со звучным названием ВНИИЭЛЕГПИЩЕМАШ (непереводимая игра слов). Я ничего не знал ни о методологии, ни об игротехнике и, к своему стыду, никогда не слышал о Г.П. Щедровицком, при этом считал себя весьма начитанным и образованным человеком. Хотя я получил экономическое образование, но всегда интересовался историей, литературой, философией. И вот в один прекрасный зимний день в газете «Московский комсомолец» я прочел объявление о наборе в Школу игротехники (о которой тоже не слышал), но решил пройти конкурс – в форме недельной ОДИ в Нарофоминске, которая полностью перевернула мою жизнь. Игру проводил в основном Сергей Попов, но приезжали и Петр Щедровицкий, и сам Георгий Петрович. В пятерку победителей я не вошел, но оказалось, что семинары в Школе открыты для всех желающих. Я пришел буквально на следующий день и с тех начались самые счастливые пять лет в моей жизни.

Вскоре я поехал, уже как игротехник, на игру, которую проводили Попов и Петр. Это была фантастика – видеть, как умудренные жизнью управленцы из Мособлавтотранса начинают «мыслить»!.. Потом было множество игр, на всем пространстве от Москвы до Байкала, в которых я участвовал как игротехник, а впоследствии – как методологизированный эксперт. Благодаря этому я познакомился почти со всем цветом сообщества, тогда это были Гена Копылов, Саша Павлов, Тимофей Сергейцев, Павел Мрдуляш, Слава Марача, Миша Флямер, Рифат Шайхутдинов, Марк Меерович и многие другие.

Затем мне удалось в диссертации описать метод ОДИ как новый метод экономического анализа, причем в качестве примера его эффективности я использовал материалы Байкальской экспертизы, в которой участвовал. Кстати, ГП написал мне отзыв на диссертацию, я несколько раз бывал у него дома и беседовал с ним. Правда, в его играх я участвовал всего пару раз, и они довольно сильно отличались от тех, которые проводили Попов и Петр. Но ведь в методологии не должно быть клонирования.

Звание кандидата экономических наук к 1990 г. оказалось в Советском Союзе ненужным, но я с радостью кинулся и в перестройку, и в бизнес, надеясь применить здесь те управленческие навыки, которым обучался в Школе игротехника. Это отчасти получилось, моя консультационная фирма (благодаря знакомству с «главными» демократами) процветала, и два года я жил как «новый русский». Вместе с Владимиром Мау (ныне глава Академии народного хозяйства России) мы разработали программу приватизации для городского хозяйства Москвы, а вместе с Поповым я организовал игру для депутатов Моссовета. Но затем грянул август 91-го. В знаменательный день я вышел из своего офиса и увидел, как по Ленинскому проспекту идут танки. Я, конечно, для порядка позащищал Белый дом, но в душе принял решение – уехать в Израиль: хватит учить россиян жить.

Отношение к тогдашней методологии и игротехнике – самое позитивное. Никогда больше я не встречал такого количества блестящих, интеллектуальных и остроумных людей. Людей, которые при этом могли мыслить и действовать осмысленно, помогая в этом другим.

Кажется, совсем недавно я следил за дискуссией на тему: «Почему методологи проиграли перестройку»? Не скрою, я и сам так думал до недавнего времени. Ведь методология обладала таким мощным арсеналом – как такое сообщество могло проиграть так называемым демократам?! Тем более, что Попов заранее развернул будущий сценарий того, что случится в ходе рыночных и либеральных реформ. Признаться, полного ответа у меня и сейчас нет, но пришло осознание, что методологи не сидели сложа руки, а обучили навыкам мышления множество молодых людей по всему бывшему Союзу. И теперь есть надежда, что будущие лидеры России и СНГ смогут сделать то, что не удалось нашему поколению.

В Израиле мне для начала пришлось надолго переквалифицироваться из экономистов в журналисты. Затем я плавно перешел в стан политтехнологов и с 1996 г. участвовал во многих избирательных кампаниях. С 2004 г. я, как и многие методологи в России, перешел на педагогическую стезю и ныне преподаю в Сити-колледже в Тель-Авиве (эта школа бизнеса является представительством МЭСИ). Но главное: еще примерно в 2000 г. я вновь встретился с ОДИ и людьми, которые или прошли через игры ГП, или участвовали в играх других руководителей, в том числе ныне проживающие в Израиле известные методологи М. Рац и А. Казарновский, а также А. Березницкий, И. Фишман, О. Савельзон. Поскольку в Израиле по определению невозможен жанр классических ОДИ (более трех дней, когда можно неспешно рассуждать, вводить понятия и т.д.), то с Казарновским и Рацем мы после нескольких встреч расстались друзьями; чуть позже отошел О. Савельзон. Но вместе с Игорем Фишманом, Ароном Березницким и другими людьми, которые познакомились с играми уже в нашей версии, мы работаем уже несколько лет.

Игорь в 2000 г. разработал исследовательский метод под названием «Канон», состоящий из трех игр: деловой, ОД и олимпийской. Он основан на синтезе антропософии и методологии. Примерно в то же время эстонский философ А. Тоугу разработал метод интуитивой драмы, позволяющий визуализировать различные конфликтные факторы и находить пути их гармонизации. Оба исследователя соединили свои разработки, и интуитивная драма была включена в Канон (подробнее об этом подходе см. сайт в разделах Методология и Библиотека). После нескольких лет исследований и внутренних игр, с 2005 г. мы проводим игры для широкой аудитории, в том числе за пределами Израиля. В том же году мы учредили Ассоциацию «Совет цивилизаций», а при ней – Международный институт социальной инженерии и дизайна (МИСИД) с участием украинских и эстонских коллег.

За последнее время мы провели более 20-ти игр в Израиле, Эстонии, Литве и Украине на самые разные темы. Наиболее значимые – игра с экспертами русскоязычной общины Израиля на тему «Миссия еврейского народа и русскоязычной общины Израиля»; игра с представителями русскоязычной молодежи страны «Самоорганизация элиты русскоязычной молодежи Израиля»; международный семинар-игра «Школа мышления»; игра на тему «Стратегия партии “Наш дом Израиль (НДИ)” на выборах в Кнессет 17-го созыва» (благодаря выработанным на игре идеям партия, имевшая на тот момент, согласно опросам, всего 4 мандата, получила 11 и стала одной из ведущих в стране); серия из трех интуитивных драм в июле-августе по теме «Духовные причины арабо-израильского конфликта».

В настоящее время мы приступили к реализации нового проекта – созданию Школы молодых лидеров. Принцип обучения в ней будет сочетать передачу конвенциональных знаний и обучение, построенное на знании закономерностей духовного мира.

geopolak@mail.ru тел: 547-266893

Основные публикации:

Владимир Поляк. Израиль и Россия в 21 веке: Геополитика – геоэкономика – геокультура. Тель-Авив, 2004

Статьи и публикации на политические, экономические и культурологические темы в СМИ разных стран: российских (Московские новости, Коммерсант, Итоги), израильских (газеты Вести, МИГ), американских (Новое русское слово)

аналитические сайты и cursorinfo.co.il

Постоленко Ирина Геннадьевна (1959 г.р.)

В 1980 г. генерацию студентов-психологов первого курса МГУ И.И. Ильясов привел на Комиссию по логике, методологии и психологии мышления. В том сезоне на ее семинарах обсуждалась концепция формирования умственных действий П.Я. Гальперина. Георгий Петрович разбирал эксперименты С.Г.Якобсон и Н.И. Непомнящей. Для студентов первого курса – по делу: методологическое образование пошло параллельно с профессиональным.

За год до того на факультете вместе с Ильясовым начал работать О.С. Анисимов. Два мастера оттачивали на нас, склонных к экспериментам студентах, концепты «Формирования учебной деятельности» и «Метода работы с текстом – язык схематизированных изображений». Вокруг этой активности образовался студенческий семинар, он работал до 1987 г. Курсовые и дипломную работу я писала у А.А. Тюкова по теме «Психологические аспекты решения задач в группе». Тема и эксперимент собирали и классические для общей психологии представления о мышлении как решении задач, и методологическую по происхождению культуру проведения нормативно-деятельностного эксперимента.

Первая большая игра, в которой я участвовала (И-30 в Горьком), была на передачу ОДИ. По инерции студенческо-семинарского существования работала в группе исследователей К.Я. Вазиной вместе с Н.Г. Алексеевым и Г.А. Давыдовой. Георгий Петрович клеймил нас: «Интеллигенция, знаете, как все правильно, ничего не делаете»! Принадлежа к генерации той игры, уроки опыта выхода в действие извлекаю и сейчас.

Первая ОДИ условно нашего поколения и на базе рижского семинара состоялась в 1986 г. («Организация жизнедеятельности отряда МЖК-2», Рига, рук. И.В. Злотников, методолог О.С. Анисимов). С 88-го по приглашению Злотникова и рижского семинара (А. Вилцанс, М. Строжев, И. Рошкалне, Б. Ярнов и др.) жила и работала в Риге: во Всесоюзном научно-исследовательском проектно-конструкторском институте экономики, информации и автоматизированных систем управления рыбным хозяйством (Западный филиал ВНИЭРХ) был создан сектор методологии управления, где мы (Г. Кисвянцев, С. Зайчик, В. Кулаков, Д. Мацнев, И. Злотников, А. Жеглайтис, В. Воропинов и др.) разворачивали проблематику реорганизации предприятий, проводя управленческие сессии в форме ОДИ, я ими руководила с июня 1988 г. Одновременно в Риге шли семинары по логике, методологии, управлению, философии хозяйства; кроме того, мы участвовали в играх С. Попова и П. Щедровицкого по программе «Школа управления».

В том июне в Елгаве на заводе РАФ после конкурса и отбора (его успешно прошли С. Танцоров, Б. Журавлев и др.) начала работать группа игротехнической подготовки ММАС; руководил ею Тимофей Сергейцев, а основным предметом было методологическое освоение и проектирование ОДИ в рамках социального действия. Через полгода мы провели игру нового поколения по теме «Общественная сессия по комплексному анализу социально-экологической и историко-культурной ситуации района Плещеева озера» (Переславль-Залесский; рук. Рифат Шайхутдинов). В июне 1988 г. Тимофей, Рифат и я (как секретарь) создали Клуб руководителей ОДИ, раз в год проводя заседания с обсуждением методологических оснований и прагматических контекстов игры.

Для меня этот период проб и освоения ОДИ как социально-политического действия и проблематизации управления закончился управленческой сессией в форме ОДИ по теме «Анализ вариантов хозяйствования ПО “Сахалинрыбпром” в условиях зоны свободного предпринимательства» (Южно-Сахалинск, декабрь-90). Во время игры это объединение было расформировано, коллектив игры (со мной включительно) утратил дееспособность, а игра была закрыта без реализации программы.

По итогам рефлексии нашего (группы коллаборантов) методологического образования, опыта проведения ОДИ и сдвижек в прагматике мы осознали необходимость переорганизации работ. Концептуальные основания программы (представлены на школе ММАС по методологии, Омск, июль-90) содержали заявку на разработку методологии гуманитарных дисциплин. Ядром концепта, по моей оценке, стала практика самоопределения с ее дисциплинарным, экспериментальным и технологическим оснащением, исходящим из методологических принципов ОД игры. Организационно-практические следствия: выделена экспериментальная площадка (Технический лицей Елгавы, рук. А. Городинский – эксперимент в образовании 1990-91 гг.), разработана Российско-американская программа по конфликтологии (Санкт-Петербург, рук. Р. Шайхутдинов – экспериментальная программа по конфликтологии 1991-93 гг.), создан «Центр здоровья будущих поколений» (Казань, 1996-98 гг., рук. И. Валитов – экспериментальная программа по здоровью). Методологическое проектирование и разработки (экспериментальные серии работ) осуществлялись в тактах программы и координации работ на площадках (руководитель-методолог Т. Сергейцев).

На этом шаге ОД игра стала использоваться как экспериментальная установка контроля материализации-идеализации, артификации различных типов самоопределения и продуктивного переноса принципов в методологически организованное проектирование (проекты «Отделение конфликтологии на философском факультете Санкт-Петербургского университета», 1993-1999 гг., «Лаборатория гуманитарных технологий в региональном проектировании» в РосНИПИУрбанистики, 1999-2007 гг., и др.).

Второй раз игра бралась как предмет экспериментирования – экспериментальные двуязычные ОДИ «Тенденции глобальных изменений и перспективы советско-американского сотрудничества в области прикладных исследований, образования и подготовки в конфликтологии», Пулман, Университет штата Вашингтон, октябрь-91, «Университеты: анализ образовательного потенциала и поиск ресурсов развития», Санкт-Петербург, август-92, рук. обеими играми Т. Сергейцев. Результатом стали экспериментальные образцы ОДИ и версии достижимых эффектов игры.

Третий раз игра декомпозировалась в специализированные прагматические режимы (прогнозная сессия «Социальные последствия программы приватизации», рук. Т. Сергейцев, Верховный Совет РСФСР, Москва, февраль-92; прогнозная сессия «Безработица: анализ ситуации, прогноз, последствия», рук. Р. Шайхутдинов; Служба занятости, Санкт-Петербург, март-92; курс «Новые формы государственного управления. Проблемы становления» и тренинг «Переговоры и структурные изменения», рук. Т. Сергейцев и Р. Шайхутдинов, Санкт-Петербург, июль-92; ОДИ «Самоопределение как гуманитарная практика» и тренинг «Планирование жизни», рук. Т. Сергейцев, Казань, апрель-98). Результатом была диверсификация продуктов на концептуально-технологической базе ОДИ.

В 1993-96 гг. на базе отделения конфликтологии философского факультета СПбГУ совместно с факультетом социологии университета штата Вашингтон был развернут проект (Р. Шайхутдинов, Т. Сергейцев, Р. Хауэл и автор данного текста) исследования ОДИ с задачей сопоставительного анализа подходов – американского collaborativ problem solving и ОД игры. Проект включал рефлексию опыта участия и проведения игр в разных социокультурных средах, серию интервью с их руководителями (А. Буряк, А. Зинченко, Д. Куликов, Н. Алексеев и др.), мастерскую по сравнению методов ОДИ и public involvment (ведущие И. Постоленко и Д. Вильямс), совместную разработку курса «Современные методы коллективной организации постановки и решения проблем» для студентов-политологов Кораблестроительного университета (Р. Хауэл, И. Постоленко, Санкт-Петербург), анализ литературы об ОДИ на английском языке, серию семинаров на нашем отделении конфликтологии по методу ОД игры, публикацию итогов в Paper the Annual Meeting of the Rural Sociological Society (Robert E. Howell, Irina G. Postolenko, Dmitri M. Rabkine; august-95, Washington D.C.) и альманахе «Кентавр» («Организационно-деятельностная игра как метод совместного планирования и решения проблем в бывшем Советском Союзе», Р. Хауэлл, И. Постоленко, Д. Рабкин).

Начиная с 2000 г. я веду мастерскую по проектированию ОД игр, семинаров, тренингов (Ф. Александров, Е. Чернова, Д. Бахтурин, С. Боровиков, А. Громов, А. Слугин и др.) под общим именем «Бюро политического дизайна». Совместно с А.П. Буряком мы провели мастерскую «Анализ ОДИ как образовательной практики» в рамках летней школы ШКП-2 («Управление человеческими ресурсами. Этика. Проектирование массового тренинга», Подмосковье, июнь-2003), решая задачу реконструкции принципиальных схем и актуальной прагматики ОДИ для нового поколения осваивающих игру.

Я считаю ОДИ великим изобретением XX века и как член научного совета «Института развития им. Г.П. Щедровицкого» инициирую работы по формированию архива ОДИ, программы исследований и следующего такта ее освоения. Альтернатива тоже просматривается – развернуть по стране терапевтические группы под именем «общество анонимных игротехников».

Прохоров Андрей Иванович (1929-1989)

Андрей Иванович Прохоров не был членом ММК, не был методологом. Просто он был одним из тех людей, благодаря которым новое обретает свое место в социальной реальности. Чрезвычайная чувствительность к нестандартным идеям и людям, неустанное стремление помочь встать на ноги тем, чей талант не находит должной поддержки или наталкивается на сопротивление, организационная креативность – вот, пожалуй, то главное, что хочется вспомнить об этом человеке.

В 1984-1986 гг. лаборатория, которой он руководил (сначала в НИИ ОПП, а потом в только что созданном Институте управления и экономики народного образования АПН СССР), стала перестраиваться на методологическую работу в версии ММК и дальше уже существовала в этом качестве.

В 1988 г., когда Г.П. Щедровицкий остался без работы, АИ взял его в свою лабораторию. Поначалу Ученый совет Института забаллотировал его; возмущению АИ не было предела, и он все равно принял ГП – сначала на должность старшего инженера, для которой не нужно было одобрения Ученого совета, а потом настоял на повторном заседании совета, который на этот раз единодушно проголосовал «за». ГП проработал здесь около полугода – лаборатория до его прихода «уже» была методологической; видимо, не хотел «мешать»…

Родился А.И. Прохоров в Севастополе. Отец, военнослужащий, работал на руководящих должностях. В1944-46 гг. Андрей Иванович учился в Ленинградской военно-морской спецшколе (сначала в эвакуации), затем в Высшем военно-морском училище во Владивостоке, после окончания которого служил командиром группы торпедных катеров. Потом – Высшие специальные офицерские курсы по подготовке инженеров высшей квалификации при Всесоюзном заочном энергетическом институте.

Интересовался кибернетикой, бионикой, инженерной психологией, служил на научных должностях. С 1961 г. – заместитель председателя секции бионики и инженерной психологии Научно-технического общества им. А.С. Попова, тесно сотрудничал с академиком А.И. Бергом, председателем Научного совета по кибернетике АН СССР. В 1962 г. демобилизовался – заместитель начальника бюро Госкомитета по координации научно-исследовательских работ СССР, начальник лаборатории нейробионики в почтовом ящике (научный руководитель академик П.К. Анохин), работал в Госкомитете стандартов.

В 1966 г. снова призван в армию (капитан второго ранга) и работал в воинской части руководителем группы по инженерной психологии. Подготовил диссертацию на степень кандидата психологических наук, но защитить ее не пришлось. В 1970 г. А.И. Прохоров был исключен из партии «за грубейшее нарушение Устава КПСС, выразившееся в перепечатывании и распространении не разрешенных к опубликованию материалов». Этими «материалами» была книга А. Солженицына «Раковый корпус». Этот же «проступок» повлек за собой демобилизацию из армии без пенсии.

Так он остался без средств к существованию, «без погон», без партийного билета, что в те времена означало, пожалуй, крайнюю степень падения по социальной лестнице. Он не был диссидентом, борцом с советской властью. Очень переживал. (По словам вдовы, Натальи Викторовны, в то время он поддерживал одного изобретателя, который создал аппарат для определения по крови предракового состояния: «Раковый корпус» понадобился для более глубокого изучения психических особенностей онкологических больных).

В 1971 г. благодаря поддержке заместителя директора НИИ ОПП АПН СССР академика В.Д. Небылицына Андрей Иванович начал работать в этом Институте. Портрет Небылицына, трагически погибшего в авиакатастрофе, всегда висел в рабочем кабинете Прохорова.

Он верил в науку; на сегодняшнем языке мы назвали бы его предпринимателем – он считал, что психологические знания должны становиться товаром и продаваться. Он считал, что наука должна служить практике, а для этого нужны комплексные исследования и разработки. Считал, что нужно создавать полипрофессиональные коллективы, объединенные общей методологией. И свои взгляды превращал в реальность.

В НИИ ОПП он организовал хоздоговорные работы с автотранспортными предприятиями. Перед уходом на пенсию директор института А.А. Смирнов подписал приказ о создании лаборатории прикладных проблем на время выполнения хоздоговорных работ, назначив ее заведующим Прохорова. Так в 1972 г. была создана уникальная лаборатория, где под «зонтиком» Института психологии собрались разные профессионалы –психологи, экономисты, физики, инженеры и пр. Общая методологическая платформа «собиралась» из работ по кибернетике, инженерной психологии и взглядов Побиска Георгиевича Кузнецова. Все это скорее напоминало некоторый микст, но сама «платформа» не была застывшей, она складывалась на обсуждениях конкретных заказов, по ходу хоздоговорных работ, на многочисленных семинарах.

Андрей Иванович не уставал учиться сам и постоянно организовывал обучение сотрудников. Я пришла в лабораторию в 1974 г. На моей памяти в лаборатории курсы лекций читали П.Г. Кузнецов, Л.Н Собчик, Л.П. Розова, В.Б. Ольшанский и др. Теоретико-методологические обсуждения формировали разные направления работ.

Дружба и сотрудничество с Побиском Кузнецовым сделали управленческую проблематику ведущей в лаборатории прикладных проблем, в 70-е – начале 80-х Кузнецов был ее идеологом. Это человек уникальных способностей и драматической судьбы: 10 лет сталинских лагерей, самообразование, трудный путь в науку, интереснейшие разработки по управленческим технологиям и признание в 60-е годы, в 1970-м – разгон лаборатории, которой он тогда руководил, исключение из партии, психиатрическая клиника, положение безработного… В лаборатории Прохорова «энергетический» подход Кузнецова реализовался в формах комплексных исследований предприятий с участием разных профессиональных позиций и ориентацией на поиск механизмов повышения эффективности деятельности. Были и другие направления работ: психодиагностика и составление психологических портретов управленцев, социологические обследования предприятий и пр.

В 70-е годы в стране стала интенсивно развиваться психология управления, Андрей Иванович увидел в ней некоторую рамку, которая объединяла разные направления деятельности лаборатории. Он организовывал переводы работ западных авторов по этой проблематике, устраивал научно-практические семинары и конференции, взаимодействовал с ведущими специалистами страны.

Вообще, существование этой лаборатории было достаточно проблематичным и в каком-то смысле одиозным: здесь занимались проблемами, выбивающимися из тематики Института; сотрудники, поскольку работали по хоздоговорам, получали зарплату выше, чем в других подразделениях, на лабораторию смотрели «косо»; при этом в самом коллективе кое-кто предъявлял Андрею Ивановичу претензии в отсутствии «научности». Он же делал ставку на тех, кого принимал на работу, и создавал для нас максимально благоприятные условия. Я это расценивала как большую удачу (по крайней мере, когда «нашла» ММК), но часть людей испытывала от этого дискомфорт. Было много организационных пертурбаций: лабораторию периодически собирались закрывать, потом она переросла в отдел, состоящий из нескольких лабораторий, занимавшихся хоздоговорными работами; Прохорова то назначали зав. отделом, то низводили до руководителя группы и пр.

В 1981 г. я познакомилась с ГП, и через год поняла, что мне трудно совмещать основную работу и такое «хобби», как ММК. Хотелось это как-то соединить, поскольку темы, которыми приходилось заниматься, следовало, как мне казалось, прорабатывать в СМД парадигме. Мне было тесно в «энергетическом» подходе П. Кузнецова (в 1974 г. он был фактическим руководителем моей дипломной работы). Поначалу Прохоров довольно негативно относился к ГП, зная о нем понаслышке и, видимо, почуяв в нем соперника Побиска. Однажды на заседании нашей лаборатории на ул. Герцена Андрей Иванович организовал настоящий «ринг»: для обсуждения какой-то темы он пригласил Кузнецова и ГП. Тему не помню, но «битва титанов» запечатлелась как событие незабываемое.

Потом были встречи АИ и ГП на разного рода семинарах и конференциях. АИ проводил много подобных мероприятий, издавал сборники, для участия в которых стал приглашать ГП. Периодически мне приходилось просить Прохорова отпускать меня на игры. Сначала он делал это неохотно, но постепенно ситуация менялась. В 1984 г. в лаборатории стали работать Г. Александрова, Д. Дмитриев, Ю. Василевский, мы организовали свою методологическую группу: обсуждали разные темы, пытаясь соотнести то, что осваивали в методологии, с «производственной» работой. Радикальный поворот произошел в том же 1984 г., когда у нас на грани срыва оказалась разработка «Общеотраслевых методических материалов по учету психологических факторов при работе органов управления министерств (ведомств) и предприятий в условиях ОАСУ и АСУП» по заказу Госкомитета СССР по науке и технике (ГКНТ СССР). Я предложила Андрею Ивановичу превратить ситуацию возникших с этой темой затруднений в предмет рефлексии, а соответствующий анализ и разработанные на его основе проектные предложения представить в качестве отчета. Работа была сделана и принята заказчиком. Методологическая работа в лаборатории оказалась «легализованной».

В 1985 г. Прохоров защитил кандидатскую диссертацию, в 1981-м был восстановлен в партии. Он неоднократно предлагал ГП помочь ему в восстановлении в КПСС (поскольку обладал достаточно обширными связями), тот отказывался. Не будучи диссидентом и не подвергая сомнению партийные постулаты, он в то же время своей активностью и здравым смыслом, уверенностью в практичности науки и вообще мышления выбивался из тех правил игры, которыми была обустроена официальная наука и партийная бюрократия.

В 1986 г. лабораторию перевели в Институт управления и экономики народного образования, и она стала пополняться людьми, имеющими отношение к Методологическому кружку: Ю. Громыко, Л. Алексеева, О. Глазунова, И. Назарова, А. Пинский, С. Табачникова. В том же году Ю. Громыко провел первую игру, а дальше игры, семинары, методологические разработки постепенно становились основной формой работы, новички (Е. Иванова, А. Лазарев, Е. Самсонова, И. Оборин) подключались к этим процессам. Управленческая проблематика сосредоточилась на идее перестройки управленческого механизма, направленной на обеспечение развития образования. Содержательным лидером был Ю. Громыко, который и возглавил лабораторию после смерти Прохорова.

… Тем, что и я стала проводить свои (как руководитель) ОДИ, я обязана Андрею Ивановичу – он «заставил» меня это сделать, дал тот необходимый пинок, без которого, видимо, я на это не решилась бы.

Он был из тех людей, кто «жил и жизнь давал другим». Он верил в тех, с кем работал и дружил, и старался создать условия для реализации способностей людей, в которых верил. И, думаю, найдется немало тех, кто вспоминает его с благодарностью.

И еще: наверное, он немного не дожил до «своего» времени. Его организаторский талант натыкался на ограничения, которые сегодня уже кажутся нереальными.

Л.М. Карнозова

Роткирх Анна (1966 г.р.)

С методологией я познакомилась благодаря Матвею Хромченко, другу моих родителей. Шел 87-й год, я училась на факультете общественных наук Хельсинского университета, а в Москву приехала, чтобы познакомиться с перестроечными процессами. И в один из дней Матвей привел меня на семинар Петра Щедровицкого, посвященный экологическим проблемам.

Незадолго до этого Петр Георгиевич провел игру с Детской экологической станцией в г. Пущино, и я хорошо помню его слова о том, что в экологическом мышлении речь не идет о защите природы, – в те годы это был совершенно свежий и радикальный тезис. Через несколько дней я пришла на семинар Георгия Петровича, который только что вернулся с очередной своей ОДИ и обсуждал этот опыт. Его взгляд и стиль коммуникации – сильнейшее впечатление, оставшееся со мной на всю жизнь. Я всегда завидовала математикам, их умению сжато говорить об абстрактных принципах. B дискурсе ГП была та же интенсивность, но речь шла об обществе!

Весной 1988 г. я прилетела в Ялту с тем, чтобы участвовать в ОД игре – это был конкурс и выборы директора пионерлагеря «Артек», – которую проводили Сергей Попов и Петр Щедровицкий. Местное руководство сильно испугалось меня: иностранная журналистка!.. Поэтому меня допустили на общее заседание только в последние дни, когда новичок уже не мог войти в игровой процесс. Зато хорошо помню, как мы гуляли в цветущем саду с Мариной Щедровицкой и обсуждали положение женщин в методологическом обществе и вообще в России. Марина утверждала – как, по-моему, и все методологи, – что «мыследеятельность может быть только у одного члена семьи». Мне это показалось странным: почему этот один человек должен быть именно мужчиной? (Позже возникли методологические пары, например, Флямер и Либоракина, что сделало такое утверждение сомнительным).

В следующие 3-5 лет я участвовала в ОД играх разных методологов, общалась с разными методологами, подробно читала «Вопросы методологии» и «Кентавр» (их присылал в Финляндию Матвей Хромченко). Подружилась с Всеволодом Авксентьевым, Александром Ковригой, Сергеем Котельниковым, еще глубже – с Татьяной Ковалевой и Мариной Либоракиной, с которыми у нас в 90-е годы были и профессиональные контакты, то есть, в моем случае, научные проекты.

В 91-м году мне удалось организовать посещение Георгием Петровичем Финляндии с проведением его первого вне Советского Союза семинара. Это мероприятие прошло в форме диалога между ним и финскими исследователями (пригласившая сторона – финское Футурологическое общество). Аудитория была заполнена до отказа, на встречу с ГП пришло около ста человек – ученых, чиновников, консультантов,– семинар получился интенсивным и успешным. Хотя диалога не было, так как в первой лекции ГП решил рассказать историю ММК и позже не стал комментировать выступления финских коллег. Все доклады, прозвучавшие на семинаре, включая текст ГП о развитии ОД игр, опубликован на финском языке в журнале «Футура», № 3, 1991 г.

Как я понимаю, поездка ГП (его сопровождали Г.А. Давыдова и М.С. Хромченко) прошла вполне успешно. Кроме Хельсинки, мы были в Тампере, где он встречался с финскими социологами. Помню его удивление гостиничным завтракам, где все продукты были в пакетиках: пакетик с маслом, пакетик с вареньем, пакетик с сыром… По этому поводу ГП пошутил в том смысле, что это очень методологический подход к организации утренней еды. Еще помню, как моя мама, Кристина Роткирх, принимая русских гостей у себя дома, так же почти в шутку сказала, что сейчас, то есть в 91-м году, лишь немногие западные люди считают возможным учиться у Советского Союза общественному планированию. Поначалу меня рассердило это высказывание мамы. Позже я поняла, что таким образом она объяснила, почему разработки ММК и в частности ОДИ не приживаются в западном мире: практически успешных примеров действительно слишком мало.

После семинара ГП в Финляндию несколько раз приезжал Петр Щедровицкий. Он провел семинар в Техническом университете в Хельсинки, в Тампере беседовал с социологами, один из них, профессор Эркки Кауконен участвовал в игре на тему развития университета (1993 г.). Также приезжали в Финляндию Людмила Карнозова, Марина Либоракина и Татьяна Ковалева. Финским коллегам было интересно дискутировать с российскими гостями, но серьезных проектов, затрагивающих методологическую проблематику, насколько мне известно, организовать не удалось.

Сама я защитила магистерскую диссертацию по ОДИ и методологическому движению по материалам игры Петра Щедровицкого в Минске по образованию, а также с опорой на наследие Льва Выготского и разработки российской деятельностной психологии; в диссертации обсуждается деятельностный подход, история ММК и развитие игрового движения, описаны структура и ход ОД игры, проведен анализ заключительного доклада П.Г. Щедровицкого.

Бывая в Финляндии, Петр Георгиевич всегда настаивал на том, чтобы я самоопределилась «по отношению к тому, что происходит в стране и Северной Европе». Этого сделать я не смогла, но была – и остаюсь – благодарна ему за то, что хотя бы научилась ставить перед собой такой вопрос.

Лучшей для меня и самой важной была ОДИ по образованию, если не ошибаюсь, весной 1993 г. После нее была странная «семейная» игра Школы культурной политики. Я хотела поступить в ШКП, но мне предпочли сразу дать диплом о ее окончании, что было, конечно, вежливым отказом. И, наверное, правильным решением с точки зрения Петра Щедровицкого. То, что я – как личность и как финка – могла получить от методологии и дать ей, я уже получила и дала. Но в тот момент я с ужасом осознала, что у меня теперь уже нет Учителя, и со всеми моими проблемами мне надо справляться самой. (В Хельсинском университете учителя с большой буквы у меня не было).

Что же дала мне методология?

Я не методолог, я типичный исследователь, работаю в рамке понимания, по методологическим схемам не работаю, за исключением схемы программирования. Некоторые принципы мне стали близки и важны, в основном это из лекций Петра Георгиевича:

– о природе мышления, его отличии от языка и знания;

– о разных видах деятельности;

– о том, как часто люди не понимают, что они делают;

– о том, что сложнее освободиться от деятельности, чем войти в нее;

– о том, что не стоит бояться (вообще), что типичные переживания интеллектуалов часто малопродуктивны.

Еще более ценное приобретение – люди, с которыми я познакомилась, и то глубокое понимание советского и российского общества, которое я получила на ОД играх.

Думаю, что мышление по содержанию – намного более личное дело, чем считается в СМД методологии. Мысли, мотивация, чувства – это все разные, но взаимосвязанные вещи.

Недавно читала, что у некоторых обезьян в принципе довольно широкие когнитивные способности (они могут научиться считать, заучивать слова, пользоваться орудиями). Им не хватает только человеческого любопытства, но именно оно или нечто на него похожее – часто нерациональная, бессознательная мотивация играет (sic) важнейшую роль в мышлении и деятельности.

В настоящее время я доцент факультета общественных наук Хельсинского университета по социальной политике и женским (гендерным) исследованиям, старший научный сотрудник Института исследований семьи и населения Федерации семьи (Хельсинки, Финляндия)

Публикации (по методологическим темам):

- 'The playing '80s – Russian activity games.' In Danny Saunders, Fred Percival and Matti Vartiainen (eds): The Simulation and Gaming Yearbook Volume 4: Games and Simulations to Enhance Quality Learning, 34-40. London: Kogan Page, 1996.

- Rotkirch, Anna. Att spela med verksamhet. Om Moskvas metodologiska cirkels verksamhetstori och spelmetod. (Playing with activity. On the activity theory and game method of the Moscow methodological circle.) MA diss. Dept of Social Policy, University of Helsinki, 1993..

- The Man Question. Loves and Lives in Late 20th Century Russia. Doctoral
dissertation, Department of Social Policy, University of Helsinki.

Рывкин Александр Аронович (1948 г.р.)

Став в 1981 г. директором московской школы, я мало что знал о ММК. И если откровенно, не больно думал о развитии этого института системы – все мои «потуги» были сосредоточены на поддержании его функциональности. И только лет через пять соотношение способов существования действительности как функционирующей и развивающей с позиции прожитого опыта стали волновать меня серьезно. Вот тогда и возникло имя Г.П. Щедровицкого. Все мои попытки увидеть его и услышать не следует считать успешными: очень быстро понял пропасть собственной неготовности следовать его мыслительной деятельности. Интуиция подсказывала искать контакты и учиться у тех, кто рядом: так я познакомился с П.Г. Щедровицким в Пущино, слушал его лекции, общался с коллегами и «молодыми волками» Школы культурной политики, одним словом, образовывался.

В конце 80-х в нашей школе сложилась первая серьезная команда, нацеленная на преобразовательскую деятельность, и впервые здесь появились методологи: мы проектировали социально-педагогический комплекс как локальную единицу педагогической практики. Первую игру с учителями школы проводили молодые, но очень амбициозные молодые люди (С. Краснов и Р. Каменский), ее апофеозом стало появление на заключительном пленуме их учителя Н.Г. Алексеева. Встреча с Никитой Глебовичем во многом предопределила наши дальнейшие привязанности к способам проектирования образовательных ситуаций.

А уже в 1991-93 гг., только-только «понюхав пороху», мы кинулись к распространению полученного опыта. Выражался он не только в навыках проектной управленческой деятельности, но и в попытках включения формата ОДИ в детскую среду. Была разработана даже концепция, получившая название «Интегративная игротехника». Череда игр в Челябинске, Йошкар-Оле, Когалыме, Дружковке и, наконец, Тирасполе в значительной степени закалили команду (Е. Ефремов, Д. Кулик, В. Редюхин, Н. Долгополов, М. Кряхтунов, П. Мейтув и др.), дали материал для долгой, но полезной рефлексии случившегося опыта.

Кроме того, в 1992 г., набравшись «окаянства», мы предприняли небезуспешную попытку воспроизводства методологических кадров для общего образования. В бывшем тогда Институте молодежи на факультете социальной работы была открыта уникальная специализация «Социально-педагогическое проектирование и консультирование». Кроме собственных сил, на короткое время к обучению привлекался и П.Г. Щедровицкий. Просуществовала специализация до 1997 г., осуществлено два выпуска, до сих пор в нашей школе трудятся несколько выпускников.

В середине 90-х мне посчастливилось близко пообщаться с несколькими учениками ГП (О.С. Анисимов, А.А. Веселов, Ю.В. Громыко). Это были разные по жанру коммуникации, но, что очевидно, – серьезно продвигающие мои профессиональные позиции. Произошло переформирование команды, изменилось ее место в школе – возникла служба социально-педагогического проектирования. У выпускников Института молодежи появились новые наставники, к Е.Н. Ефремову добавились И.Г. Назарова, Т.М. и А.Ю. Губановы.

Однако веховым следует считать наше близкое знакомство с В.А. Жегалиным и его супругой З.Т. Ивановой в 1997 г. В дальнейшем это вылилось в очень близкую дружбу и сотрудничество. За пять лет продуктивнейшей работы удалось создать проект школы будущего – «Школы мышления», разработать уникальные форматы мыследеятельностной педагогики – детско-взрослую академию «Окно в будущее» – и образовательную сессию как культурный образец мышления и деятельности. В настоящее время это успешно реализуется в нашем Центре образования, находит своих сторонников в Москве (экспериментальная и инновационная сеть по МД педагогике) и в регионах России.

Для меня Владимир Александрович стал не только проводником в теоретических осмыслениях идей Г.П. Щедровицкого, но и человеком, задающим нравственные границы профессиональной деятельности педагога. Из памяти это уйти не может.

И еще один штрих. СМД подход, используемый нами в работе по пониманию текстов, нашел свой отклик и в творчестве известного поэта и драматурга Е.Ф. Сабурова. Посмотрев на некоторые наши игровые «экзерсисы» (в 1999 г. нам удалось затащить его на одну из академий), Евгений Федорович «заболел педагогикой». Мы были осчастливлены не только его пьесами для детско-взрослой академии и нашего профессионального театра – он стал еще и идеологическим «вождем» разработок в области понимания художественных произведений, особенно это относится к отечественной литературе ХХ века.

Сааков Виталий Вадимович (1953 г.р.)

Есть ли смысл, ориентируясь на название сборника, примеривать свое лицо к ММК? Правильней примерять его лицо к своему – я от этого, несомненно, выигрываю. Факт, что ММК стал частью моей биографии: я себя уже не знаю без него и событий, с ним связанных. Уже не пойму себя вне Школы ММК, не буду признавать себя, не обнаруживая в себе «штрихи» ГП и Олега Игоревича Генисаретского, Виктора Петровича Литвинова, Сергея Андреевича Семина… Не очерчу былой дружественный круг без Лены Ланганс, Юры Луковенко, Олега Исаева, Максима Отставнова… Ведь мало сказать – из песни слов не выбросить. Здесь, как говорится, совсем другая песня.

В 1987 г. на И-54 в Харькове Марк Меерович сказал мне, что верил во встречу на игре. А ведь до этого мы вместе учились в аспирантуре МАрхИ. Методологических «подозрений» он у меня не вызвал. Благодаря стараниям Марка я внимал в аспирантском клубе Александру Гербертовичу Раппапорту. И его я «не заподозрил». В студенчестве и в аспирантуре дорожил плотными контактами с А. Ермолаевым – также участником проектных семинаров Георгия Петровича и другом Олега Игоревича. А до аспирантуры – знакомство с другими архитекторами, втянутыми в орбиту ММК. Мало того, моя тетка, московский редактор и журналист Галина Сорокина, знала старшего и младшего Щедровицких. Цепко же держала меня земля обетованная – дизайн и архитектура.

Чтобы состоялась Встреча с Кружком, стоило из Москвы уехать и оказаться в регионе: ММК в то время уже их строил и развивал (так вовлекая в свой оборот неофитов). Для Ульяновской области у ГП была заготовлена серия из десятка игр. В 1986 г. эту серию открыл Б. Сазонов. Следующую игру в начале 87-го проводил А. Зинченко, я на нее был рекрутирован, и решение о дальнейшей моей судьбе было бесповоротным. Три месяца «методологической музыки» из магнитофона (записей игр и семинаров ГП) – и я в Харькове на игре у «самого Щедровицкого»! Дальше требовалось единственное – как можно больше быть рядом с Георгием Петровичем. Поэтому незамедлительно организую лабораторию, складываю городской семинар, избираю игротехнику и, в конце концов, создаю ульяновские совещания по эпистемологии. Ни много ни мало, началась новая организация и периодизация жизни.

Не буду скромничать, ГП меня отметил и в дальнейшем «во мне» участвовал. В Калининграде, на И-60, он лично впустил меня в неприступную гостиницу с игротехниками, в начале 90-х в Сургуте при проектировании Сети методологических лабораторий включил в сеть уже существующую мою лабораторию, а чуть позже в Тольятти настоял на введении в штат проектно-исследовательского центра академии.

Итак, я «вошел в ММК» через игротехническое движение, идущее от игр ГП. А мог бы и от игр С. Попова. Если бы в 1988 г. я не смог внятно сформулировать для ГП смысл дальнейшего продолжения игровой серии для Ульяновска, то просто транслировал бы Попову объединенный заказ ЦК и Обкома ВЛКСМ на вполне перестроечную игру союзного масштаба. Это был специфический этап – игры-как-машины. В конце 80-х они планомерно и неотвратимо прокачивали через себя страну. А Сергей Валентинович умел это, но от его жерновов я уклонился. ГП при этом напоминал: игротехник – солдат перестройки (в том смысле, что ему не выжить), добавляя в мой адрес – оловянный солдатик, и, бывало, грозил разбить очки интеллигенту. А уж солдатом игры, не смотря ни на какие риски, я быть старался. На Обнинской И-81 главный «виновник» игры – изобретатель очередной схемы преобразования энергии – работал в моей группе. На меня пришлась значительная тяжесть экспертизы-разоблачения. Изобретатель не находил себе места и сулил игротехнику такое, что впору было обращаться к программе защиты свидетелей.

Но было с кого брать пример. ГП был средоточием и двигателем не только игры, но и всего обозримого мной круга значимых событий и ситуаций. А главный нерв составляли для меня его методологические консультации и лекции. «Посещенные» прирастали расшифровками «упущенных», ксерокопиями его статей, пересказами. Книжные полки полнились текстами игр и литературой, рекомендованной игротехнику (ходил такой хрестоматийный список). Все, сказанное ГП, воспринималось адресованным к себе лично, персональным указанием на место в деланье истории. В Ульяновской И-71 я пережил это сполна. Во многом, наверное, благодаря той мере ответственности, которую предполагала подготовка и организация большой игры. «Оставалось» осознать, во что я оказался ввергнутым, – со мной имела дело Методология.

Методология-в-игре вела меня через темы инженерии и техники, образования и педагогики, проектирования и исследования. Результаты откладывались в проводимых семинарах, играх, в интеллектуальных и организационных опытах. Все это требовало освоения методологической действительности. Результаты освоения во многом оказались, к счастью-несчастью, предопределены способностью, унаследованной от родителей (художника и словесника) и приобретенной в обучении (архитектуре и дизайну). Состояла она во владении средствами изображения и выражения. Функция представления, стимулировавшаяся игрой и семинарами, рано или поздно должна была трансформировать «родовую» способность в техническую – в схематизацию. При этом необходимо отдать должное: Юра Луковенко был педантичным критиком логического уклона моего схематизирования, Максим Отставнов поставлял интеллектуальную операторику, Лена Ланганс контролировала ясность и прозрачность смысла, Вдадимир Никитин сулил в будущем конвертирование этой графики во всевозможные «капиталы». А Сергей Семин время от времени устраивал моей схематизации экзамены-экзекуции, из которых я с бесспорным успехом сдал всего лишь один.

Методология-как-схематизация поставила меня перед двумя направлениями работ: схематизацией понятий и знаний. Пусть я не витязь, но это было распутье. А тем временем Методология и ГП простирали историю Кружка в будущее: этап ОДИ должно было завершить и начать следующий – СМД Эпистемологии. Я рискнул, и ГП принял предложение о превращении намеченных для Ульяновска игр по проблематике знания (вынашиваемую им с 70-х тему пространства и времени) в эпистемологические совещания. Тогда казалось – вот оно и есть то самое. Теперь, вглядываясь в прошлое, я вижу, куда и когда опоздал с совещаниями. Состояние здоровья ГП позволило ему работать на двух из четырех. Первому он задал старт и стандарт работ (ульяновцы на первом совещании признавались, что видят в ГП своего великого земляка). Другое он уже «только» контролировал.

Да, фундамент ГП заложил. И добротный. Другое дело, что на нем не выстроено. Моя ошибка – совещания приобрели форму рефлексивной остановки работ Сети методологических лабораторий, она использовала их для «тыловых маневров и упражнений» к предстоящим мероприятиям. Распад СМЛ лишил совещания и этой функции. А изоляция Сети и фактический ее уход из методологического сообщества поставил совещания перед перспективой маргинализации. Оставалось только свернуть их в форму индивидуальной теоретической работы и во фрагменты «знаниевых практик» (экстремальной педагогики, культурного предприятия, ориентированных сред, культурного ландшафта).

Я уже сполз почти к мемуарному, то бишь старческому и брюзгливому, стилю изложения, настало время остановиться. Упомяну только несомненные для себя достижения: программа IV Семинара-совещания по эпистемологии, ряд небольших текстов по экстремальной педагогике («Тезисы к понятию», «Психика и знаки», «Принцип маргинальности», «Против диагностики»), схема логико-эпистемологического дискурса. Другое и разное можно найти на сайте лаборатории www.priss-laboratory.net.ru.

Саркисян Тигран Суренович (1960 г.р.)

Импульсом для моего присоединения к игровому движению стало участие в двух ОДИ, проведенных Г.П. Щедровицким в 1989 г. в Цахкадзоре и в Паланге, посвященных вопросам создания свободных экономических зон.

В тот период я (кандидат экономических наук) был старшим научным сотрудником НИИ экономики и планирования при Госплане Армянской ССР, возглавлял Республиканский совет молодых ученых и специалистов.

Участие в играх и последовавшее за этим переосмысление для себя вопросов самоопределения и непосредственного участия в бурно развивающихся в стране процессах привело меня к активному участию в политической жизни, выбору деятельностной позиции оргуправленца. В период 1989-91 гг. я организовал ряд открытых семинаров, посвященных, в основном, вопросам стратегии и тактики экономических реформ в Армении. В то же время я координировал работу постоянно действующего семинара по теме «Проблемы экономических реформ».

Одновременно я включился в выборный процесс в Верховный Совет республики в качестве кандидата. Необходимо отметить, что это были первые выборы, проведенные в демократической обстановке всенародного участия и энтузиазма и в условиях жесткой борьбы конкурентов.

В 1990-1995 гг. я как депутат Верховного Совета был избран председателем Постоянной комиссии Национального Собрания по бюджетным и финансово-кредитным вопросам. Этот период работы был связан с принятием основного пакета экономических законов в условиях становления государственности, гиперинфляции, разрухи, голода, транспортной и энергетической блокады. Естественно, что объем и ритм работы не позволяли мне участвовать в играх, несмотря на желание. Отдельные попытки возобновления и активизации игрового движения в Армении в этот период, осуществленные вместе с единомышленниками и энтузиастами движения, к успеху, к сожалению, не привели.

Однако накопленный в первых играх деятельностный потенциал продолжал давать о себе знать. В 1995 году мною был основан Институт общественных исследований переходного периода, который в то время являлся основным оппонентом реализуемых властями социально-экономических концепций. В том же году я участвовал в создании Ассоциации банков Армении. В 1998 г. в связи с кардинальным изменением политической ситуации в стране мне было предложено занять пост Председателя Центрального банка Армении, который и возглавляю по сей день.

С того времени и по настоящий момент мне удалось организовать открытый, постоянно действующий семинар, посвященный вопросам развития Армении и ее места в глобальном мире. В этом семинаре участвуют и те, кто был вовлечен в игровое движение после игры 1989 г., проведенной в Армении Г.П. Щедровицким, и другие представители армянской интеллигенции, которых волнует будущее страны.

Начиная с 2000 г. мне наконец удалось осуществить давно задуманный проект по возрождению в Армении игрового движения путем организации, в качестве заказчика, регулярно (ежегодно) проводимых игр, с привлечением лучших команд России.

С конца 2004 г. был задуман и уже реализуется новый проект по вовлечению молодого поколения в игровое движение в Армении. В 2005 г., при поддержке российской Школы культурной политики, был проведен цикл семинаров-лекций для молодежи по проблематике развития и методологии мышления, что, на мой взгляд, будет способствовать расширению круга участников и обеспечит преемственность поколений в игровом движении в Армении.

В настоящее время я с оптимизмом смотрю на будущее игрового движения в Армении, которому я как носитель идей Г.П. Щедровицкого буду всегда и всемерно способствовать.

Сенкевич Виктор Сергеевич (1943 г.р.)

Родился в семье военнослужащего, которая изъездила всю страну: школу я закончил в Тбилиси, политехнический институт (по специальности «Технология машиностроения, металлорежущие станки и инструменты») – в Караганде (1967), после чего мне было предложено стать преподавателем кафедры «Экономики и организации производства». Следующей вехой стала статья в журнале «Изобретатель и рационализатор» (1971) о проводимых еще в 30-40-х годах в нашей стране деловых производственных играх под руководством М.М. Бирштейн. После встречи с Марией Мироновной в Ленинграде я стал апологетом деловых игр. В 1975 г., защитив диссертацию в Московском институте управления им. С. Орджоникидзе (1975), трудоустроился в ИПК Минсредмаша в Обнинске.

Методологическим движением я был захвачен в 1984 г. на проводимой в Пущино ОД игре (И-37) «Проектирование вуза нового типа». Поведение игроков, работа игротехников, методологов и, конечно, Георгий Петрович Щедровицкий основательно встряхнули мои представления о системе образования и мышлении, о содержательном отношении специалистов и «профессионалов» к своему делу, в том числе о сущности деловых и «деловых» игр и …

Короче, вляпался… в круг принципиально нового – и надо было, так я решил, это осмысливать, понимать и «добывать оружие» в ходе борьбы. Главный инструмент освоения и развития – шевелись, рефлектируй, продвигайся. Конечно, мне очень повезло. В Обнинске более шести лет вели семинары по методологии науки сам ГП и Сергей Валентинович Наумов, так что я, преподавая в нашем ИПК, начал реализовывать идеологию СМД подхода, проводя ОД игры в учебном процессе, тем более что после пущинской И-37 продолжал, когда появлялась возможность, участвовать в больших играх Георгия Петровича (в четырех из восьми игр был игротехником), а также П.Г. Щедровицкого, С.В. Попова и С.В. Наумова.

Между прочим, после проведения нашей первой ОДИ и выступления по ее итогам на внутриинститутском научном семинаре, где возникла конфликтная ситуация в связи с демонстрацией некоторых игровых действий, нам было категорически запрещено проведение ОД игр. Несмотря на это, мы нелегально провели еще три игры, приглашая на заключительную рефлексию руководство института. В результате был утвержден статус ОДИ, позиции по ним были введены в нормативные документы, а на большие игры руководство кафедры направило трех своих сотрудников. Более того, на межотраслевой тематической выставке оборонных отраслей промышленности наш институт представил экспозицию «ОДИ – новая форма повышения квалификации»!..

С 1985 г. на базе нашего ЦИПК было проведено более ста ОД игр с руководителями и специалистами атомной отрасли, в том числе непосредственно на предприятиях не только атомной, но и других отраслей народного хозяйства (из них восемь – по городским и областным проблемам). Основная тематика проведенных игр:

– разработка концепций и программ перевода предприятий и их подразделений на новые условия хозяйствования, хозяйственный расчет и самофинансирование;

– разработка проектов развития комбинатов, их подразделений (основного, ремонтного, энергоремонтного производства, материально-технического обеспечения предприятия, планово-экономической службы, службы подготовки кадров, резерва, СТК), проектно-конструкторского отдела организации, института повышения квалификации, системы экономического